⍏ Старикашка Петер

(Книга первая, глава 64)

Всё остальное я собирался додумать, сидя за роялем — а именно: куда я пойду ночевать, если не собираюсь возвращаться к Карлу. Но всё получилось совсем иначе. Как только я вошел в холл (Карл, довезя меня до отеля, тут же умчался прочь), мне навстречу бросилась фрау Мандельс.
— Ну скажите, почему вы всё делаете, словно назло самому себе? — воскликнула она.
Тон управляющей делами отеля был строгим, но что-то неуловимое сквозило в ее теперешнем отношении ко мне: будто минуту назад она узнала, что сам Рокфеллер завещал мне все свои миллиарды. Укор в мой адрес был произнесен не железным и уничижительным, таким привычным тоном, от которого меня всякий раз бросало в дрожь, а строгим голосом любящей матери.
— Что-то случилось? — съежился я.
— Конечно же, случилось! Во-первых, вы опоздали на один час, двадцать две минуты и тридцать секунд, а во-вторых, пока вы где-то гуляли, вами очень живо интересовались. И тот, кто интересовался вами, пришел, в отличие от вас, к сáмому открытию бара!
Озноб проник под костюм, одолженный мне ученым-физиком, и выкупленный у него же по магазинной цене. Разумеется, первым делом в моем воображении всплыл облик комиссара Грюнера в штатском, всё же разыскавшего меня — если не через Интерпол, то по наводке бывшего хозяина моего костюма.
— И что теперь? — растерялся я, оглядываясь по сторонам и высчитывая, куда броситься бежать, если сейчас передо мной появится полиция. — Что мне теперь делать?
— Теперь идите к роялю и пойте. Перед Сильвио я вас прикрыла. Сказала, что вы сегодня на пару часов отпросились.
— А перед этим… кто меня спрашивал, прикрыли?..
— А что тут прикрывать! — развела руками фрау Мандельс. — Пусть знает, насколько вы обязательны. За его же психику не волнуйтесь: он пережил ваше отсутствие. Сказал, что пока займется другими делами, а часам к десяти вновь спустится в бар. Так что очень прошу вас, если вам надо в туалет, сходите прямо сейчас. А потом от рояля — ни ногой.
— Я что, типа того… арестован? — на всякий случай поинтересовался я.
— Давайте подождем, а там посмотрим, — уклончиво ответила фрау Мандельс, лишний раз убедив меня в том, что Грюнер всё же добрался до меня.
В этот момент настал мой последний шанс броситься к выходу и затеряться в темноте ночи. Но я им не воспользовался. Опустив голову, я, словно провинившийся школьник, побрел к своей приступке возле окна и сел за рояль, откинув его крышку.
Ни о каком пении и ни о какой вдохновенной игре даже речи быть не могло. Во-первых, когда я запел, мысли снова вернулись к Штефану Шулеру, так удачно торгующему моими произведениями.
«Но я не только позволяю себя обворовывать, — думал я, — но и не могу заработать на том, что другие продают за хорошие деньги!»
Вспомнился один напряженный разговор с Татьяной (а в последние годы все наши разговоры были напряженными и больше похожими на перебранку). Эта ссора произошла в день моего бесславного возвращения из Калининградской области, которую месяцем раньше я надумал осчастливить своим романом. «Нет более неблагодарного занятия, — кричала Татьяна, — чем подставлять людям зеркало в тот момент, когда они выглядят не лучшим образом! Надо же было додуматься: написать про людей анекдот, а потом надеяться, что они выложат за этот анекдот деньги! Но даже если так, — продолжала она, — будь я на твоем месте, то даже я смогла бы заработать на этом провале!»
Именно эта последняя ее фраза не давала мне теперь покоя. Я начинал с ужасом понимать, что все те, кого прежде я считал глупцами или изворотливыми, жадными до денег барыгами, на самом деле были нормальными, умными людьми, способными прокормить себя за счет своего собственного труда. То есть, людьми, способными на тот самый человеческий минимум, на который, увы, не способен я. И теперь это мучило меня, доставляя почти физическую боль.
Второе, что заставляло меня бездумно перебирать клавиши рояля, постоянно натыкаясь не на те, которые надо, был вопрос, как действовать теперь, когда Грюнер всё же отыскал меня. Правда, на секунду в голове мелькнула мысль, что будь это Грюнер или кто-то из Интерпола, он не стал бы предупреждать фрау Мандельс о своем визите. Но мысль эта была похоронена под давящим душу, словно могильная плита, чувством: я глуп и не способен понять логику поведения умных людей. Итак, я тыркался в клавиши рояля и высчитывал варианты своих дальнейших действий. Первое, что мне необходимо, это смыться отсюда.
Просто встать и пойти я не мог: фрау Мандельс зорко наблюдала за мной через прозрачное стекло своего кабинета, спрятанного за административной стойкой. В тысячный раз я пожалел, что попросил администрацию придвинуть мой рояль к самому окну: теперь с рецепции можно было наблюдать за каждым моим шагом.
Через полчаса я дважды попытался прекратить играть, поднимался и подходил к бару, за которым невысокий живчик, бразилианец Сильвио ловко смешивал коктейли. Но каждый раз возле меня тут же вырастала фрау Мандельс.
— Что, уже перерыв? — осведомлялась она. — Кажется, мы условились, что ваше опоздание пошло в счет всех сегодняшних перерывов, не так ли?..
Разумеется, я покорно возвращался на место, чувствуя себя полным ничтожеством. А что мне оставалось делать? Оттолкнуть ее и броситься прочь из отеля?.. Да если это Грюнер и я на крючке, я даже до выхода добежать не успею, как она вызовет охрану.
Но это была не единственная проблема. Вторая проблема — флешка. Мне надо немедленно выяснить, насколько меня обокрал этот Штефан. В компьютере мой «манускрипт» лежал в одной папке. Папка располагалась на десктопе. По сути дела это был еще не роман, а подборка файлов в «Ворде», из которой я потом собирался составить цельное полотно. Теперь мне надо было узнать: украл Штефан лишь файл, что был открыт в тот злополучный день, или — уже позже — скачал всю папку целиком. На своем сайте он говорит о романе. Но романы тоже бывают разными по объему. Сейчас писатели умудряются продавать романы из двадцати страниц: объемом в школьную тетрадь. Но файл, над которым я в тот день работал, даже он на роман потянуть не мог. Это была просто коллекция забавных историй, случившихся со мной за это время; таких, как рассказ о докторе Харлофе или история моей встречи с полицией на Бранденбургском мосту.

…В тот день я решил активно заняться чем-то, кроме поднадоевшего и выматывающего бега. Мой выбор пал на поднятие тяжестей. Поднятие тяжестей — очень полезное упражнение, которое развивает мышцы и выносливость.
Для общего тонуса я решил совместить поднятие тяжестей со спортивной ходьбой. Людей в тот злополучный день видеть не хотелось и я выбрал самый непопулярный у пешеходов уголок острова, наметив маршрут, который собирался пройти спортивным шагом, держа в обеих руках по камню, найденному на дороге — для утяжеления рук; и не просто держа, но поднимая эти увесистые камни попеременно, дабы мышцы напрягались и, тем самым, развивались.
С утра я вновь ругался с госпожой Шлези. Вернее, я молча слушал ее наставления, а она кричала на весь двор:
— Если вы будете продолжать бегать по улице голым, я напишу заявление в полицию!
Я так был напуган и подавлен этой ссорой, что тут же сгонял в магазин для бедных под названием АЛЬДИ и прикупил по дешевке специальный костюм — «беговой эластичный, для спортивной ходьбы». Костюм этот представлял собой короткие трусы, переходящие в майку на тонких лямках — почти как у штангистов. На груди и спине красовалась надпись «Amok Runner» — бегущий псих. Ясно было, что костюм вместе с надписью — грошовая турецкая подделка, отсюда и такое название; но мне хотелось думать, что надпись эта была сделана для того, чтобы каждый турист, видящий спортсмена, пробегающего мимо спортивным шагом, мог ознакомиться с душевным состоянием владельца костюма и знал, чего от него можно ожидать. Надо сказать, что надпись «бегущий псих» очень точно отражала моё тогдашнее состояние.
Не встретив в тот день никого, весь взмыленный, с почти онемевшими от тяжеленных камней, натренированными руками, я уже заканчивал свой маршрут, когда навстречу выехал турист.
Туристы-велосипедисты имели жуткую способность забираться в самые дальние уголки нашего острова: не было ни одной потаённой тропинки и ни одного тупика, в котором от них можно было бы скрыться. Приезжая в тупик, они долго озирались по сторонам, недоумевая, как может в «туристическом заповеднике» вдруг оборваться туристическая тропа. Затем они доставали из специальных планшетов карты и долго их изучали. Никогда они не обращались с вопросом про дорогу; никогда они не заговаривали со мной, занимавшимся спортом в сторонке.
Лишь однажды вечером, подъехавший ко мне на шикарном Мерседесе дядечка кинул мне монетку достоинством в один евро и поинтересовался:
— Ну что, работаешь?
— Нет, — весело ответил я, засовывая монетку в карман шортов и вспоминая день, проведенный за компьютером на моей Поляне, — уже закончил.
— Жаль, — опечалился дядечка и добавил, тут же всё прояснив: — А то смотри… отсосёшь, двести евро получишь!
…Турист, попавшийся мне навстречу в то воскресенье, оказался исключением из всех описанных мною случаев. Он был общителен, но монеток не кидал. Свой разговор он начал с законного вопроса, не в тупик ли ведет данная туристическая тропа. Затем он высказал мысль о том, что ходить с камнями по туристическим тропам весьма опасно: камень может вырваться из моей ослабевшей руки и полететь в проезжающего мимо; к тому же вид представителя «третьего мира» с камнем в руке действует депримирующе и пугающе на туристов. После такой вот встречи они могут получить весьма негативное послевкусие от проделанной прогулки по гамбургскому гетто.
Дерзить в ответ на это изысканно-хамское замечание я не стал. Просто напомнил ему, что он находится в рассаднике заразы, где проживают одни плебеи и орангутанги, от которых наивно ждать культуры и воспитания.
Турист возразил, напомнив, что власть порядка и закона ещё не с такими плебеями управлялась, после чего я послал его в особого рода тупик, где, как известно, темно даже днём.
Турист оседлал свой велосипед и уехал.
Но не успел я и пяти раз взмахнуть булыжниками, как вдали засверкали ставшие уже родными синие огни. Не нужно быть математиком, чтобы понять, к кому направлялась полицейская машина, и кем она была вызвана. Однако я не впал в панику. Мерно ступая упругим спортивным шагом и сопровождая каждый шаг ритмичным дыханием, я продолжал размахивать булыжниками.
Поравнявшись со мной, полицейская машина затормозила. Стражи порядка выскочили из прохладного салона и бросились ко мне.
— Положить камни на землю! — скомандовал первый полицейский.
— Предъявить паспорт! — скомандовал второй.
— Не заходить нам за спины, находиться в поле нашего зрения! — закричал первый.
— Встать лицом к стене! — закричал второй.
Сбитый с толку противоречивостью команд, я попытался было объяснить, что у меня с собой не имеется никакого паспорта, потому что спортивная одежда с надписью «бегущий псих» не предусматривает кармана для документов и водительских прав. К тому же поблизости нет ни одной стены, чтобы я мог встать к ней лицом.
Поставив меня всё же лицом, но не к стене, а к корпусу автомобиля, первый полицейский принялся обыскивать меня на предмет наличия оружия. В своем рвении он тщательно ощупал не только мою задницу, обтянутую костюмом «беговой эластичный, для спортивной ходьбы», но и ноги и руки, прикрытые лишь моими собственными нательными волосами.
— Пиши, — обратился он ко второму полицейскому, закончив ощупывание, и я вздрогнул, ибо при всей своей фантазии не мог придумать, что же можно в моём случае написать. — Спортивный костюм задержанного не соответствует нормам костюма для бега после шести часов вечера, ибо не снабжен светоотражающими нашивками; из оружия у подозреваемого обнаружились лишь… среднего размера камни.
— Позвольте! — возмутился я, еще не понимая, в какую передрягу влип, и воспринимая происходящее с долей юмора. — Вам самим-то не смешно писать такое в серьезном отчете?!! У меня все руки отсохли, пока я занимался! Я сделал по двести подъемов — правой и по двести — левой рукой! Так что прошу не умалять моих спортивных достижений и написать, что у спортсмена были не среднего размера камни, а камни очень даже большого размера!
— Хорошо, — тут же согласился первый полицейский и скомандовал своему напарнику:
— Пиши. В руках у задержанного были огромных размеров камни. Точка. При задержании задержанный оказал активное вербальное сопротивление.

…Таких забавных историй я собрал за время проживания на острове Эльбы великое множество. И все они находились в этом, открытом в тот день файле. Если украден только он, всё обстоит не так страшно: я помнил наизусть почти все истории, приключившиеся со мной. Если же Штефан, почувствовав запах наживы, проник в мой комп позже (а я часто оставлял его на поляне без присмотра), то я очень сильно влип, потому что помимо рассказов фрау Чеснок о Гамбурге, каким его знают лишь старожилы, в папке лежали мои рассуждения о возможности заговора против меня и моей семьи. Но всего страшнее то, что многие догадки принадлежали Гамлету, и Гамлет докопался до очень пикантных моментов, к примеру, до того, что таинственные мои преследователи прячутся на частном острове и они, ой как не заинтересованы в огласке! По мнению Гамлета, незаинтересованность эта простирается до готовности убрать с дороги каждого, кто хоть на шаг приблизится к их тайне. И вот эта информация, попав в руки Штефана Шулера, могла стоить жизни в первую очередь ему самому, а также любому, кто ознакомится с содержимым файлов. И уж совсем страшно подумать, что может произойти, если файлы будут обнародованы. А как раз этим и занимается Шулер: распространяет украденную конфиденциальную информацию.
Если Штефан Шулер добрался до моего лэптопа в моё отсутствие и упёр у меня целую папку, иными словами, всё, что я сделал за почти два месяца, отсидев на холодном камне задницу, тут уж начнётся настоящая война. И если эту войну не начнут те самые «они», то ее начну я. На этот раз я не спущу это дело на тормозах, как спустил кражу восьмисот тысяч. Теперь я знаю, где находится вор, а сотни людей, читавших его блог в интернете, являются свидетелями этой кражи.

— И где же тот прекрасный певец, который был здесь вчера? — услышал я голос над самым ухом.
Вырванный из своих мыслей, я отпрянул от неожиданности в сторону, чуть не свалившись с рояльной табуретки. Передо мной стоял худой седовласый старичок в черном — с иголочки — строгом костюме. Старичка можно было бы принять за гробовщика, если бы не яркая оранжевая бабочка из отливающего перламутром шёлка, просто таки сверкающая под горлом его шелковой манишки, а также, если бы не его смеющиеся глаза и широкая лучезарная улыбка. Весь старичок излучал богатство и достаток. Уж кому, как не мне знать, чего могли стоить одни его зубы, белоснежные и удивительно естественные, что редко встретишь у людей пожилого возраста. Видно было: всё, чем обладал этот старичок, — его одежда, обувь, холеная кожа, прическа, ясный светлый взгляд, — всё является предметом заботы со стороны обслуживающих его людей, и обслуживание это стоит немалых денег. Спокойствием и уверенностью веяло от этого старичка.
Итак, «где же тот прекрасный певец, который был здесь вчера?» — поинтересовался он, разглядывая меня смеющимися глазами и одаривая улыбкой, в которой не было ни капли натянутости.
— Это вы меня искали? — поинтересовался я в ответ, внутренне желая услышать «да», потому что в таком случае моя версия с комиссаром Грюнером, напавшим на мой след, отметалась.
— Вернее будет сказать, что это вы искали меня, — ясным, громким голосом уточнил старичок, продолжая лучезарно улыбаться.
За время работы в холле отеля «Стрела» я заметил одну интересную закономерность. Богатые люди не орут во время разговора, но при этом разговаривают очень ясно и отчетливо, не стесняясь произносимых фраз. Все, кто подходит к стойке бара и начинает тихо, застенчиво шептать — нищеброды. Так вот, старикашка был явно несметно богат, ибо, обращаясь ко мне, он будто бы посылал свой голос всем, находящимся в кафе. Самым удивительным было то, что посетители в баре поднимали головы и, завороженные его уверенностью в себе, с уважением и вниманием прислушивались к его словам, прерывая свои разговоры.
Итак, «Это не я; это вы искали меня» — уверенным тоном сообщил старикан.
— Я? Искал вас? — удивился я, опечаленно понимая, что произошла ошибка.
— Где же тот прекрасный певец, что был здесь вчера? — вздохнул старикашка.
Всё было ясно. Меня приняли не за того. Вчера я не пел. Вчера я наигрывал мелодии, что-то мурлыча себе под нос. Вчера у меня выдался не лучший день. Вчера был здесь не певец, а расхлябанное чмо. И это «чмо» никого не искало. Оно уже отчаялось кого-то искать и ждать удачи. Поступая на работу в этот отель, я еще надеялся на то, что однажды ко мне подойдет такой вот старичок, восхищенный моим искусством, и предложит мне ангажемент в солидном театре. Но время надежды давно прошло. Теперь я уже ни на что не надеялся.
— Я не пел здесь вчера, — проговорил я, пытаясь сохранить независимый и беззаботный вид и продолжая нажимать на клавиши рояля, выдавливая из инструмента тягучую, скучную мелодию. — Вернее пел, но не так, как хотелось бы. Так что вы просто обознались.
— Позвольте, как же я мог обознаться, если как раз именно вчера я сидел вот в этом кресле (он неопределенно махнул рукой в сторону распростертого передо мной холла) и слушал ваше пение! Или вы считаете меня достаточно старым, чтобы я мог впасть в маразм и путать события и места? — прищурился он.
— Так это вы про меня спрашивали у фрау Мандельс? — удивился я. — Не поймите меня неправильно, но мне очень важно знать об этом, потому что сегодня вечером она напугала меня со своим вечно трагичным лицом, когда сказала, что меня спрашивали. Я подумал, что меня нашли люди, которых… мне не очень-то хотелось видеть, — закончил я, удивляясь неожиданному всплеску откровения со своей стороны.
— Вы скрываетесь от кого-то? — осведомился прозорливый старикашка, слегка прищурившись, но волнения вовсе не выказывая.
Тут же он добавил:
— Только не надо оправдываться, потому что все мы от кого-то скрываемся. К примеру, я сегодня ну просто о-о-очень как не хотел бы видеть одного навязчивого банкира, втягивающего меня в совершенно ненужные переговоры.
— И почему же они ненужные? — улыбнулся я, вовсе не ожидая ответа, а просто потому, что старикашка замолчал и полагалось что-то ответить.
— Ненужные потому, что не несут для меня ни выгоды, ни удовольствия от общения, — охотно ответил тот, поражая меня своей почти детской простотой и откровенностью.
Я не мог не полюбопытствовать:
— Вы банкир?
— Ах, простите, — воскликнул старикашка, — я заговорил с вами и даже не представился! Меня зовут Петер Райхзак, к вашим услугам.
— А я Дьюи, — ответил я, привставая со своей табуретки и протягивая старикашке руку. — Вообще-то я Дури; так меня зовут во Франции, где я живу. Но вот в Германии, где я сейчас временно поселился, Дури как-то само собой переделалось в Дьюи. Немцам «Дури» напоминает русское слово «дурак», увы, более близкое им, чем «твердый и сильный».
— А вы не очень-то любите немцев, — заметил старикашка Райхзак.
— Скорее всего, это они не очень любят меня, — ответил я. — Можете себе представить, я прожил в Германии всего ничего, и уже стал врагом номер один почти у всего немецкого народа!
Внутренне я съежился, сообразив, что на этот раз не просто говорю лишние вещи, но и наговариваю на себя, да к тому же, обращаясь к человеку, который разговаривает со мной на чистом немецком языке.
Но старикашка неожиданно поддержал меня:
— Как я вас понимаю! Немцы очень специфический народ. Порядок, конечно, хорошая вещь, но порядок, которого они требуют от своих граждан, а тем более, от так называемых приезжих, совершенно несовместим с элементарным представлением человека о личной свободе. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Как в те времена, которые они по привычке называют «старыми и добрыми»!
— Ну вы даёте, — выдохнул я, невольно оглядываясь по сторонам.
— Ничего я не «даю», а просто всегда стараюсь быть честным в первую очередь с самим собой. Честность с самим собой — хорошая гарантия того, что я буду честен с окружающими меня людьми. Очень помогает в работе, между прочим.
— Если ваша работа связана с финансами, то, как мне казалось, в этой области больше ценится изворотливость и скрытность, — заметил я.
Старикашка весело рассмеялся:
— А вот как раз наоборот, мой дорогой друг! Только лишь прямота и кристальная честность могут привести вас к настоящему успеху. Всё остальное — замок на песке: когда-нибудь, да развалится. Что же касается немцев и моего резкого замечания в их адрес, то я сам немец и говорю это с болью за нашу нацию. Простите, мы так и будем дальше беседовать? — осведомился он.
Я смутился, решив, что утомил старикашку.
— Очень неудобная мизансцена, так сказать, — пояснил свою мысль тот, — я стою перед вами, вы сидите, и при этом еще делаете вид, что играете, не касаясь при этом клавиш. — Он вновь широко улыбнулся, демонстрируя свои великолепные, слишком великолепные для его возраста зубы.
— Дело в том, что я здесь работаю и должен делать вид, что играю, — пояснил я, поздновато сообразив, что сказал. — Ой, чёрт, что же я несу! Я имею в виду, что я должен сидеть за этим роялем; а сегодня даже без перерыва, потому что опоздал на один час, двадцать одну минуту и тридцать секунд и теперь, как бы, наказан.
— Вот вы и сами подтвердили правильность моих слов, — обрадовался старикашка, неожиданно ловко подхватывая меня за локоть и принуждая встать с музыкального табурета. — Тяга немцев к пунктуальности и порядку несовместима с человеческим представлением о свободе!
— Но мы в Голландии, — заметил я, вставая из-за рояля. — И сейчас фрау Мандельс уволит меня.
— Дорогой мой друг, — усмехнулся старикашка, — как нелепо получилось, что вы думаете, что находитесь в Голландии! Вы до сих пор в Германии, и эта Мандельс — самое явное тому подтверждение.
Я вскинул на старикашку удивленный взгляд — именно вскинул, потому что, когда я поднялся, оказалось вдруг, что старик выше меня ростом сантиметров на десять, если не больше.
— Мандельс немка, и отель этот принадлежит немцу, и порядки здесь немецкие, — пояснил свою мысль мой собеседник. — А теперь давайте лучше пройдём с вами в тот зал, — он указал на помещение ресторана, располагавшееся по другую сторону холла, — и продолжим нашу увлекательную беседу в более спокойной обстановке; и там, где я мог бы присесть, а не стоять перед вами, подобно официанту.
И мы двинули через холл мимо стойки администрации, где фрау Мандельс уже поднималась со своего стула, чтобы…
— Дорогая, — обратился к ней старикашка, — с сегодняшнего дня этот молодой человек больше не работает у вас.
И добавил:
— Во-первых, ему осточертел этот полицейский надзор, которым вы его окружили, а во-вторых, мне кажется, он способен найти себе более подходящую работу, нежели пение в этом забытом богом отеле, где люди столь глупы и черствы, что не могут даже вслушаться в искусство, которое им дарят. Нечего метать бисер перед свиньями, правда, Дьюи? — и он повернулся ко мне, ожидая, повидимому, ответа.
Я предположил бы, что меня проверяют довольно жестоким образом, если бы не удивленное, оторопевшее лицо фрау Мандельс. Было видно, что всё только что сказанное в адрес отеля и в её адрес лично — полный для неё сюрприз. Теперь она повернулась ко мне, ожидая моей реакции.
— Вообще-то, — начал я, старательно подбирая каждое слово, — фрау Мандельс и этот отель — единственное светлое пятно, которое останется у меня в памяти при воспоминании о Роттердаме. Города я не видел, но порт мне не очень понравился. Да и не было времени и желания шататься по улицам. В моём положении прогулки в одиночестве по оживленным, наполненным весельем улицам только лишь вызывают депрессию. А в отеле спокойно. Я бы и дальше здесь работал. Но каждый пианист может работать здесь лишь месяц: таковы правила, и я эти правила уважаю.
Мне показалось, что в глазах фрау Мандельс блеснул отсвет слёз благодарности, но старикашка Петер всё испортил.
— Ну как можно настолько бояться жизни, чтобы даже в такой момент произносить не свои, а чужие слова?!! — воскликнул он. — Или вы уже сроднились с образом покорного, примирившегося с невзгодами лузера?
— Я просто стараюсь быть деликатным, — пожал плечами я, испытывая в этот момент ненависть ко всем, в том числе и к фрау Мандельс: могла бы предупредить, что меня ожидает встреча с богатым и распущенным психом! И к Петеру Райхзаку я тоже испытал ненависть: за то, что поставил меня в неловкое положение; и к самому себе, потому что старикашка прав — я неудачник: смирившийся с невзгодами, впавший в депрессию неудачник. Даже мои романы, которые я сам никогда не сумею продать, воруют и успешно продают чужие люди, не знающие даже, что такое литература!
Тем временем гости отеля, сидевшие в холле за низкими журнальными столиками, начали обращать на нас внимание.
— Ладно, — заключил старикашка, — не буду больше заставлять вас чувствовать себя лузером. Госпожа Мандельс, дорогая, подготовьте все бумаги по оплате и не забудьте оплатить нашему артисту сегодняшний день как полный рабочий. А мы сходим в ваш ресторан. Быть может, там мы наконец-таки почувствуем себя свободными и раскрепощенными, не правда ли, Дьюи?
Эти требования соглашаться с его безумными сентенциями выводили меня из себя. Однако, и теперь воздержавшись с прямым ответом на вопрос, я пожал лишь плечами:
— Как вам угодно. В ресторан, так в ресторан.
Внутри меня при этом всё напряглось и зазвенело: «Дьюи, как ты не понимаешь! Он умышленно унижает тебя! Он просто весь уже извёлся, так хочет, чтобы ты почувствовал себя неудачником!»
Понимая, что я прав, я всё же повернулся и повторил: «В ресторан, так в ресторан». Повторил только для того, чтобы уйти отсюда, из холла, где я ощущал себя посмешищем в глазах посетителей, многие из которых уже знали меня и часто слушали мои песни.
— Только не надо утверждать, что чувствуете себя отвратительно, — проговорил Петер, когда мы, минуя холл, парадный вход и лестницу на второй этаж, вошли в сверкающий зеркалами и хрусталём зал ресторана. — Я предлагал вам освободиться от напряжения, но вы отказались.
— Отказался от чего? — не выдержал я. — От того, чтобы оскорбить женщину, к которой я не испытываю ровным счетом никакой неприязни? Или отказался от того, чтобы вести себя как зажравшийся хам, который считает себя неприкосновенным только лишь потому, что у него полно бабла?!!
— Зажравшийся хам — это, как полагаю, вы меня имеете в виду? — осведомился старикашка.
— Именно вас, — прокричал я, на этот раз не сдерживаясь.
К десяти вечера ресторан постепенно наполнялся, и на нас вновь начали обращать внимание. Но, как ни странно, меня это больше не волновало.
— Если вы пытались добиться того, чтобы я почувствовал себя ничтожеством, — продолжал я, тем не менее усаживаясь в кресло за столик возле окна, на который мне указал старикашка Петер, — то вам это вполне удалось. Хотя я и прежде не был о себе особо высокого мнения. Что вы думаете, я не вижу реальности и не понимаю, кто я есть на самом деле? Человек в моем возрасте, сидящий на музыкальном табурете в роли тапера — явный неудачник. А человек, пытающийся еще и петь, неудачник вдвойне, потому что играющий тапер — вполне определенная профессия; тапер же поющий — типичное волонтёрство, основанное на попытке удовлетворить свое неудовлетворенное тщеславие, типа «вот сейчас я запою, и вы поймете, кого потеряла большая сцена в моем лице». Но уверяю вас, это не мой случай. Мой случай еще хуже. Я пою просто потому, что не умею долго и грамотно играть на рояле. Если бы вы знали, сколько раз за вечер ко мне подходят любители джаза с просьбой сыграть «Лунную долину» или какую-нибудь «Халло, Долли»; и мне приходится юлить, объясняя, что я не захватил с собой ноты, а без нот… а на самом деле я даже и не умею читать с листа, а «Халло, Долли» для меня, как Отче Наш для Стиви Вандера. И вот я объясняю всё это и вижу, как люди отходят, разочарованные — и во мне, и в пиано-баре, в который их занесла нелегкая. И от чувства собственной неполноценности и вины перед ними я начинаю напевать то, что хорошо знаю, рассчитывая своими песенками сгладить разочарование. Иногда это удается, и клиенты забывают про свою «Долли»; но чаще всего они сидят, впав в уныние без своего джаза. И знаете, чего я боюсь в этот момент больше всего? Что вот такой разочарованный во мне тип встанет из-за стойки бара, пройдет в холл, найдет кого-нибудь из дирекции, ту же фрау Мандельс, и спросит ее: «Дорогая госпожа управляющий, вам самой-то не надоело слушать это чмо в своем отеле?». И тогда вы догадываетесь, наверное, что произойдет. Меня просто уволят отсюда! Потом Карл Бредун выкинет меня на улицу, и я не смогу даже заплатить за билет на поезд, чтобы доехать до Гамбурга, где на меня объявили травлю, не говоря уже о Париже, где когда-то у меня была квартира и семья. Семья погибла в авиакатастрофе, а квартира уже сдана другому съемщику, так как перед отъездом я договорился с мадам Лавей о том, что уезжаю на месяц в Германию и оплачиваю квартиру, соответственно, лишь на месяц вперед. Если так случится, что я обоснуюсь на новом месте и не захочу возвращаться в Париж, мой адвокат уладит дело, организовав освобождение жилплощади. Смех заключается в том, что никакого адвоката у меня нет и не будет, ибо Эрнст Тимоти Гарман оказался обыкновенным проходимцем, нагревшим меня на круглую сумму… если можно называть проходимцем человека, лишающего людей жизни.
Я умолк, постепенно приходя в себя. Наверное, я сам испугался бы всего того, что только что успел наговорить, если бы Петер Райхзак не сказал вдруг серьёзно и решительно:
— Мандельс не уволила бы вас.
— Почему вы так думаете? — удивился я его решительному тону.
— Потому что к ней уже не раз подходили с вопросом, что вы здесь делаете, и не пора бы отелю обзавестись приличным джазовым музыкантом…
Он сделал небольшую паузу, отпивая глоток минералки, принесенной официантом. Я молчал, готовый провалиться сквозь землю.
— Она всякий раз отвечала, что им придется слушать то, что нравится отелю, и что органично вписывается в его стиль и облик, — договорил старикашка после паузы.
— Вы хотите сказать, что фрау Мандельс заступалась за меня перед теми, кто жаждал моей крови?!!
— Да.
— Эта женщина в мужском пиджаке, с видом киборга?
— Вообще-то, фрау Мандельс лицо подневольное, и она выражала мнение руководства отеля.
— Вы хотите сказать, что я нравлюсь руководству отеля? — не понял я.
— Нравитесь, — кивнул Петер.
— А вы откуда об этом знаете? — улыбнулся я, тут же попытавшись замаскировать свое огорчение. После всего, что этот старикан устроил в холле, вывод напрашивался сам собой. И я, на секунду поверивший в то, что встретил наконец-то человека, который позволит мне подняться на большую сцену, разумеется, загрустил. — Я, кажется, догадался, откуда вы всё знаете. Вы и являетесь хозяином этого заведения.
— Не совсем так, — ответил Петер Райхзак. — Я являюсь представителем человека, которого этот отель боготворит и которому во многом обязан. Скажем так, я веду его финансовые дела. Мой хозяин с огромным рвением поддерживает всякие стоящие начинания, и в своё время он вывел сеть отелей «ВЛО» из кризиса. Теперь они процветают настолько, что, как видите, могут диктовать клиентам свои вкусы.
— И вы встретились со мной, чтобы всё это мне рассказать? — удивился я. — Чтобы я чувствовал себя не просто бездарным ничтожеством, но ничтожеством, которое поддерживают из непонятной жалости?
— Вас поддерживают с того момента, как услышали здесь ваш голос, и делают это вовсе не из жалости, а потому, что понимают, что вы талантливы, — продолжал старикашка, на этот раз посерьезнев. — Просто это место не для вас, вот и всё. Это место вообще не для людей, творящих настоящее искусство. Вообразите, там, в холле, возле стойки бара поющего Паваротти. Приведет его пение в восторг?
Я засмеялся, представив, как Паваротти, взмахнув белым платком, берет верхнее «си», от которого начинают позванивать стаканы в баре Сильвио, а у дам на рецепции закладывает уши.
— Ну, первая нота, пожалуй, впечатлила бы, — ответил я, — но продолжи он и дальше, разбежался бы весь отель.
— Вот видите, дорогой, — воскликнул старикашка, хлопнув в ладоши, будто желая отогнать облако печали, окутавшее нас, — всё хорошо на своем месте. И Пабло это очень хорошо понимает. Именно поэтому вы с сегодняшнего дня больше не работаете на том позорном пятачке с электронным роялем в деревянном корпусе, а готовитесь предстать перед ценителем вашего таланта, который в свою очередь примет в вашей судьбе активное участие.
— Вы говорите об этом жирном денежном мешке, вашем хозяине? Пабло его зовут? — я больше не мог остановиться в неуправляемом стремлении окончательно разрушить свою жизнь.
— Совершенно верно, — улыбнулся старикашка, нисколько не оскорбившись за хозяина. — Его зовут Пабло. Пабло Эсандрос.
— И каким образом я должен готовиться к встрече с ним?
— Ну, наконец-то конструктивные вопросы, — оживился Петер. — Во-первых, мы сейчас с вами хорошо поужинаем и поднимем по бокалу «Вдовы Клико» за ваш будущий успех. А во время ужина вы мне расскажете, каково ваше теперешнее положение, и будут ли в соответствии с этим у вас какие-либо пожелания. Из вашего рассказа я понял, что некий Карл пытается «вышвырнуть вас на улицу», простите за резкое выражение, вами же употребленное. Так вот, если вам негде заночевать в этом незнакомом для вас городе, я договорюсь о небольшом, но уютном номере; ну и далее в том же ключе. Говорите сразу, что вам надо, и всё будет в ту же минуту организовано. Кто этот Карл, который грозит лишить вас крова над головой?..

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление