◩ Фантазия и реальность

(Книга первая, глава 66)

Вид, открывающийся с балкона, был замечательный. Первое, что меня поразило, это полная, почти гнетущая тишина. В Гамбурге, на балконе дома по улице Большого Пенделя — на том самом балконе, который выходил в «тихий» внутренний дворик, даже ночью стоял такой грохот от проезжавших вдоль дамбы портовых грузовиков, что не слышно было не то чтобы голоса собеседника, но даже своей собственной речи. Порой, когда грузовик пролетал мимо на большой скорости, в доме тряслись перекрытия, и казалось, доски пола вот-вот провалятся, и я вместе с мебелью рухну в квартиру этажом ниже.
Самым гнусным было то, что я быстро привык к такому положению вещей, убедив себя, что в портовом городе не может быть иначе; что грохот, вонь от дизельных двигателей, сырость и дребезжание посуды на столе — неотъемлемый атрибут портового города. И вот теперь я сидел на балконе в портовом городе, вслушиваясь в ночную тишину и в отдаленный стрекот сверчков.
Наполнив стакан для минералки коньяком до самого края, я опустился на мягкое ковровое покрытие балкона, прислонившись к теплой, нагретой за день стене, и обводя затуманившимся от усталости и алкоголя взором ту часть корпуса отеля, которая была видна с точки моего «приземления» на пол. Мысли вновь вернулись к Гамбургу и времени, проведенному в Германии…
«Почему должно было случиться так, что судьба не только отобрала у меня моих родных, сделав меня в придачу нищим, но и послала туда, где живется не по-человечески?.. Чей это был промысел?» — продолжал рассуждать я, не находя ответа на свой вопрос.
На балконах видимого отсюда корпуса отеля отдыхали тем временем счастливчики, имеющие и родных, и деньги, и вес в обществе. Я подался вперед, ухватившись руками за заградительную балконную решетку и устремив взгляд во внутренний двор отеля.
— Возможно, — проговорил я вслух, — эта тварь, Эрни, сидит сейчас где-то в шикарном отеле и… и тут недопитый стакан с коньяком чуть не выскользнул из моих рук. Я отпрянул от перил балкона, больно ударившись о стену, тут же бросился вперед, упав на колени, и вновь вцепился правой рукой в решетку перил, словно зверь, отгороженный от внешнего мира металлической клеткой. Прижав к губам трясущийся в дрожащей левой руке стакан, я допил коньяк до конца, на долю секунды, когда запрокидывал голову, потеряв из виду то, что повергло меня в такое возбуждение.
— Этого не может быть, — прошептал я. — Я просто пьян и при этом смертельно устал. А может быть, я сейчас сплю? или схожу с ума? а возможно, и то и другое сразу…
На третьем этаже углового корпуса отеля, за такими же, как и у меня, металлическими перилами балкона, с лицом, освещенным экраном лэптопа, сидел Эрнст Тимоти Гарман. Зрелище было настолько невероятным, что более было похоже на галлюцинацию. В своих фантазиях я часто представлял, как встречусь с ним. Но остатки логики, потрепанные моим отчаянием и безнадегой, всегда говорили, что он давно слинял из Европы; что, получив свои деньги, он загорает теперь где-нибудь на Мальдивах с пышногрудой красавицей, плещущейся по утрам в лазурном бассейне шикарной виллы. Таким образом, встреча с Эрни могла произойти именно в фантазии — в том уголке нашего сознания, где нет места логическому ходу событий. В фантазиях мое появление на Мальдивах было совершенно случайным и никак не связанным с Эрни, ибо в жизни я не вынашивал планов мести, ясно понимая, что вернуть деньги не удастся. И самое главное, что мне не удастся — это вернуть назад родных мне людей и друзей. Но как только я оказывался там, где заканчивалась логика, руки сами собой тянулись к жирной, белокожей шее моего врага. Не произнося ни слова, я душил его, внимательно вглядываясь в выпученные от ужаса глаза, белки которых наливались кровью; ощущая, как ноги его беспомощно сучат по полу, как пухлые бессильные кулачки колотят в мою грудную клетку. Эти беспомощные дрыганья воображаемого Эрни, напоминающие судороги повешенника в петле, приносили мне почти физическое наслаждение. Я просыпался, покрытый холодным потом, с членом, вздутым от эрекции, будто не своего врага душил во сне, а самого себя.
И вот теперь, в реальности, мой враг не сидел на краю лазурного бассейна под закатным солнцем, а сосредоточенно вглядывался в экран лэптопа, пристроившись на обыкновенном стуле и положив компьютер себе на колени. Он работал!!! Не нежился в закатных лучах остывающего солнца, а работал, освещенный мертвенным отсветом экрана, на котором, очевидно, в этот момент был отображен список новых жертв, которым так же, как и мне, в скором времени суждено потерять всё: и родных, и имущество, и счет в банке. Гамлет говорил, что эти твари охотятся на тех, кто невольно, совершенно неожиданно для себя, отхватил «джек-пот»: крупный выигрыш, наследство от богатой бабушки, либо страховую выплату, как я. И это было во стократ преступнее, нежели грабить богатых людей, наживших свой капитал сомнительным образом. Скольких он уже ограбил до меня?.. А скольких — за те дни, когда я перебивался по чужим углам, не в силах осознать, что потерял в жизни всё?!! Не кажется ли тебе, Гамлет, что эту вакханалию грабежа кто-то должен остановить?
Ответ прозвучал прямо над моим ухом.
— Кажется, — проговорил Гамлет, чудесным образом соткавшись из теней в реальный образ. — И не просто кажется. Я уверен, что теперь эта тварь никуда от тебя не сбежит.
— Это должен сделать я? — проговорил я в ответ, то ли спрашивая, то ли убеждая себя самого в том, что кроме меня больше некому остановить Эрни.
Пройдя в комнату и выпустив своего врага на пару секунд из поля зрения, я приложился к бутылке с коньяком, даже не утруждая себя налить живительную жидкость в стакан. В моей голове возникла вдруг мысль обо мне прежнем, о том Дьюи, от которого я сам бежал: об алкаше, принимающем все свои решения в одурманенном состоянии. Что говорить… если бы я не был в постоянном подпитии, моя жизнь в России не сложилась бы так чудовищно. И Татьяна не бросилась бы за мною вслед, когда я трусливо сбежал от проблем в чужую страну. И тогда оба — Татьяна и Виктóр — были бы сейчас живы…
Эта мысль мелькнула, но первый же глоток из бутыли смыл ее, как волна смывает рисунки на песке. Возможно, всё это и так. Но сейчас речь идет не о моем личном благополучии и, тем более, не о благополучии людей, которых нет больше на свете. Сейчас речь идет о людях, которые в скором времени потеряют всё, если я не остановлю этого человека.
С бутылкой коньяка в руке я вновь вышел на балкон.
Пригибаться к земле и приседать, прячась за решеткой балконной ограды, теперь не имело никакого смысла. Тем более, Эрни, увлеченный происходящим на экране своего лэптопа, совершенно не интересовался происходящим снаружи.
Больше никого на балконах отеля не наблюдалось. В темном и тихом дворе тоже не было ни души. Сделав еще один глоток, я поставил бутылку с коньяком на мягкое покрытие и занёс ногу над перилами балкона.

***

ДЬЮИ ПИЛОРАМОВ
«ЗАПИСКИ ЭМИГРАНТА»

— роман —
— памяти всех, кому я собираюсь жестоко отомстить за то зло, которое они совершили; в том числе, памяти Штефана Шулера, которого я непременно порву на куски, посвящается —

…Острова преследовали меня с самого детства. До того момента, как началась эта история, у меня их было уже три. Первый остров назывался «Ливиралия». Его происхождение мне определить так и не удалось. Ясное дело, он возник в моей фантазии, но вот по какой причине, мне было непонятно. Вначале я был слишком мал, чтобы понимать, что такое «психология компенсации»; а потом, когда вырос и узнал про «психологию компенсации», то забыл про остров, помня лишь его название и тот факт, что мне, маленькому, на этом острове было очень хорошо — гораздо лучше, чем «здесь, где мой дом».
Скоро я, правда, догадался, что факт существования Ливиралии лучше держать в секрете: ничего хорошего от рассказов про Ливиралию не было. Когда в очередной раз я начинал свой рассказ, мама принималась плакать и вся в слезах просила: «Ради бога, Дьюи, замолчи же, наконец! Ты измучил меня своей Ливиралией!»
Как можно измучить картиной полного счастья? — недоумевал я. Мой остров, не в пример нашей тогдашней жизни, был просто образцом счастья и радости! Судите сами: моя сестренка не сидела там печальная возле окна, смотря на улицу, где играли другие дети, а весело бегала со всеми остальными по двору, в саду и даже по лесу, в который в Ливиралии ходить не запрещали. И никто не произносил в доме этого страшного и непонятного слова «порок-сердца». В Ливиралии мы не делили кухню ни с какими соседями, и тётя Дуся не кричала на бабушку, и бабушка не плакала, прячась ото всех в саду, думая, что ее никто не видит. В Ливиралии папа дружил с мамой. Он жил в нашем деревянном, без тёти Дуси, доме в одной комнате с мамой, и они ходили за ручку, как ходят по улицам в настоящей жизни папы и мамы других детей.
Несмотря на такую полную и исчерпывающую картину счастья, мои рассказы про Ливиралию, как я уже сказал, не вызывали никакой радости в глазах моей мамы. Может быть, именно поэтому я и забыл про первый в своей жизни остров, оставив в памяти только лишь его название…

Спуститься вниз, цепляясь за переборки и за перила балконов, не представило никакого труда. В какой-то момент в голове мелькнула мысль о том, что более разумным было бы выйти из номера отеля, пройти в корпус с номером Эрни и просто-напросто постучать к нему в дверь. Но тут возникали некоторые трудности. Первое, я не был уверен, что сразу попаду именно в его номер. Если же кто-то увидит меня в корпусе, где сегодня ночью произойдет убийство, этому кому-то уж точно будет, что рассказать полиции. Второе, я не был уверен, что Эрни откроет мне дверь. Даже если мне удастся изменить до неузнаваемости свой голос, он наверняка попросит позднего визитера встать перед «глазком». Третий, самый фантастический, но при этом самый веский довод заключался в том, что через коридор отеля я не попаду в ту реальность, где на балконе отеля «Стрела» сидит Эрнст Тимоти Гарман. Ибо — ясное дело — убийца моих родных и друзей находится сейчас в моем горячечном сне, в том самом саду, в который я сейчас спускаюсь, цепляясь за переборки и перила балконов.

…Второй остров возник, когда влекомый жаждой смены обстановки, я покинул пыльную многомиллионную Москву и уехал жить в другой город. «Остров Канта» назывался тот второй остров. И там было очень, очень хорошо. Столько событий произошло со мной на том острове и в том городе!
Но всё хорошее, как известно, преходяще. Не успел я насладиться жизнью на втором в моей жизни острове, как мне пришлось уехать — не просто в другой город, но в другую страну. В этой стране, в огромном и живом мегаполисе, тоже был свой остров под названием «Сите». И я жил недалеко от этого городского острова относительно счастливо, пока злой рок не начал преследовать меня, погнав прочь, завертев, как студёный ветер кружит и рвёт холодными зубами осенний лист.
Этим студёным ветром меня и занесло, лишенного воли и желания жить, в еще один город — мрачный и строгий. Каково же было мое удивление, когда немного отогревшись, я узнал, что и в этом городе существует свой остров! Располагался он меж двух разветвляющихся, а затем вновь сливающихся друг с другом широких рукавов Эльбы. Потому он так и назывался: остров Эльбы. Теперь я понимаю, что жил там довольно сносно, если не сказать — хорошо, а иногда даже и счастливо.
Счастье омрачалось лишь тем, что когда во время всяких театральных встреч и концертов на вопрос моих именитых коллег о том, где я живу, я произносил слово «остров Эльбы», коллеги мои небрежно кривились, проговаривая сквозь зубы, чтобы никто другой не услышал: «Дорогой вы мой, что же вы так опустились?»
Оказалось, что жить в этой части города не престижно. В основном такое мнение основывалось на том, что в прежние годы с наступлением весны остров Эльбы часто становился центром страшных наводнений; а посему воротилы, занимающиеся недвижимостью, не вкладывали деньги в эту землю. Всё здесь было застроено старыми особняками, выдержавшими в шестидесятые годы не одно половодье.
Время шло, и отцы города распорядились отгородить водоемы высокими дамбами, и скоро угроза наводнений, как и сами наводнения, ушла в историю.
Но скверное мнение, увы, пережило все изменения, закрепившись в сознании людей. Еще бы: не так-то просто забыть газетные сводки середины прошлого столетия, рассказывающие о сотнях утонувших во время очередного половодья, и тысячах, оставшихся без крова. А потому на острове Эльбы селились те, кто не помнил тех страшных лет — то есть люди сравнительно молодые или те, кто приехал в Германию из других стран.
К их вящей радости, в связи с непопулярностью у коренного населения старых особняков, много раз побывавших в воде и довольно сильно пострадавших от влаги, жильё здесь ценилось очень низко — раза в три ниже, чем в центре города.
С наступлением лета остров Эльбы, земля которого в периоды наводнений пропиталась песком и илом со дна реки, превращался в настоящий сад. Так что я и не мечтал жить в центре Гамбурга, потому что в центре Гамбурга не было того, из-за чего мне так нравился остров на Эльбе. В центре Гамбурга не было бескрайних, никем не обжитых территорий, где можно было бегать, плавать и заниматься другими экстремальными видами спорта; в центре Гамбурга не было небольших лесов, где росли подосиновики (собирание грибов — самый увлекательный и экстремальный спорт в мире, где проигравший расплачивается своей жизнью); в центре Гамбурга не было поросших сочной травой дамб, на которых с весны до самой поздней осени паслись овцы — весной постриженные и исхудалые, а осенью — распухшие, как комки ваты. Мало кто знает, что именно остров Эльбы, а не Бомбей подарил миру городской дорожный знак с изображением пушистого клубка шерсти на тонких ножках на фоне домика с остроконечной черепичной крышей. Знак этот на языке правил дорожного движения означал «Осторожно, овцы», а самими жителями Острова на Эльбе переводился следующим образом: «Не давите зверей — братьев наших меньших, иначе завтра вам нечего будет кушать в ресторане!»
Вот такой была моя жизнь на острове Эльбы: немного юмора, приправленного здоровым цинизмом, кроссы на длинную дистанцию по бескрайним просторам (вооруженный охранник железнодорожного моста дядя Теодор каждый раз выходил из своей будки со словами: «Ну что, ядрить твою, не напрыгались еще?», но вослед не стрелял); купание в Эльбе с апреля до поздней осени (приходящий из океана Гольфстрим делает летом местный климат почти тропическим); и походы в местный супермаркет от сети дешевых магазинов «АЛЬДИ».

…Я не зря занимался спортом на своём острове Эльбы. Да и побег из квартиры на улице Большого Пенделя меня многому научил. Спуститься по балконам оказалось для меня плёвым делом. К тому же природа помогала мне и здесь: в этот поздний час все гости отеля либо разбрелись по барам и ресторанам, либо уснули за занавешенными окнами своих номеров. Балконы были пусты, свидетелей не оказалось.
Только лишь коснувшись ногой земли, я обнаружил, что стою на траве босой и полуголый, одетый в одни спальные трусы; а тело мое — с чего бы? — расписано темными полосами, похожими на тени, оставляемые в лесу ветвями деревьев. Подобный камуфляж был для меня привычен: очень часто, бродя сутками напролет по берегам протоки Эльбы, забранным в железные заграждения, я намеренно покрывал обнаженное тело широкими полосами черного речного ила — для того, чтобы кожа не сгорала под палящим солнцем. Но откуда взялся этот камуфляж сейчас?..
Проведя пальцами по темной краске, я поднес ладонь к лицу. Нет, это был не ил. Да и нет ила в номере отеля, расположенного в центре города. Это вам не Остров на Эльбе…
На какое-то мгновение сердце сжалось от тоски. Где бы я ни оказался в своей дальнейшей жизни, я всегда буду сравнивать новое место с Островом на Эльбе. Так уж получилось, что въелся этот остров, вместе с его солнцем, темной, коричневатой водой проток и черным илом, мне под самую кожу, под мышцы, туда, где расположена душа.
Это был не ил. Это был вульгарный гуталин, который я нанес на тело в некоем подобии беспамятства. Да какое там беспамятство! Я просто был пьян! И особенно мое опьянение стало заметно, когда нога коснулась твердой почвы. Пошатываясь, я двинулся вдоль череды балконов, то и дело больно ударяясь голым, вымазанным гуталином плечом в балконную арматуру, и почувствовал себя вновь уверенно, лишь добравшись до места, где мне вновь пришлось уцепиться за металлические перекладины и начать подъем.

…Разумеется, от своих именитых коллег-артистов я продолжал получать оплеухи типа: «Вы живете на острове Эльбы?!! Дорогой, как же вы опустились!» Или: «Альди? Вы с ума сошли! Это же магазин для плебеев!»
А однажды, пробегая по берегу Эльбы, я услышал, как экскурсовод, ведущий экскурсию на маленьком воскресном кораблике, сообщил в микрофон, оглашая всю округу:
— А сейчас мы проплываем мимо тех самых кошмарных мест, про которые были сняты прославленные триллеры «Гамбург, наводнение’60» и «Гамбург, наводнение’62».
Тут же он спешно предупредил одну из дамочек, зачарованную зеленью и овечками на холмиках:
— Не забывайте, мадам, что красиво это смотрится лишь с палубы корабля!
Но меня и моих друзей нисколько не трогали такие высказывания. Мы пользовались тем, что у нас было, извлекая из имеющегося максимум выгоды: повесили гамаки между деревьями на поляне; купили раскладные столики и стулья, расставив их на берегу, где мимо проплывают туристические кораблики и экскурсоводы; установили мангал для гриля на дамбе.
А когда проплывал очередной кораблик, каждый из нас считал за честь помахать заезжим туристам рукой с выставленным к безоблачному небу средним пальцем.
Но однажды произошло следующее.
Как всегда, за день до воскресенья, то есть, в субботу, мы договорились встретиться на дамбе, где гриль, чтобы по традиции выпить пивка и помахать пальцем. Каково же было наше удивление, когда поднявшись на возвышение, мы увидели сидящих на наших столиках людей, одетых в куртки «Вольфскин» и положивших на наши стулики ноги, обутые в ботинки от «Хуго Босс»! Люди эти, богато одетые, довольные жизнью и собой, преспокойно жарили в нашем мангале шашлык.
Еще больше мы удивились, когда узнали этих людей в лицо: это были те самые, что совсем недавно восклицали: «Вы живете на острове Эльбы?!! Как же вы опустились!»
Разумеется, на этот раз воскликнули мы:
— Вы жарите шашлыки на острове Эльбы?!! Как же вы опустились!
— Вовсе и нет, — ответили жарящие. — Здесь, на Острове, оказалось очень даже неплохо. Столько места — не то, что у нас в центре. К тому же вот, посмотрите: тут есть и столики, и стулики; а в лесу висит настоящий гамак! Так что теперь каждое воскресенье мы будем выезжать из нашего центра на эту природу.
— Но это же не престижно, — удивились мы.
— А мы заменим старые дешевые столики и стулики на садовую мебель престижной и дорогой фирмы «Traum Garten», а вместо гамака установим диван-качалку с навесным тентом по две тысячи евро за штуку, и будет престижно! — ответили сидящие на наших столиках, и добавили совсем уже страшное:
— Наши активисты направили вчера в мэрию петицию, и завтра сюда приедут рабочие из фирмы «Deutsche Asphalt», которые на бюджетные деньги облагородят эти дикие территории, чтобы нам здесь комфортно и престижно отдыхалось.
Так и случилось. Очень скоро на наш остров высадился батальон тракторов, и рабочие в спецовках сгребли в одну кучу и старый мангал, и шаткий стол со стульями, и гамаки, что висели на деревьях в лесу; а заодно и сам лес с кустами ежевики и подосиновиками. Потом приехали другие рабочие в других специальных спецовках, и постелили вместо леса — асфальт, вместо деревьев поставили каменные вазы с анютиными глазками, а вместо мангала на вершине дамбы — смотровую площадку для туристов, с подробной, похожей на мемориальную доску, картой района. На карте этой зелёными кружочками были отмечены другие престижные места на Острове, которые также можно посетить без вреда для здоровья и без подрыва репутации, и куда ведут ровные, свежепроложенные велосипедные дорожки.
Была среди всего этого великолепия даже специальная, огороженная забором площадка с местом для мангала (оказалось, что престижно каждому приносить свой собственный мангал, а не пользоваться общим, как делает быдло, то есть мы) и специальными столиками и стуликами, которые были связаны друг с другом металлической цепью, а на ночь убирались в особый сарайчик, стоявший рядом. (В этом районе пока еще слишком много воров, — объяснила происхождение цепочки и сарайчика пожилая дама-активистка из общества «Дети природы», приехавшая сюда из центра города на шикарном ауди-купе.)
По ухоженным и специально проложенным тропинкам бегать (тем более, босиком) было запрещено, о чём возвещали строгие надписи. А у озера небольшой ядовито-желтый щит в черной раме черными мелкими буквами тревожно возвещал следующее:

АХТУНГ !
В связи с тем, что данное место отдыха
является зоной «C», то есть «семейной»,
просьба при отдыхе под солнцем
соблюдать соответствующий порядок в одежде!

Таким образом, на долю не соблюдающих порядок оставались лишь отмеченные на карте красными кружочками пустынный Краснополянский берег, заброшенная дамба Прелестей с разводным мостом через Эльбу, и нежилая улица Шизоидов, проложенная сквозь пустырь и уводящая в Шизоидный лес, где еще росли грибы. (Лес и улицу не тронули, наверное, из-за их необычного названия.)
В одно прекрасное утро я, как и всегда по утрам, занимался спортом. Пробежав по Краснополянскому берегу, где тот теряется в глубоких зарослях, я скинул с себя джинсовые шорты вместе с трусами и бросился в прохладную воду. Вдоволь наплававшись, я уже собрался было вылезать, как вдруг увидел молодого мужчину, отца семейства. Правой рукой обнимая велосипед, а левой облокотившись на стоявшую рядом женщину, тот с удивлением смотрел на торчащую из воды мою голову.
Возле резвилось малое дитя, устами которого, как известно, глаголет истина.
— Мама, папа, смотрите! Иностранец в грязную воду полез! — сообщило дитя.
Я опешил, удивившись, насколько лаконично и точно выразился маленький гражданин Германии: я и в самом деле был в его стране иностранцем, а вода в Эльбе была в этот день мутной от ила, поднятого со дна могучими баржами.
Молодой отец семейства, пристально наблюдавший за моими действиями, вдохнул воздух, печалясь, видно, над моей судьбою, а затем выдохнул его со словами:
— Что делать, Клауси, не у всех есть деньги на Майорку!
Потрясенный тем фактом, что истина глаголет не только устами младенцев, но и усатыми ртами вполне поживших и не столь невинных представителей рода человеческого, я вышел из воды в чём мать родила и направился к своей одежде.
— Как вы смеете представать перед туристами в неприкрытом виде, дикий, волосатый калимантанский орангутанг! — воскликнула женщина, которая была, повидимому, большим специалистом в области зоологии.
Неспешно выйдя на берег и полностью подтверждая своим видом те эпитеты, которыми меня только что наградили, я принялся надевать кроссовки, невольно повернувшись при этом к семейству голым задом. Мужчина за моей спиной нервно защелкал кнопками своего телефона. И вот, не успел я натянуть трусы, как вдали замелькали синие огни полицейской машины. Так, в одних трусах и в кроссовках, меня и доставили в полицейское отделение.
— Как ты посмел предстать перед туристами в неприкрытом виде? — воскликнула полиция.
— Эти люди знали про меня всё: и то, что я иностранец, и то, что я дикий, и то, что я волосатый. Они просветили меня, словно рентгеном. Вот я и решил, что после этого нет никакого смысла от них что-то таить, — ответил я.
— Теперь ты у нас на учете, — предупредил меня полицейский. — Еще одна такая выходка, и мы прогоним тебя не только из туристического заповедника, но и из всей нашей свободной Германии!
— Это не совсем корректно, — предупредил я. — Вы мне угрожаете.
— Угрожаем и будем угрожать, иностранная морда, — спокойно, почти ласково проговорил полицейский.
Затем он повернулся к охранникам, уже готовым заковать меня в наручники, прокричав:
— Дьюи! Вы слышите меня, Дьюи?!! Вы не имеете права так поступать со мной!
— Не имею права?!! — воскликнул я. — Это вы не имели права захватывать наш остров, заковывая его в асфальт! Хорошо, предположим, что половину из всего рассказанного мною я придумал, но я опирался на факты, которые говорили о том, что очень скоро всё именно так и произойдет!
— Но сейчас не время играть в эти игры!
На этот раз говорили сдавленным шепотом, и теперь я начал понимать, что это не полицейский разговаривает со мной:
— Умоляю, откройте, пока я не перебудил весь этаж!!!
Петер! Старикашка Петер стучится в забаррикадированную мной дверь! Я вскочил как ошпаренный, обнаружив себя вовсе не в постели, а на мягком, словно полевой луг, ковре, расстеленном на полу; выскочил в темный коридор «люкса», тут же ударившись о неожиданную преграду и вспомнив, как пытался забаррикадировать входную дверь.
Бесшумно подняв кресло, я поволок его назад, в комнату, на ходу крича:
— Открываю! Я был в душе!
Ни в коем случае нельзя показывать, что я проявил душевную слабость и даже трусость, пытаясь защититься от предполагаемого врага креслом. В отеле-люкс пять звёздочек это выглядит ущербно и лишь подчеркивает, что у меня не всё в порядке с мозгами. А у меня в самом деле не всё в порядке с мозгами, если я умудрился накрутить себя после разговора с милой пожилой женщиной, относящейся ко мне как к сыну. Разговор с фрау Чеснок подействовал на меня разрушающе. Всё, что я пытался забыть, все мои эмоции и низменные страстишки — всё вернулось назад. Вновь этот Эрни в моих снах! Но даже там, в Гамбурге, я не рисовал себе таких ярких картин мести, какие увидел сегодня во сне. Обрывки этого сна теперь всплывали в моем сознании, перемешавшись с картинами, навеянными украденным у меня романом…

Кровь, ножи, столики и стулики, поляна и эти бесконечные полицейские, всюду преследующие меня… Я поднимаюсь по отвесной стене какого-то дома, кажется, дома по улице Большого Пенделя, что в портовом районе Гамбурга; поднимаюсь, цепляясь за арматуру и перила балконов. «Только бы меня не заметили, только бы меня не заметили и не вызвали полицию», — тяжелым молотом стучит в груди. Цель уже близка. Вот он, тот самый балкон, на котором сидит мой враг, устремив взгляд в экран лэптопа.
Подтягиваясь к планке «финиша» — перилам вожделенного балкона, я в одно мгновенье оказываюсь на внутренней стороне и тут же, с размаху, сам того не ожидая, наваливаюсь на свою жертву.
Да, это он, Эрнст Тимоти Гарман. В какой-то момент я еще сомневаюсь, потому что не вижу его лица: падая, он опрокидывается вместе с садовым столиком, уткнувшись носом в пластиковую имитацию газона. Но тут же он поворачивается ко мне, и на его лице, которое я теперь узнаю, вслед за испугом появляется белый, предсмертный ужас. Теперь нет сомнения в том, что и Эрнст Тимоти Гарман узнал мня. И когда я вновь наваливаюсь на него, он даже не пытается сопротивляться. Только лишь хрипит сдавленным от ужаса горлом:
— Это не моя идея… это всё они… Они давно охотились за тобой!.. Они…
Но я не слушаю его жалких оправданий. Я лишь крепче сжимаю на его горле свои пальцы — пальцы, которые только что железной хваткой цеплялись за перила балкона. Вдруг пальцы проваливаются будто в пустоту, я слышу неприятный хруст — с таким хрустом ломаются кости и хрящи, — а потом Эрнст Тимоти Гарман вдруг заваливается на бок, а из его рта на пластиковое покрытие проливается лужица крови, которая тут же впитывается, оставляя после себя лишь черное пятно, еле различимое в лучиках неясного света, льющегося из широкого окна. И только когда судороги пробегают по его телу, я прихожу в себя. Нет, я не пугаюсь и не впадаю в отчаяние. Я слышу, словно запись, прокрученную назад, последние слова своего врага: «Это не моя идея… Это всё они… Они давно охотились за тобой!.. Они…».
— Кто, они? — кричу я в бледное, с остекленевшим взглядом лицо, продолжая сжимать холодными, непослушными пальцами его горло. — Кто эти они?!!
Па… — хрипит он. — ПаПа
— Какой еще «папа»? — начинаю психовать я. — Кто такой «папа»? Что за хрень ты несешь, сволочь?!!
Я трясу оседающее тело, слишком поздно разжимая непослушные, будто начавшие жить своей, отдельной от тела жизнью, пальцы.
Эрнст Тимоти Гарман больше ничего не скажет. Я убил его. Столько раз я воображал себе, что произойдет, если мы вдруг встретимся в этой жизни! И каждый раз мои видения заканчивались тем, что Эрни, корчась от боли, рассказывает мне, почему он так со мной поступил, за что похитил у меня мою жену и сына, куда пропал Фабьенн Лакруа, как погиб мой друг Саша Штайн… И вот этот час настал. Я встретил своего врага. И отомстил. Отомстил ли?.. Нет. Это он отомстил мне, унеся свою тайну в могилу. Кто охотился за мной? Кто эти таинственные «они», о существовании которых догадывался Гамлет, поплатившийся жизнью за свои догадки?.. Что я теперь знаю? Не то сдавленный хрип, не то два осмысленных слога: «па-па».
Я всё испортил. Я оборвал нить, связующую меня с этой тайной. Но, что еще хуже, эти «они» продолжают существовать! Со смертью Эрни не заканчивается весь этот ужас.

…Мельком заскочив в ванную комнату, я обрызгал голову из душевой лейки и бросился открывать дверь.
Петер стоял на пороге, явно уже собранный в дорогу.
— Сколько сейчас времени? — удивился я, оглядывая полутемную прихожую.
— Четыре часа утра, — вновь сдавленно зашептал Петер, спешно переступая через порог и закрывая за собой дверь. Пройдя в гостиную, он мельком оглядел бардак, который я учинил.
Я смутился, пожимая плечами и приготовившись к объяснению.
— Меня можете не стесняться, — прошептал Петер, не дав мне заговорить. Я как раз и существую для того, чтобы разруливать подобного рода ситуации. Что вы делали с мебелью?
— Пытался забаррикадировать дверь, — честно ответил я, прогоняя ночные кошмары и отчаянно пытаясь отделить в своем сознании явь от фантазии.
— Возможно, в вашей ситуации я поступил бы точно так же, — зашептал Петер, поднимая с пола разбросанную повсюду одежду и ставя на стол опрокинутые стаканы и бутылки. — Но будьте осторожны, — добавил он, — у Пабло ни в коем случае нельзя допускать подобного.
— Я не собираюсь у него жить, — пожал я плечами.
Теперь мне уже становилось ясно, что, к счастью, дальше, чем поваленная мебель и небольшой беспорядок в номере «люкс», я не зашел. Эрни, идиотское лазание по стене отеля и, уж подавно, убийство — всё это привиделось мне в пьяном бреду.
— Я еду к вашему Пабло лишь на пару дней, — проговорил я теперь уже более спокойным голосом.
— Как знать, — улыбнулся Петер своей белозубой совершенной улыбкой. — Вдруг вам понравится там настолько, что вы захотите остаться?
Что-то было странное в его состоянии… Казалось, что Петер изо всех сил старается выглядеть спокойным и говорить о простых, бытовых вещах, тогда как внутренний его ритм не соответствует внешнему. Внутри старикашку будто разрывал скрытый маятник, отсчитывающий каждую секунду, которую он со мной теряет.
— Что случилось? — проговорил я. — Пабло передумал приглашать меня к себе в гости, и вы теперь не знаете, как мне сообщить о том, что я потерял сумму в двести тысяч?.. В таком случае, не смущайтесь. Я в последнее время терял большее и, как видите, остался жив и нахожусь в здравом рассудке.
И тут старикашка сказал то, отчего по всему моему телу медленно распространился холодный, липкий озноб:
— Вы остались в здравом рассудке?.. Тогда объясните мне, почему, будучи в душе, вы не отмылись, а напротив, измазались чем-то черным? Что это, гуталин или какой-то специальный крем для тела? Люди, находящиеся в здравом рассудке так не делают!
Повернувшись к зеркалу, висевшему на стене, я отпрянул, чуть не свалив на пол широкий торшер.
«Нет!» — завопило сознание. — «Не может быть!»
Именно таким я видел себя в своем сне: измазанным черным илом, карабкающимся по арматуре на балкон, чтобы расквитаться со своим врагом.
Как видно, на лице моем отразился весь ужас Вселенной, потому что Петер вновь тихим, сдавленным голосом проговорил:
— Да не переживайте вы так, это была неудачная шутка. Я и не думал сомневаться в вашем рассудке, Дьюи, но вы окажете мне огромную услугу, если проявите его сейчас в полной мере.
— Каким образом? — не понял я.
— Я хочу, чтобы вы немедленно собрали свои вещи и через пять минут были готовы к выходу.
— Так значит, Пабло не передумал?
— Такие люди, как Пабло, думают один раз и больше не передумывают. И Пабло не изменит своё решение в дальнейшем, если только вы успеете за эти пять минут отмыться от черной краски.
Подойдя к компьютеру, на экране которого плавали разноцветные линии, Петер слегка тронул мышку, и линии сменились поисковой страницей ГУГЛа, в котором я вчера вычитывал информацию о Пабло Эс-Андросе.
— Компьютер тоже прихватите, — посоветовал Петер, наблюдая, как я смущенно обхожу стол со стоявшим на нём лэптопом.
— Спасибо, — отозвался я мрачным тоном, — но мне не нужны чужие вещи. И телефон тоже можете забрать назад.
— Хорошо, — согласился Петер. — Тем более, всё это электронное хозяйство вам не удастся использовать у Пабло Эс-Андроса.
— Он технофоб? — поинтересовался я, проходя в ванную комнату.
— Можно сказать, что да.
— Почему вы шепчетесь?
— Сегодня ночью в отеле произошло убийство, — донеслось до меня из спальни. — Это не очень хорошо для репутации любого отеля, а уж для нас здесь… Но хуже всего это может сказаться на имени моего хозяина. Если мы с вами останемся здесь до приезда полиции, начнутся разговоры, мое лицо замелькает на экранах телевизоров в новостных каналах… Хозяин не хотел бы этого. Вот почему господин Шульц, обнаруживший тело, дает нам… как бы это сказать… возможность продемонстрировать свое отсутствие в отеле на момент, так сказать…
— А что за тело он обнаружил? — сухими губами пролепетал я, выходя из ванной комнаты.
— Какая разница, Дьюи! Ваша задача заключается в том, чтобы побыстрее собраться. Но если вас это так интересует, то какой-то бизнесмен. Его уже опознали, но фамилию я не помню. Тимоти-Гарден кажется, или что-то похожее. Самое неприятное заключается в том, что…
Дальше я не слушал. Сознание погрузилось в вязкую, липкую жидкость, мешающую не только двигаться, но и дышать, чувствовать, думать. Петер Райхзак медленно плавал вместе со мной в этой жидкости, комично раскрывая рот, словно рыба в аквариуме. Он всё говорил и говорил что-то, но до меня не доносилось ни звука. Все звуки поглотил пронзительный звон, протыкающий мозг длинной, острой иглой, похожей на иглу для лоботомии: «Я убийца. Я убил человека. И это произошло не во сне. Это произошло в самой настоящей реальности, вот в этом отеле, где сейчас…»
Игла выскальзывала из моего мозга, но только для того, чтобы вонзиться вновь, теперь уже под другим углом: «…где сейчас появится куча полицейских, которые просто не дадут мне выйти отсюда. В любом случае паспорт проверять будут у всех выходящих. И что я им предъявлю, если у меня нет ни удостоверения личности, ни самой личности?!! Не может быть личностью тот, кто совершил убийство!»

Дрожащими руками я надел на себя джинсовые шорты и майку, сунул ноги в кроссовки, запихнул в широкий пластиковый пакет концертный костюм, оставив телефон Самсунг и лэптоп лежать на столе.
И лишь спускаясь по лестнице, я понял, какую непростительную ошибку совершил; ошибку, которая может стоить мне жизни. Мало того, что оставшиеся в номере телефон и компьютер сплошь усыпаны теми самыми отпечатками пальцев, которые полиция найдет на перилах балкона, так в добавок к этому, оба эти гаджета прилежно сохранили информацию о том, чем я занимался этой ночью. Самым страшным был факт, что в телефоне остался номер фрау Чеснок, который я набирал. Полиции не составит труда связаться с ней, тут же выяснив, что я обещал быть в Гамбурге сегодня днём.

В главном холле отеля было пусто и тихо. Никаких полицейских. Лишь господин Шульц стоял у подножия лестницы. Он явно дожидался нас, чтобы без помех провести к выходу. И именно в этот момент я понял: если бы сейчас в холле рыскала целая свора легавых, всё равно я прошел бы мимо них незамеченным. Пока я нахожусь рядом с Петером Райхзаком, проблемы с официальной властью мне не грозят. Этот тип сумеет выбраться сухим из любой ситуации. И наиболее разумным с моей стороны будет до самого Гамбурга держаться своего нового знакомого. Как всё сложится, когда мы приедем в Гамбург, я не знал, но предполагал, что полиция Роттердама очень быстро установит личность убийцы.
Мысль о том, что старикашка может быть моим пропуском на свободу и охранным талисманом, укрепилась после того, как мы наконец-то вышли через черный вход во внутренний двор отеля. От неожиданности я даже пошатнулся: на асфальтовой площадке стоял длиннющий, как автобус, сверкающий лаком черный «Хаммер».
С водительской стороны вышел с иголочки одетый мужчина.
— Добрый день, господин Райхзак, — приветствовал он Петера, а затем проговорил, обращаясь ко мне, так же по фамилии:
— Добрый день, прошу вас, херр Пилорамоу!
Затем он обошел машину спереди и, поравнявшись с дверцей в задней части салона, дважды стукнул в тонированное стекло костяшками пальцев, а затем распахнул дверцу перед нами.
— Ну, быстрее же, — проговорил Петер, пропуская меня вперед.
Внутри салона, обитого кожей спокойного серого цвета, пахло дорогими духами и столь же дорогой кожей обивки. Водитель дождался, когда мы усядемся, а потом закрыл дверцу, продолжая стоять за затемненным стеклом Хаммера, пока Петер привычным жестом не стукнул дважды в стекло. После этого водитель, вновь обойдя машину спереди, распахнул дверь водительского отсека.
— Классный водитель, — только и нашелся, что сказать я.
— Эрик не водитель, а шофер, — поправил меня Петер и… неожиданно улыбнулся широкой радостной улыбкой, вновь демонстрируя мне два ряда исключительно ровных зубов.
За бронированными стеклами этого дорого автомобиля заканчивались все треволнения внешнего мира. Здесь не было ни смертей, ни сомнений, ни беспокойства о будущем, ни тоски по прошлому; лишь запах дорогих духов и тихий рокот мотора, уносящего меня в новую, неведомую жизнь.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление