〄 РОТТЕРДАМ — ГАМБУРГ

( Книга первая, глава 67)

Поездка из Роттердама до Гамбурга заняла около пяти часов. Прежде, передвигаясь по французскому автобану на своем стареньком Крайслере, я только и видел, как «крутые» тачки со свистом обгоняют моё авто, через минуту превращаясь в точку перед моими глазами. Теперь всё было наоборот. За боковым затененным стеклом то и дело мелькал автотранспорт, исчезающий позади нас. Водитель Эрик вовсе не знал, что такое правая полоса: с сумасшедшей скоростью он мчался по левой, и стоило ему приблизиться к идущей впереди BMW или AUDI, как те послушно отправлялись в правый ряд, уступая дорогу Хаммеру. Хотя Хаммером этот автомобиль можно было назвать лишь умозрительно. Это была особая машина, сочетающая в себе необыкновенную устойчивость, мощь и маневренность. Как говорят, «тачка на заказ»; тачка с безупречным тьюнингом и особыми номерными знаками. Тачка, от которой стараются держаться подальше не только новоиспеченные водилы-лихачи, но и дорожная полиция.
«Тачка вовсе без номерных знаков», — шепнуло мне сознание.
В салоне, отделенном от кабины водителя опускающимся стеклом и дополнительной, так же опускающейся и поднимающейся при надобности перегородкой, было уютно и просторно. Петер устроился спиной к движению на широком сиденье, снабженном небольшим откидным столиком, на который тут же был водружен огромных размеров лэптоп.
«WAIO», — прочитал я на его крышке, обращенной внешней стороной ко мне. Рядом с Вайо на полированную поверхность столика лег изящный мобильный телефон, по всей видимости, Вертý, рекламу которого я видел в «Le magazine du Monde».
Я был уверен, что в ароматной, мягкой и блиставшей дорогой отделкой утробе Хаммера строжайше запрещено курить, но Петер вынимал время от времени сигару, попыхивая легким голубоватым облреачком, которое, не успевая распространиться по салону, тут же исчезало в специальной вытяжке, размещенной обок него. Мне курить не хотелось. Странное чувство завладело мной: казалось, стоит мне сделать неловкое, резкое движение, сказать необдуманную фразу или задать неуместный вопрос, как всё это волшебство мигом развеется, и я проснусь где-нибудь в холле отеля Стрела или в своей постели на улице Большого Пенделя. Всё происходящее воистину напоминало сон и не хотелось делать лишних движений, чтобы не спугнуть его. Более всего не хотелось думать о реальности, которая упорно стучалась в мое сознание, отдаваясь нестерпимой болью в висках: «Вполне может так оказаться, Дурик, что вчера ночью ты убил человека», — твердила реальность почему-то голосом Татьяны, но я отгонял этот голос, уверяя себя в том, что моё путешествие по гостиничной стене на верхний балкон в соседнем крыле было кошмарным сном, и никакого Эрни, разумеется, не было в отеле Стрела этой ночью. Ясное дело — лазить по балконам в отеле «пять звездочек», где кругом установлены камеры наблюдения, можно только лишь в кошмаре. Убийство же, произошедшее этой ночью… разумеется, оно никак не связано со мной. Возможно, во сне я просто слышал вой полицейской сирены или разговоры полицейских по рации.

За время поездки мы остановились всего один раз — в городе Гронинген, прямо перед немецкой границей, где позавтракали в роскошном ресторане, сидя вдвоем на стеклянной веранде, нависающей прямо над автобаном.
У входа нас встретил портье, проводив в просторный зал, где препоручил заботам другого господина, по всей видимости, менеджера. Менеджер — высокий, стройный, уже немолодой мужчина с безупречной выправкой, которого при иных обстоятельствах я принял бы за члена монархической семьи королевства Голландии, предложил нам столик у стеклянной стены, ненавязчиво отгороженный от зала полупрозрачными ширмами.
Всё это было крайне удивительно. Я почти двадцать лет прожил на Западе, но не знал, что на скоростных трассах существуют такие заведения. Когда же к нашему столику подошел сомелье, я не выдержал…
— Петер, — прошептал я, обращаясь к старикашке, который уже успел опробовать и одобрить поданный к нашему столу аперитив, — скажите, что это за заведение такое?!! Я и не думал, что на скоростных трассах в Европе существует подобный сервис!
— На скоростных трассах в Европе такого сервиса не существует, — спокойно объяснил Петер, после чего редкие посетители стеклянной веранды с любопытством повернулись в нашу сторону, а я покраснел до кончиков ушей.
— Всё это, — продолжал старикашка уверенным тоном, — устроено исключительно для нас.
— Ресторан построили, что ли? — съязвил я.
— Именно! — подтвердил Петер радостно. — Попали в точку. Только не построили, а вывезли сюда, на встречу с представителями великого Пабло Эс-Андроса. Иными словами, добро пожаловать в ресторан «Ануй», что по улице Гренобль-45, который был так благосклонен, чтобы выехать нам навстречу, на этот автобан, в это не менее чудесное заведение.
Я уже готов был вновь съязвить, ибо никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах никакие рестораны не выезжают навстречу посетителям, тем более, в придорожные расштеты, но меня остановило подтверждение слов старикашки. Сменивший сомелье официант подкатил к нам небольшой столик на колесиках и принялся заботливо расставлять перед нами — о, боже! — тарелки из тонкого костяного фарфора, украшенные витиеватой монограммой «ANUIE». И одного взгляда на эти тарелки было достаточно, чтобы понять: эта посуда уж точно не принадлежала придорожному растштету.
«Вот так живут сильные мира сего», — промелькнуло у меня в голове. «Добро пожаловать в клуб, Дурий. Хоть ненадолго, но добро пожаловать!»

…За время нашего знакомства я успел составить мнение о гастрономических пристрастиях старикашки: всё, что подавалось перед ним на стол, имело отменное качество, чего нельзя было сказать о количестве. Я привык либо голодать, либо, если выдавалась такая возможность, забивать свой желудок «впрок». Старикашка Петер впрок не питался. Сейчас, на широкой тарелке с витиеватой монограммой, перед ним лежал крошечный кусочек слабо прожаренного мяса, обок которого примостился какой-то невиданный мною доселе не то фрукт, не то овощ. В природе этот плод был абсолютно круглым, но, порезанный на тончайшие дольки острым, как бритва, ножом, он распластался теперь вдоль золотого кантика, слегка прикрывая одной из долек последнюю букву монограммы.
Невольно я вспомнил Рафика, блиставшего передо мной во времена «перестройки» своими кулинарными познаниями. Его деликатесы едва помещались в широких тарелках, а сами тарелки сменялись с регулярным постоянством, будто тот сидел не за столом, а перед конвейером. Но хоть Рафик был «свой в доску» и говорил на родном русском языке, с Петером мне было легче. Старикашка не пытался продемонстрировать своё явное превосходство над окружающими и не поучал меня, выкрикивая на весь ресторан доморощенные сентенции, как это делал мой друг-банкир.
И еще он не хвастался своими познаниями в области гастрономии и культуры питания. Позволив мне спокойно изучить принесенное меню, он оставил выбор за мной, не вмешиваясь с унижающими достоинство советами. Стоит ли упомянуть, что ни одно название мне ни о чём не говорило? Но — о, чудо! — заказанное мной «наугад» выглядело столь же аппетитно, как и блюдо Петера; и столь же изящным образом было оно распластано по широкой тарелке с монограммой. Со стороны могло показаться, что, изучив меню, я выбрал именно то, чего мне хотелось, и мой выбор явно восхитил: и самого Петера, и официанта, обслуживающего наш столик. Банкир Рафик отличался от Петера Райхзака тем, что пытался возвыситься над этой жизнью за счет принижения значимости своего окружения, тогда как Петер, казалось, возвышался оттого, что сидел за общим столом с равным себе и столь же возвышенным, как и он сам.
Невольно я подумал о Пабло Эс-Андросе… каков же должен быть человек, которого изысканно одетый, величественный пожилой мужчина называет своим хозяином?!!
В интернете значилось, что Пабло Эс-Андрос родился в шестьдесят восьмом году. «Предположительно в 1968-м», если быть точнее. Что такое «предположительно»? — Эс-Андрос сам не знает года своего рождения, или СМИ гадают и путаются в датах, не имея возможности подступиться к великому гению? В любом случае гению сейчас должно быть около сорока пяти.
А собственно говоря, с чего я взял, что он гений?.. «Таинственная встреча Пабло Эс-Андроса с Папой Римским Бенедиктом-XVI. Папа плакал, как ребенок»… Это могут быть слухи и сказки тех же СМИ. Хотя, встреча с Папой Римским кое о чём говорит. Во-первых, о том, что у этого Пабло имеются могущественные покровители, способные устроить такую встречу, а во-вторых, о том, что Пабло не лишен предприимчивости и фантазии в создании своего имиджа: половина из тех, кто поднялся на «небосклон», встречались с Папой. Папа Римский — это необходимая ступень на крутой лестнице успеха.
Далее, — вспоминал я строчки из интернета… — «Сомалийские пираты, увидевшие «Мадонну» Эс-Андроса на одной из захваченных яхт, упали на колени и тут же сдались властям. Картина «Мадонна на качелях» оценена в восемь миллионов долларов». Ну, это уж точно фишка!!! Достаточно лишь представить себе, кто они, эти Сомалийские пираты… Отморозки, вся сила которых лишь в том, что они вооружены до зубов! Конечно, для прессы Сомалийские пираты просто находка. Если уж последние подонки падают ниц перед произведением искусства, то оно, это произведение, много чего значит. С такой картиной можно, наверное, даже охранять мирные суда, плавающие в Аравийском море: только лишь к твоему борту пристает шлюпка с головорезами, как ты — раз — и выставляешь перед ними, словно икону, Мадонну, да ещё и качели для полного счастья. И все пираты падают ниц. Дёшево и сердито.
— Вас что-то насмешило? — услышал я голос Петера, очнувшись от своих мыслей и обнаружив, что посмеиваюсь вслух, лениво ковыряя вилкой в своей тарелке.
— А это правда, что миллиардер Эл Хуберт купил «Мадонну Эс-Андроса» за шестнадцать миллионов? — спросил я, скорее, движимый инерцией своих мыслей, чем рассудком. Трудно было представить себе более неподходящего момента для такого вопроса. Тем более что еще во Франции мне крепко-накрепко было внушено заветное для французов правило: никогда не интересуйся доходами своих друзей, и уж подавно, людей незнакомых.
Но Петера мой вопрос вовсе не смутил. Повидимому, о своём «хозяине» он мог говорить вечно и всегда вдохновенно.
— Разумеется, купил, — поднял брови Петер и, понизив голос, добавил: — Если Пабло Эс-Андрос не будет продавать свои произведения, то на что же он будет жить?!!
Нехорошо считать чужие деньги, но я не удержался от того, чтобы не представить себе шестнадцать миллионов — не сами деньги, разумеется, а ту силу, которой должен обладать человек, владеющей такой суммой. Сколько должно виться вокруг него таких вот эрни тимоти гарманов, готовых на всё, лишь бы отхватить себе кусок от чужого пирога! Наверное, половина из этих шестнадцати миллионов должна уйти на охрану самого себя и оставшейся половины денег. И того — восемь миллионов. Что существенного можно купить на восемь миллионов?.. Я бы, наверное, купил бы себе небольшую яхту и отправился бы в странствие по морям и океанам. И, возможно, где-нибудь отыскал бы небольшой островок с парой пальм и родником в скалистом ущелье. Где я слышал эту фразу — «Быть может, там всё же будет остров»?.. Нигде не слышал. Это мои собственные стихи, набитые на клавиатуре того самого лэптопа, который я сейчас еду спасать. Я написал их, находясь в прострации — между небом и землей; но не в романтическом смысле этого слова, а как раз наоборот, разрываемый мучительной болью, которую причиняла мне Татьяна уже после своей гибели. При жизни она всё время от меня чего-то хотела, требовала, душила своими наставлениями. И потом, в этой тёмной комнате с серыми ночными обоями она вновь выступила из серой стены и вновь что-то говорила о чувстве долга и о том, что я не знаю, как правильно воспитывать Виктора. Вот когда я подумал, что хорошо было бы сбежать от нее. В сущности, я так и сделал.
Эй, а может, полно бороться за место в шлюпке, которой идти ко дну? Пока не свело всё тело, и сердце бьется, быть может, плыть, оседлав волну? Быть может, там всё же будет остров
— Быть может, там всё же будет остров, — тихо прошептал я, и белая поверхность тарелки расплылась перед моими глазами, — на острове — лес, а в лесу — ручей. Еды, свободы и солнца вдосталь — весь остров твой, а, вернее, ничей! Быть может, там
— Остров? — пронзил мой слух резковатый голос.
Петер Райхзак вновь вернул меня к реальности.
— Что за остров вы имеете в виду, друг мой? — произнес он на этот раз мягко и участливо, тоном, каким разговаривают с больным человеком.
— Не знаю, — честно ответил я. Почему-то с Петером лукавить не хотелось. — Это всё от несовершенства моего характера.
— От несовершенства характера? — не понял Петер.
— Я называю это так. Ну, предположим, когда надо вгрызаться зубами в твердь реальности, чтобы построить себе крепкое будущее, я витаю в облаках, напевая свои песенки, на которых не сделаешь ни денег, ни карьеры. И даже когда кто-то умный подходит ко мне и говорит: «Дьюи, для того, чтобы преуспеть, тебе надо сделать так-то и так-то», я будто назло себе делаю всё в точности до наоборот. Понимаете?.. Словно во мне заложен какой-то символ противоречия. Словно я сознательно бегу от собственного успеха. Именно сознательно. Когда я жил во Франции, у меня был некто типа агента, что ли… Весьма состоятельный человек по фамилии Барбасье. Его жена была графиней и родилась где-то на юге Германии: мадам Квад-Выкрад Хюхтенбрук. Мы встретились в Ницце, в салоне мадам Лизы де Вуанови… довольно известный музыкальный салон, между прочим. Я пел там французский шансон, а в числе приглашенных был аккомпаниатор Монсеррат Кабалье, исполнявший Грига. В перерыве между отделениями мадам Хюхтенбрук подошла ко мне и сказала, что готова заплатить тысячу франков за то, что я лично для нее — и ни для кого более — сделаю оригинальную запись одного русского романса. Тысяча франков — это, конечно, не шестнадцать миллионов, — добавил я малодушно, — но для меня это были огромные деньги. Но, понимаете, Петер, я тогда только приехал в Париж, я был околдован французским шансоном и у меня неплохо получалось интерпретировать Пиаф… Я и думать не хотел о русских романсах в те дни…
— И вы отказали ей? — с оттенком ужаса (или восторга) в голосе воскликнул Петер.
— Отказал, — вздохнул я. — Правда, позже к нам подошел ее супруг, мосье Барбасье; он восхищался моим голосом, что-то предлагал и обещал, что когда мы вернемся в Париж, он обязательно свяжется со мной. В Париже он в самом деле нашел меня — сам позвонил, предложил встретиться в его офисе, обговорить вопрос записи нескольких песен. О романсе и речи не было. Он хотел от меня именно нечто французское в моей интерпретации… Но уже всё было испорчено. Его супруга сделала всё, чтобы расстроить наши отношения. А мне всего-то надо было сказать: «Мосье, позвольте мне вначале воспользоваться вашей прекрасной студией, чтобы записать для вашей дражайшей супруги русский романс!». Но я не сделал этого. И просрал свою карьеру, — заключил я.
И не успел я ужаснуться крепкому выражению, слетевшему только что с моих губ, как Петер проговорил:
— Я знаю эту вашу мадам Квад-Выкрад Хюхтенбрук. Надутая, самовлюбленная курица, надо вам признаться!
Я даже вилку выронил от неожиданности — не потому, что Петер знал мадам. Я был удивлен его вдруг сменившемуся тону. Чинный, холеный господин заговорил со мной простым языком мальчишки с соседнего двора!
— И правильно сделали, что отказали ей, — продолжал Петер. — Надо знать, кому оказывать услуги.
— Но я мог сделать себе карьеру! — напомнил я. — Барбасье уже начал было со мной работать!
— Карьеру? — хохотнул Петер. — Эта клуша сделала бы вам карьеру? Или ее муженёк, таскающийся по чужим праздникам жизни, на которых он всего лишь случайный гость? Нет, дорогой мой. Вы правильно сделали, что приберегли свой талант для тех, кто в самом деле может вам помочь.
Я догадался, что он имеет в виду Пабло Эс-Андроса, но не подал виду.
— А откуда вы знаете мадам Хюхтенбрук? — вновь не совсем учтиво поинтересовался я.
— Представьте, она пыталась купить кое-что у Пабло Эс-Андроса для своей коллекции!
— Картину за шестнадцать миллионов? — вырвалось у меня, вновь не совсем корректное.
— Почему обязательно картину, — удивился Петер, — и почему обязательно за миллионы? Если вам будет интересно, то, как любой состоятельный человек, Пабло тоже обладает неплохой коллекцией всяческих произведений искусства — начиная от по-настоящему ценных, до мелких безделушек. Коллекционеры часто обмениваются друг с другом, а у Пабло с некоторого времени наладились неплохие связи именно с французами. Французы весьма ценят красоту и изящество. С ними очень выгодно работать, хотя, пожалуй, немного сложновато. Есть какая-то в них… хитреца, что ли… Никогда нельзя понять, о чём они думают. Нужно очень хорошо знать этот галльский менталитет, чтобы выигрывать во время переговоров.
— Переговоров? — не понял я.
— А вы как хотели! — засмеялся Петер. — Мой хозяин не был бы миллиардером, если бы не умел правильно вести дела.
— Вот этого-то я и не умею, — вздохнул я. — Именно поэтому я всё чаще думаю о том, чтобы свалить отсюда.
— Свалить? — Петер сделал «непонимающие» глаза.
— На какой-нибудь остров, — махнул рукой я, вновь вспоминая свою так и не спетую мной песню. — Быть может, там всё же будет остров, — проговорил я по-немецки, силясь найти хотя бы приблизительную рифму в словах, — На острове — лес, а в лесу — ручей…
— Забавно, — проговорил Петер. — Вы не играете со мной, случайно?
Тут же он спохватился:
— Однако мы не просто засиделись, но трагически нарушаем все наши планы! К одиннадцати мы должны быть в Гамбурге, а сейчас уже половина восьмого! Поднимаемся, дорогой мой друг, кофе и коньяк выпьем в машине!
И вновь авто полетело по автобану, обгоняя скоростные ауди и фольксвагены, словно те стояли на месте. На этот раз Петер не просто углубился в свой лэптоп, но будто демонстративно отгородился от меня широким экраном. Я не видел его лица, лишь перстень с бриллиантом посверкивал, когда старикашка закуривал сигару.
Перед самым «Тоннелем-под-Эльбой» я поинтересовался у него, знает ли Эрик, где мой дом. Петер ответил, что да, знает, потому что я сам вчера вечером рассказывал в ресторане про улицу Большого Пенделя. И я вновь не мог вспомнить, как делал это.
— Наверное, мне надо вернуть одежду, — сказал я, — мне было одолжено, как ни как… А потом, всё равно придется надеть что-нибудь поприличнее, не так ли?
Петер на секунду оторвался от экрана.
— Вы получаете двести тысяч за концерт, а рассуждаете о тряпках, как нищий, — бросил он, пояснив: — Эти шорты ничего не стоят. Можете выбросить их, если они вам не нравятся. Что же касается костюма, то лучше не надо. Пабло Эс-Андрос не любит церемоний.
Немного пристыженный, я промолчал, прильнув к стеклу, за которым уже проплывали знакомые улицы. Перед самым съездом с шоссе на улицу Индустриальная я занервничал. Петер заметил, как я ёрзаю на сиденье, вглядываясь в затемненное стекло.
— В чем дело, мой друг? — осведомился он.
— Не нравится мне всё это, — проговорил я, сам толком не понимая, что именно мне не нравится. — Этот Грюнер не может вот так просто оставить меня в покое, да еще уверять, что теперь мы единомышленники. Столько времени закрывать глаза на очевидное, а потом вдруг объявить, что нашел какой-то след!
— Что за след вы имеете в виду? — Петер отложил свой ВАЙО, потянувшись за сигарой.
— Он же давно всё знал — и про Эрни, заманившего меня в Гамбург, и о том, как тот перевел на свой счет мои деньги, между прочим, немалые, оформив себя моим опекуном через подставного психиатра…
Я на секунду умолк.
— Так что это за след, на который вышел ваш знакомый? Как вы говорите его фамилия, Грюнер? — поинтересовался Петер. Он затянулся сигарой, метнув в меня вопросительный взгляд.
— Грюнер — полицейский местного отделения. Пару недель назад я сам приходил к нему, рассказывая о своих злоключениях и прося о помощи. Но мне не только не помогли, но превратили мою жизнь в бесконечный ад. А теперь я узнаю, что Грюнер вышел на след, обнаружив, повидимому, что моя бредовая история — не такой уж и бред!
— Ваша бредовая история? — повторил Петер, недовольно морщась.
— Именно бредовая с точки зрения полиции. Разве я не рассказывал вам это?
— Мой друг, вы рассказали мне обо всех ваших злоключениях. Но в данный момент мне хотелось бы знать, что волнует вас именно сейчас. Объясняю, почему: я не хотел бы, чтобы вы предстали перед великим гением Пабло Эс-Андросом в состоянии испуга и неспособности связать двух слов.
— За это не беспокойтесь, — ответил я. — Всё немедленно встанет на свои места, как только я выйду целым и невредимым из дома на улице Большого Пенделя.
— Выйдете целым. В этом можете не сомневаться, — улыбнулся Петер. — Сколько времени вам надо на сборы?
— Минут двадцать, — соврал я, рассчитывая на десятиминутный разговор с фрау Чеснок, которая уже наверняка нервничала, ожидая меня, плюс на разговор с Грюнером, который может продлиться секунду: я уже решил, что как только почувствую подвох, тут же бросаю трубку, сбегаю вниз и уезжаю отсюда прочь на уютном и скоростном Хаммере. Что будет дальше — неважно. Если Пабло заплатит мне двести штук евро, я недолго задержусь в Гамбурге.
— Рассчитывайте на двадцать минут, — заключил я, тут же удивившись: — А вы разве не подниметесь со мной?!!
По большому счету, присутствие рядом старикашки Петера намного успокоило бы — в случае, если в квартире или на лестнице меня ожидает полиция.
— К сожалению, дела! — огорошил меня старикашка.
— В смысле? Вы сейчас уедете? — не понял я.
— А вы что, ожидали, что такой человек, как я, будет ожидать, пока вы примете душ, переоденетесь и почистите зубы? — поднял брови Петер.
— Нет, конечно, — растерялся я, не понимая, почему так резко изменился его тон. — Я пока соберусь и буду вас ждать, а вы поезжайте, куда вам необходимо.
— Спасибо за разрешение, — раздраженным голосом съязвил Петер, ещё более меня озадачив. — Кстати, вот, возьмите ваш телефон. В противном случае я не смогу с вами связаться. — И он протянул мне тот самый пуленепробиваемый и непромокаемый Самсунг, который я оставил в номере отеля.
Эрик тем временем уже выруливал на улицу Большого Пенделя, едва помещая огромный автомобиль в тесном дворе. Машина остановилась, а через минуту по стеклу слегка постучали.
Затем дверь салона распахнулась, и шикарно одетый водитель Эрик церемонно проговорил:
— Прошу вас, господин Пилорамоу, мы приехали!
Я вышел из шикарного авто со смешанным чувством страха и восторга. С одной стороны мне хотелось поскорее проскочить в свой подъезд незамеченным, а с другой, какое-то ребяческое бахвальство твердило: «Ну, выгляните же из своих окон! Посмотрите, на какой тачке с персональным водилой приехал Дури Пилорамов!»
В дом я вошел свободно, открыв парадную дверь своими ключами (единственное, что у меня осталось после побега со Штубница). На лестнице никого не было. Перед своей дверью я остановился, замерев и прислушавшись. Внутри было тихо. При этом никаких следов взлома или опечатывания квартиры не наблюдалось.
— Фрау Чеснок говорила правду, и я очень зря подумал о ней плохо, — проговорил я вслух.
— А почему вы подумали обо мне плохо? — раздался шепот за моей спиной.
В другой момент я бы только рассмеялся. Но теперь, когда нервы были напряжены, как перетянутые струны рояля, я резко обернулся, чуть не вывихнув себе шею.
— Вы меня напугали, — признался я, так же говоря шепотом. — Почему вы шепчетесь?
— А вы?
— Скажу вам честно, лучше целый день барахтаться в холодной Эльбе, чем испытывать это напряжение!
— Больше вам не стоит ни о чём волноваться, — проговорила фрау Чеснок, вновь смущая меня своим шепотом. — Я час назад общалась с Вольфгангом, и знаю почти всё, что с вами случилось. Грюнер сказал, чтобы вы тут же, как появитесь, приходили к нему в отделение.
— Звучит не очень-то заманчиво, — заметил я.
— Речь идет о целом заговоре, — продолжала фрау Чеснок, не слушая меня. — Во всяком случае, он напал на след этого вашего Эрнста Тимоти Гармана, и след этот ведет к людям более могущественным. Этот Гарман — лишь марионетка в большой игре. В игре, в которой вас разменяли как проходную карту!
— Может быть, зайдем ко мне? — предложил я, немного обиженный такой постановкой вопроса: меня разменяли как проходную карту; хотя неделю назад, сидя в кабинете комиссара Грюнера, я сам настаивал на подобном определении.
— Прежде всего, давайте зайдем ко мне, — предложила фрау Чеснок. — Вольфи сказал, что лучше будет, если вы позвоните ему от меня и, не дай бог, с мобильника! Современные мобильники — опасная вещь. Чай будете? — не умолкала она, в буквальном смысле втягивая меня в свою тесно обставленную квартирку.
— Нет, спасибо, мы только что позавтракали.
— Кто это «мы»? — напряглась фрау Чеснок, и ее напряжение вновь передалось мне.
— Вы думаете, что только у Эрни есть свои влиятельные покровители? — улыбнулся я, продолжая:
— Не знаю, каким образом я смогу встретиться с вашим Вольфи. К тому же после того, как я нашел покровителей, вся эта история уже не так волнует меня. Даже если Эрни не найдется, я всё равно смогу вернуть свои деньги, не прикладывая…
Я неожиданно осекся, вспомнив собственные руки, тянущиеся к горлу трясущегося от страха врага. Господи! Ну дай же знак — произошло это на самом деле, или я просто видел очередной кошмар? Я не хочу быть убийцей! даже такой мрази, как Тимоти Гарман!
— Вольфганг очень просил вас, чтобы вы ни с кем не общались до встречи с ним, — донесся до меня голос фрау Чеснок. Она повернулась ко мне, и ее фигура, черная на фоне светлого окна, напомнила мне призрачную тень Татьяны, когда та выступила из серой ночной стены.
— Фрау Чеснок, — проговорил я как можно более ровным тоном, хотя колени мои чуть-чуть дрожали, скорее всего, от выпитого в авто алкоголя, — давайте мне телефон. Я сам всё узнаю у Грюнера.
Она вложила мне в руки телефон — старый аппарат на длинном проводе, сообщив:
— Набирайте, диктую номер…
На том конце провода подошли сразу, но это был не Грюнер. Мужской голос сообщил, что Грюнер срочно отошел, и спросил, что ему передать и кто звонит. Я назвался.
— Он ждал вашего звонка, — с неожиданной готовностью ответили мне. — Но только что ему перезвонили, попросив о встрече. Лучше всего подъезжайте прямо сюда, в отделение. Он должен скоро освободиться. Вы сейчас в Гамбурге?..
Всё было ясно. Я повесил трубку.
— Что случилось? — не поняла фрау Чеснок. — Почему так коротко?
— Это был не Грюнер, и у меня нет никакого желания встречаться с ним, — выпалил я, разряжая криком всё накопившееся во мне напряжение. — Я музыкант и очень хорошо чувствую фальшь в голосе. Они просто пеной исходят, так мечтают заманить меня к себе в отделение!
Швырнув смешной допотопный телефон на кресло, я развернулся и направился к выходу.
— Подождите, Дьюи, — попыталась остановить меня фрау Чеснок, — Вольфи в самом деле не настроен против вас; напротив…
— Это для вас он Вольфи, — огрызнулся я, внутренне не понимая, почему я ополчился на несчастную женщину. — Давайте так (я остановился в дверях), я сейчас приму душ, соберу кое-какие вещи, решу некоторые вопросы, а потом подойду к вам, и мы попробуем дозвониться до Грюнера еще раз. Только не обижайтесь на меня, прошу вас, — взмолился я, — я сам не понимаю, что со мной происходит! Столько событий навалилось, я просто не успеваю их осознавать.
С этими словами я вышел в общий коридор, оставив добрую женщину в полной растерянности.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление