✧ МАДАМ ФЬОРИ

(Книга первая, глава 5)

interval— Он ничего не знает о Шамброль, он ничего не знает о мадам Фьори, — твердил я как заклинание, мчась на своем Крайслере в сторону поместья Сан-Вердье.
intervalНавигатор помогал избегать пробок, а перед глазами вместо дороги продолжали мелькать картины моего неожиданного побега. Успев сгрести с полукруглого столика в прихожей свой паспорт, Татьянин портсигар и ключи от машины, я выскочил из квартиры и бросился к старинной металлической двери лифта, вдавив в щиток кнопку вызова и даже не соображая, что кабина стоит передо мной: с того момента, как на ней поднялся на этаж Жорес, ее не вызывали. Сам Жорес показался в этот момент в светящемся уютным золотым светом прямоугольнике моей — теперь уже не моей — квартиры. Он кинулся в мою сторону в тот самый момент, когда я, увидев сквозь металлическую сетку кабину лифта, рванул на себя железную дверь. Дверь с неожиданной легкостью распахнулась мне навстречу, бронзовая ручка выскользнула из моей вспотевшей ладони, и именно это спасло меня: старинная дверь шахты со всей силой вмазалась металлической рамой в бросающегося на меня Жореса. Тот не удержался на ногах и отлетел в сторону, упав на порожек возле входа в квартиру. Я же вскочил в кабину лифта. Как видно, судьба вознамерилась помочь мне в мелочах, стоивших теперь жизни и свободы, ибо металлическая дверь шахты, распахнувшись до предела и отбросив в сторону комиссара полиции, отпружинила назад и с силой захлопнулась. Теперь оставалось лишь захлопнуть деревянные створки кабины и нажать кнопку на щитке. В этот момент я сорвал джек-пот: автоматически нажав на самую нижнюю кнопку, я отправил кабину не на основной этаж, где был выход на улицу, а в подземный уровень, где располагался гараж. Моя удача заключалась в том, что до основного этажа можно было добраться по извивающейся вокруг шахты лифта лестнице, по которой Жорес тут же бросился вниз; а вот в подземный уровень проникают лишь на лифте. Жорес, сбежавший по лестнице на первый этаж, может сколько угодно метать громы и молнии, но ему не удастся дождаться лифта, чтобы продолжить погоню, ибо спустившись в подземный этаж, я попросту не захлопнул дверь. Вернее, я захлопнул ее — вновь чисто автоматически, при этом грохнув ею так, что задрожал весь дом… Именно из-за этого захлопывания «с грохотом» в нашем доме почти каждый день происходили скандалы. Торопящиеся к своим машинам жильцы имели обыкновение отправлять дверь в проем хорошим пинком, отчего дверной электрический замок со временем пришел в негодность. И теперь влетающая в раму дверь замыкала контакт замка недостаточно плотно, отчего желающим воспользоваться лифтом приходилось спускаться по лестнице на первый этаж, огибать дом с внешней стороны и проникать в гараж через узкую калитку в поднимающихся воротах, для которой, опять же, был необходим ключ.
intervalВсего этого Жорес, разумеется, не знал, а потому, скатившись по лестнице на первый этаж, он выскочил на улицу, неистово вопя и пытаясь, очевидно, сообразить, с какой стороны лучше подобраться к выезду из подземного гаража. Проносясь по улице Святого Луки, я слышал его удаляющиеся вопли.
interval…Несмотря на эту феерическую в моей ситуации победу, к клинике Шамброль я подъехал в полном отчаянии. Я ехал долго — из-за вечных парижских пробок. К тому же щека кровоточила. Кровь размазалась по лицу и попала в глаза, так что я почти ничего не видел. Жорес вполне мог быть уже тут.
intervalИменно поэтому я не стал парковать машину на стоянке, а уткнул ее бампером в раскидистые кусты за воротами Сан-Вердье. Далее я пробежал почти полкилометра по узкой дорожке в саду, то и дело приседая, когда по основной подъездной дороге проезжала машина.
intervalНесмотря на свою панику, я обратил внимание на тот факт, что ворота, впускающие на территорию клиники, были символическими. «Вы въезжаете в поместье Сан-Вердье», — написано было полукругом над каменной аркой. В центре была изображена эмблема: голубь, взлетающий, словно орел, над сияющим в горной долине солнцем. И никакой ограды не тянулось вдоль границ территории, и окна особняка клиники Шамброль не были зарешечены, как бывает в психиатрических клиниках.
intervalПока я бежал, мне навстречу попалось несколько прохожих, и все они были одеты так, как того желали — никаких пижам и смирительных рубашек здесь не практиковалось. Да и внешний вид гуляющих в саду был вполне вменяемым — никаких признаков душевных заболеваний. Испуг у них на лице появлялся лишь в тот момент, когда перед ними представал я — измазанный кровью, в разорванной куртке, с глазами навыкат… Вот уж кто был похож на безумного!
intervalС растрепанной шевелюрой, окровавленный, я добрался до главного входа в особняк. Прежде, чем войти, я умылся в небольшом каменном фонтане перед входом, приведя в порядок волосы, сняв и небрежно забросив на плечо испачканную кровью спортивную куртку. Мадам Фьори, в том случае, если она, разумеется, не поджидает меня сейчас в компании с Жоресом, не должна ничего знать о том, что произошло сегодня в моей квартире. Стоит им теперь понять, в какой ситуации я нахожусь, и за справку о моей вменяемости они сдерут с меня три шкуры.
intervalУжас заключался в том, что ничего теперь не изменится, получи я сегодня эту несчастную справку. Предположим, полиция не поджидает меня в банке, и мне удастся перевести деньги на свой счет. Но получить наличные? в первый же день? такую сумму? — да никогда в жизни! Придется ждать. Где?.. Путь домой теперь был отрезан: квартиру наверняка опечатали, или в ней дежурит пара полицейских, которые скрутят меня, как только я войду в дверь… Постойте! Да я и в дверь не войду, потому что ключи от дома остались на столе в кухне, и их наверняка уже сцапал Жорес. Всё, что у меня теперь имелось ценного, это Татьянин портсигар и ключ от тачки, которую, вероятно, тоже придется бросить, ибо я очень удивлюсь, если моя машина, как и я сам, до сих пор не объявлены в розыск. Портсигар же, принадлежавший Татьяне, я не продам ни за что в жизни. Теперь к панике моей добавилось полное отчаяние.
intervalИменно в таком состоянии я и вошел в главное здание клиники Сан-Вердье.
intervalМельком глянув в огромное зеркало, покрывавшее всю противоположную стену, я определил, что после умывания в фонтане я больше не выгляжу растерянным и безумным.
intervalСтойки администрации в просторном, пронизанном косыми солнечными лучами холле не наблюдалось, но справа, возле уютного бара, распространявшего по всему помещению запах свежезаваренного кофе, стояло несколько низких столиков, окруженных мягкими диванами. На одном из них сидела молодая женщина; на ее коленях располагался лэптоп, на крышке которого была наклеена эмблема клиники «Шамброль» — та, которую я видел на воротах.
intervalКак мне обратиться к ней? «Добрый день, вы здесь вместо администрации?..» «Привет, не имеете ли вы отношения к этой клинике?..»
intervalНо женщина обратилась ко мне сама. Оторвавшись от своего лэптопа, она помахала мне рукой, как машут старому знакомому, которого ожидали, сидя в кафе на Елисейских Полях. Белозубая открытая улыбка осветила ее лицо, и в этот момент сердце мое невольно сжалось. Неожиданно я увидел перед собой Татьяну; и не просто увидел: вся тоска и нежность, которую я до сих пор сознательно подавлял, выплеснулись вдруг наружу под этими залитыми солнечным сиянием сводами, при взгляде на лучезарное женское лицо. Чувствуя, что я вот-вот потеряю над собой контроль, я направился к этой женщине, тут же заговорив — возбужденно и излишне жестикулируя:
interval— Моя фамилия Пилорамов, на одиннадцать у меня назначена встреча с мадам Фьори. Так получилось, что я пришел на час раньше, но мне просто необходимо немедленно…
interval— Да, да, — прервала меня та, мельком взглянув на экран своего лэптопа и вновь посылая мне лучезарную улыбку, — вас могут принять немедленно. Кабинет мадам находится на втором этаже, по коридору направо. Если вы опасаетесь, что не отыщете его, могу вас проводить.
intervalЕсли бы сейчас в холл, залитый солнечным сиянием, ворвался вооруженный пистолетом Жорес, если бы женщина заявила мне, что никто меня не ожидает и никакой мадам Фьори в клинике Шамброль не существует, я был бы менее потрясен и обезоружен, чем теперь. Ее улыбка, ее мелодичный голос и искренняя забота обо мне произвели впечатление взорвавшейся гранаты. Всё это время, начиная с гибели моей семьи, я методично убивал в себе любые проблески проявления чувств и человечности, отчего все окружавшие меня люди постепенно начали обходиться со мной столь же бесчеловечно и холодно. Тот факт, что со дня исчезновения Фабьенна я находился на учете в следственном отделении полиции, где меня допрашивали, надевая на указательный палец манжет детектора лжи, утвердил меня в уверенности, что человечество в своей массе — мразь. История с Центральным банком, не желающим выдать мне мои законные деньги, лишь подтверждала эту уверенность. Звери и сволочи таскали меня по бесконечным кабинетам; звери и сволочи ходили по улицам Парижа; звери и сволочи сидели в кафе, куда я забегал позавтракать или выпить вечерний стакан белого вина; звери и сволочи приходили в мой дом, и без того уже ставший пустынным и горьким, доставали из коробок, принесенных с собой, вещи, принадлежавшие тем, кого никогда не будет со мной, трясли перед моим лицом этими вещами, словно красной тряпкой перед быком, вызывая у меня еще большую ненависть к роду человеческому и к самой жизни… И вдруг эта открытая улыбка. Первая открытая улыбка за многие месяцы страха, кошмаров и ненависти!
intervalМеня качнуло, будто я стоял на палубе корабля. Женщине же показалось этого мало. Поставив на столик лэптоп и поднявшись с дивана, она подошла ко мне — стройная, тонкая, изящная, нежная, и тихо проговорила:
interval— У вас немного испачкан лоб. Разрешите, я подправлю ваш внешний вид, прежде чем вы отправитесь в кабинет к мадам!
intervalТонкими духами пахнуло, когда она приблизилась. Приподнявшись на цыпочки и став при этом еще стройнее и ближе, она протянула руку, проведя белоснежной салфеткой по моему лбу.
intervalЯ едва сдержался, чтобы не отпрянуть. В носу у меня защипало, на глаза выступили слезы, а в душе повернулся остроугольный камень, который давно устроился там, и к острым углам которого я почти привык. Теперь же, когда камень зашевелился, я почувствовал неизбывную жалость к самому себе и, что самое страшное, осознал полную непредсказуемость своей жизни. С этим миллионом или без него, у меня всё равно не было будущего. Всё кончилось в тот самый момент, когда самолет рухнул в Балтийское море. Всё кончилось, а я просто не находил в себе мужества признаться в этом.
interval— Мосье Пилорамов, — донесся до меня мелодичный голос, — так вы желаете, чтобы вас проводили?
intervalВ прежние времена я, понизив голос, ответил бы: «Если это сделаете вы, то желаю». Теперь же, очнувшись от грёз, я повернулся, не сказав ни слова, и самым неучтивым образом бросился прочь — к лестнице, ведущей вон из освещенного солнцем холла.
intervalВзбежав на второй этаж, я тут же уткнулся в роскошную дубовую дверь с золоченой табличкой:

«М-м Фьори»

intervalНе успел я протянуть руку, чтобы постучаться, как дверь открылась, и появившаяся на пороге мадам Фьори приветствовала меня будничным и искренне жизнерадостным восклицанием:
interval— Прекрасно! Вы всё-таки появились!
interval— Простите, я уже сказал там внизу, что пришел немного раньше положенного, — начал я заготовленную фразу, очевидно, не осознавая слов, только что произнесенных мадам.
interval— Входите же! — воскликнула та. — Элоиза позвонила, предупредив, что вы здесь!
interval— Элоиза, — повторил я, вновь проваливаясь в подобие грёз.
interval— О-о, — протянула мадам Фьори, — сдается мне, что со времени нашей с вами встречи с вами произошло много неожиданного!
intervalВзяв мою руку в свою теплую ладонь, она вывела меня на середину просторного кабинета, к свету, оглядывая с ног до головы.
interval— Но всё не так страшно. Теперь, когда вы у нас, ваши неприятности позади.
intervalВозможно эта фраза, произнесенная в клинике для нервнобольных, должна была насторожить, но только не меня и не теперь. Теперь же своей мягкостью и радушием Мадам Фьори добавила в горькую чашу терпения последнюю каплю, и чаша опрокинулась. Закрыв лицо ладонями, я бросился к стене, вжался лбом в холодный камень и задержал дыхание, твердо вознамерившись и на этот раз не дать волю так давно копившимся эмоциям. К ужасу своему я понимал: если сейчас мадам Фьори подойдет ко мне и дотронется до моей спины, пытаясь утешить, со мной случится нервный припадок. И страшно это было не потому, что в присутствии женщины мужчине полагается быть мужественным, а потому, что стоит мне сейчас проявить слабость, никакой справки о моей вменяемости мне не видать и в помине. Тем временем Жорес объявит меня в розыск, арестует мой счет и — порядок. Мой долг концертным бюро за уплату неустойки составляет пятьдесят тысяч евро, на моей квартире полицейская засада, мне некуда бежать, кроме как пойти утопиться в Сене.
interval— Не обращайте внимания, — проговорил я, продолжая дышать в стену и моля бога, чтобы мадам Фьори не подходила ко мне ни с какими салфетками и не гладила по спине, — это просто усталость. Не спал всю ночь.
interval— Мадам Фьори, не отпить ли нам по чашечке кофе ешо, пока молодой человек будет приводить себя в себя, — услышал я за своей спиной мужской голос с твердым, не французским выговором и неудачной грамматикой. — Сказать на правду, эта ваша «La vie Parisienne» и у меня повызывала смертельную устатость!
intervalПрисутствие в кабинете третьего лица было столь неожиданным, что я повернулся, забыв всё на свете.
intervalВ низком диване сидел предо мной сухонький человечек лет пятидесяти. Пока я стоял, прижавшись лицом к стене, он занимался поглощением тонких хрустящих ломтиков печенья. Он и теперь не собирался прерывать свое занятие.
intervalМадам Фьори, уже отошедшая от меня, изящно наклонившись над низким столиком, подливала незнакомцу кофе из большого серебряного кофейника.
intervalЗаметив, что я подал признаки жизни, оба заулыбались.
interval— Подваливайте к нам, мосье, тут найдется чаша и для вас, — вновь с ошибками в грамматике проговорил сухонький человечек, дожевав своё печенье.
intervalНельзя было сделать ничего более удачного для того, чтобы я тут же перестал жалеть себя, забыв о своих проблемах.
interval— Подходите, не стесняйтесь, мосье Пилорамов, — заговорила мадам Фьори. — Время вашей аудиенции еще не наступило, так что отложим в сторону дела. Позавтракайте по-человечески! Желаете что-нибудь кроме крекеров?
intervalЯ подошел к столу, не зная, как вести себя дальше.
interval— Кстати, познакомьтесь! Эрнст Тимоти Гарман, — встрепенулась мадам Фьори, — мой друг и коллега, владелец лечебного санатория «Эдельвейс» в Гамбурге.
interval— В красивейшем городе на земле, — уточнил Эрнст Тимоти Гарман.
interval— В Гамбурге, это который в Германии? — проговорил я лишь для того, чтобы как-то проявить признаки жизни.
interval— Именно там, где же еще! — удивился тот, кого назвали Эрнст Тимоти Гарман.
interval— Очень приятно, — заговорил я смущаясь и не зная, как обращаться к другу мадам Фьори: Эрнст, Тимоти или мосье Гарман. — Очень приятно, мосье Гарман.
interval— Зачем же так официально, — бросил Тимоти Гарман, размешивая в чашке сахар, — зовите меня просто Эрни!
interval— Дорогой, — обратилась мадам Фьори к своему другу и коллеге, — перед тобой тот самый Дури Пилорамов, о котором я рассказывала.
interval— Ах, — воскликнул «Эрни», — вы и есть тот самый счастливчик, что недавно обогатился почти на миллион евро?!!
intervalКак ни отвратительно было это замечание, я не испытал к другу мадам Фьори ровным счетом никакой антипатии, вслух заметив лишь, что счастливчиком себя не считаю, потому что эти деньги являются страховкой, которая досталась мне ценой гибели моей семьи.
interval— Человек весьма многогранен в выражении своих чувств, — заговорил Эрни. — Можно одновременно быть и счастливым, и убитым горем. Одно другому не противоречит, иными словами, — пояснил он. — То, что ваша семья погибла, безусловно горе; но это горе — эмоция, и эмоция эта не может уничтожить того факта, что вы — счастливчик, получивший миллион евро. Вы вправе, конечно, казнить себя за то, что получили эти деньги страшной ценой, можете убиваться и даже рассеять свой миллион на перроне в метро, но это не уничтожит факта обладания суммой, о которой раньше вы не могли и мечтать. К примеру, я недавно потерял своего горячо любимого отца, но это ни в коем случае не мешает мне помнить о том, что я являюсь счастливым обладателем частной медицинской практики, одной из самых успешных в Германии!
intervalМадам Фьори многозначительно кашлянула, но я уже включился в разговор, всё еще удивляясь, что не выведен из себя довольно бестактными замечаниями ее знакомого и коллеги.
interval— Вообще-то, этот миллион, точнее, восемьсот тысяч пока достаточно эфемерны, — признался я. — На пути встал Центральный банк, заявивший, что для них я являюсь персоной повышенного риска. Собственно, именно поэтому я здесь… Мадам Фьори любезно согласилась выдать мне необходимую для банка справку о моей полной вменяемости.
interval— Что мы сделаем сию же минуту, как только вы допьете кофе, а я провожу Эрни, — оживилась мадам Фьори, повернувшись ко мне: — Вы, надеюсь, поняли, что вчера в кабинете Клавеля разговор о необходимости стационарного обследования я начала лишь для того, чтобы соблюсти все формальности? Мы давно сотрудничаем с Центральным банком и помогли немалому количеству несчастных и убитых горем. Но поймите при этом и Клавеля: это не его прихоть — отказывать в открытии счета людям, истерзанным душой и телом. В нашей клинике мы исследуем различные виды нервных расстройств, и самое пагубное из них — расстройство психики у людей, на плечи которых неожиданно свалились миллионы. Законные наследники не входят в этот список — как правило, они ожидают своей доли задолго до смерти богатого родственника; к тому же наследники богатых родственников сами живут небедно, и с психикой у них всё в порядке. Иное дело — деньги, свалившиеся как снег на голову, да еще на человека, который жил, при нашем сегодняшнем кризисе, в относительной бедности. Все знают, что деньги — это огромная сила; но мало кто догадывается, что сила эта прежде всего направлена не на мир вокруг, а на владельцев этих самых денег. Вы даже представить не можете, какие мысли способны прийти в голову водителю парижского такси, окажись в его руках пара миллионов евро! Даже за вычетом налогов это огромная сумма, из-за которой ссорятся, подают на развод, ненавидят, завидуют и даже убивают. Сколько мы встречали супругов, в бедности живших «не разлей вода», и в один день становящихся заклятыми врагами! И чаще всего такая метаморфоза происходит с теми, кто будучи, казалось, нормальным членом общества, носит в себе скрытое напряжение, зависть, ненависть к окружающим. Всё это как нарыв вылезает в тот момент, когда у жертвы появляется власть. А ведь деньги — это именно власть, причем, почти неограниченная. Перу доктора Тиме Гармана принадлежит целое исследование под названием «Скрытая Трагедия нуворишей», — мадам Фьори повернулась к своему коллеге: — Можешь что-нибудь поведать на эту тему, Эрни?
interval— Я родом из Восточной Германии, — заговорил тот, — и в школе мы изучали русскую поэзию. Вы же из России, мосье Пилорамов?
intervalЯ ответил, что да.
interval— Так вот, один ваш русский поэт сказал удивительную фразу, достойную целой диссертации. Я не уверен, что процитирую точно, да еще по-французски, но смысл фразы таков: «дать руку можно лишь сильному; помочь можно лишь богатому».
interval— Марина Цветаева, — проговорил я, невольно проникаясь к немцу всё большим уважением и доверием.
interval— От себя расширю сказанное, — продолжал тот. — Слабый, поймав протянутую руку, не воспримет ее как руку помощи: он потянет вас за собой вниз, и не из подлости или жестокости, а лишь потому, что это единственное направление, ему известное: вниз, в пропасть. Бедный же растранжирит данные ему деньги, не сумев извлечь из них никакой пользы. Ибо деньги для него — всего лишь возможность держаться на плаву, а не великий шанс взлететь в небеса. Так что вопрос неожиданного появления денег у людей, к этому не готовых, самым серьезным образом отслеживается любым цивилизованным правительством.
interval— А молодые актеры! — воодушевилась мадам Фьори. — Вы же сами актер, Дури, и должны знать, где заканчивают свою карьеру все эти мальчики и девочки, внезапно осыпанные золотым дождем!
interval— И что же, вы причисляете меня к тем самым мальчикам и девочкам? — не понял я.
interval— Будь вы актером, получившим гонорар в размере миллиона евро, ваш счет был бы пополнен в тот же день. Но вас, простите, постигла печальная трагедия. Именно эта трагедия дала вам деньги и власть.
interval— Вы считаете, что я не готов получить на руки восемьсот тысяч евро? — ухмыльнулся я, вспомнив при этом, что не далее как вчера планировал незаконное пересечение границы, подкуп чиновников и прочие акции, сомнительные с точки зрения закона.
interval— Я прекрасно вижу, что вы нормальны, мой дорогой, так что можете не волноваться: заведение, подобное клинике Шамброль, еще долго не будет вашим домом. Вы окажетесь снаружи уже через час, со всеми документами на руках!
intervalНаклонившись ко мне, мадам Фьори налила в мою чашку кофе из серебряного кофейника. Тонкий аромат ее духов смешался с запахом свежезаваренного кофе, меня качнуло будто от ударной волны, и призрак Татьяны вновь соткался из солнечных лучей и искристых пылинок, мерцающих в воздухе прямо посреди кабинета. На этот раз это был именно призрак, а не мысленный образ, возникший из-за прилива эмоций и чувства вины.
interval— Как прекрасно, что ты окажешься снаружи уже через час, — проговорила Татьяна.
intervalМне не надо было оглядываться по сторонам, чтобы убедиться, что никто кроме меня не услышал ее голоса. Да, эфемерная Татьяна стояла прямо передо мной, но голос ее звучал во мне: он не имел пространственного эха и больше был похож на шепот.
interval— Особенно это прекрасно потому, — продолжала Татьяна, — что там, снаружи, тебя ожидает орава полицейских во главе с этим мерзавцем Жоресом.
intervalИ тут произошло неожиданное. Я, который вовсе не имел в планах просвещать этих двоих на предмет моих отношений с Жоресом, тихо, почти полушепотом проговорил непослушными губами фразу, только что произнесенную моей женой:
interval— Как прекрасно, что ты окажешься снаружи уже через час! Особенно это прекрасно потому, что там, снаружи, тебя ожидает орава полицейских во главе с этим мерзавцем Жоресом!
interval— Простите? — мадам Фьори насторожилась, не понимая, очевидно, к кому из них я обращаюсь. Улыбка сошла с ее лица.
interval— Расскажи же им, расскажи всё как есть, — предложила тем временем Татьяна, вовсе и не думая растворяться в воздухе, как это делают призраки в тот момент, когда начинает звучать человеческая речь.
interval— Всё в порядке, мадам. Просто снаружи меня, наверное, уже ждет отряд полицейских.
interval— Полиция? — мадам Фьори насторожилась еще больше. — А зачем здесь полиция? Молодой человек, если вы хотите втянуть нас в какую-то неприятность, это было бы весьма жестоко с вашей стороны — после всего того, что я только что сказала, сделала и намерена сделать!
interval— Хорошо. Иду на риск, — проговорил я. — Мадам, мосье, то, о чём я расскажу, может вам очень не понравиться. Но я льщу себя надеждой, что моя искренность перед вами не будет воспринята как скрытая болезнь, не позволяющая мне вернуть то, что у меня собираются отобрать…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление