‽ ПАБЛО ЭС-АНДРОС

(Книга вторая, глава 11)

Кристина помахала мне рукой и побежала вверх по тропинке; я же подошел к тяжелой металлической двери, украшенной венками из живых цветов.
Я не сразу решился войти. Вначале приложил ухо к металлу и — услышал музыку! Звучала старая немецкая мелодия — та самая, которую когда-то исполняли со сцены гамбургской фабрики Мёда:

Mein Herz hat Heimweh
Nach deiner Liebe.
Und in Gedanken
Bin ich immer bei dir!

— пел низкий утробный женский голос.

Как сердце плачет,
Как сердце стонет,
К тебе, о, друг мой,
Оно рвётся в тоске!

Осторожно приоткрыв дверь, я заглянул в помещение. В павильоне было сумеречно той светлой темнотой, что не оставляет теней, проникая во все углы и придавая предметам таинственное призрачное обаяние. За неимением окон, свет лился из тонких щелей в стенах, похожих на бойницы. Мягкий луч освещал высокий столик на тонких ножках, на котором был установлен старинный граммофон с широким металлическим раструбом, талантливо разрисованным тропическими лианами и райскими птицами.
Утробный голос печально пообещал:

Du bleibst mir Herr,
Und fűr alle Zeiten
Wird mich dein Bild
Tag und Nacht begleiten…

Мой господин,
Я в своих мечтаньях
Смогу сберечь
Образ твой печальный!

Помимо лучей заходящего солнца, пробивавшихся сквозь стрельчатые окна, помещение было освещено искусственным светом: три софита, направленные в центр, бросали лучи на картину, укрепленную, за неимением мольберта, на старой, заляпанной краской стремянке. И картина эта в одно мгновение разбила все мои представления о перспективе и положении вещей в пространстве, заставив забыть и о голосе, поющем так вкрадчиво и сладко, и о цели, с которой я сюда пришел.
Казалось, на стремянке-мольберте было установлено огромное окно, в котором виднелось ещё одно помещение, освещенное неверным светом луны. Помещение это представляло собой мрачную пещеру-темницу, вырубленную в серых скалах. Небольшой зарешеченный проем впускал в эту темницу холодный лунный свет. На каменном холодном полу сидела необычайной красоты девушка, в которой я узнал ту самую белокурую Кристину — только что в ее обществе я проделал путь от дома к павильону Пабло Эс-Андроса. Выпрямив спину и поджав под себя ноги, Кристина сидела в довольно напряженной и неудобной позе, откинувшись назад и опираясь на руки. Казалось, она не смеет шелохнуться. И было отчего: на согнутых коленях ее, которые прикрывал кринолин чудесного белого шелкового платья, устроилась маленькая красная птичка. Еще одна такая же птичка влетала в решетку темницы. Белое платье девушки разметалось по каменному полу волнистыми складками, напоминавшими пену морского прибоя, и в складках этих лежали, тревожимые лёгким сквозняком, красные лепестки розы. Не знаю, откуда проистекало это чувство, но я был уверен, что несколько мгновений назад лепестки эти были птицами; но, коснувшись каменного пола темницы, они упали в пену складок платья, превратившись в лепестки!
Изображение на картине было столь реально, что я обошел стремянку-мольберт, уверенный, что меня разыграли. Было ясно: стремянка приставлена к глухой стене, а картина на ней — вовсе не картина, а настоящее окно, в котором я вижу декорацию темницы и настоящую Крисси, которая потому и убежала, что должна была переодеться для розыгрыша.
«Веселые розыгрыши и всевозможные представления здесь, очевидно, в ходу. Чем ещё заниматься на частном острове!», — прочитал я запись из своего “блокнота наблюдателя”, сделанную ранее.
Но нет, это был не розыгрыш. И всё увиденное мною было изображено именно на картине!
У меня захватило дух. Я и прежде видел картины в музеях, но такого эффекта присутствия не переживал никогда. Первое чувство, возникшее при этом, было не восхищение, а, как ни странно, ощущение, что некий хитрый маг и волшебник обманывает тебя, заколдовав твое сознание; сам же он стоит в стороне, прячась в тени и посмеиваясь над твоим недоумением.
Я подошел к холсту вплотную, и произошло совсем уже необычное: девушка, птички, решетка темницы и сама темница тут же распались на мелкие мазки краски, превратившись в хаос, лишенный смысла.
Отойдя от холста, я оглянулся. Колдовство вновь возымело действие: девушка ожила, а красная птичка замахала своими крылышками.
«Всего одного взгляда на картину Пабло Эс-Андроса было достаточно, чтобы Эл Хуберт, уже в течение семи лет прикованный к креслу-каталке, встал на ноги» — пронеслась у меня в голове фраза, прочитанная в Интернете. «Профанация или чудо?» — задавались вопросом журналисты.
— Они не видели его картин, — зашептал я, смутно ощущая, что картина Пабло Эс-Андроса сотворила со мной обратное: ноги мои подкосились, и я в изнеможении опустился на каменный пол перед огромным холстом.
— Они не видели его картин!!! Они только лишь слышали чье-то мнение, но сами не видели! Потому что если бы они видели то, что сейчас вижу я, они написали бы иначе. Они сказали бы, что его картины, это сумасшествие…
Не закончив свою мысль, я в ужасе вскочил, ибо портьеры справа от меня пошевелились, и передо мной предстал странного вида невысокий господин в широкой французской кепке. Рыжие, аккуратно уложенные волосы кудрями выбивались наружу. Над верхней губой его красовались широкие усы. Для таких усов у простых немцев есть смешное меткое словцо: «Rotzbremse» — тормоз для соплей. В одной руке господин держал широкую кисть, а в другой — небольшое металлическое ведерко, с каким играют дети в песочнице, сплошь вымазанное краской. Одет был господин в стерильно белую рубаху навыпуск и в оранжевую жилетку, слегка подтягивающую намечавшееся брюшко. Ни на рубашке, ни на жилетке не было ни пятнышка краски, из чего я заключил, что господин взял в руки измазанное краской ведерко и кисть только что, специально для меня. Пальцы господина были также девственно чисты.
«Это не Пабло Эс-Андрос, — сообразил я, — и вообще не художник. Меня всё же разыгрывают».
Выставив вперед брюшко пятидесятилетнего мужчины, господин подошел к мольберту-стремянке и — о, ужас! — принялся неистово колотить ворсом кисточки об одну из ее ножек.
— Растворитель плохой, — пожаловался он, — ворс клеится!
И тут же, обратился ко мне:
— Если вы по поводу вчерашнего потопа, то я не виноват. Эти две иноземки с Орихуэлы сначала улеглись в мою ванну, а потом уснули там!
Я опешил.
— Извините, мне сказали… Кристина… что я встречу здесь Пабло Эс-Андроса, — проговорил я, едва справляясь с артикуляцией. — Меня зовут Дьюи, я приехал сюда в гости… Нет, на концерт, — поправился я, видя, что мой собеседник явно не в курсе всего происходящего.
— Концерт? — воскликнул он. — Ни о каких концертах ничего не знаю. И не до гостей мне нынче. Какие гости, если вся работа полетела к чорту из-за плохого растворителя!
Я стоял как громом пораженный, не понимая, кто передо мной. Затем я повернулся, намереваясь выйти прочь из павильона и вновь ощущая себя любопытным, проникшим в чужие тайны.
— Поверил! — прозвучало мне в спину. — Ну ладно, не сердись, иди сюда, обними старичка!
С этими словами Пабло Эс-Андрос — а это был, несомненно, он, — бросился ко мне, прижав меня к своему животу и к ведру с краской, через минуту с трудом отлепившись от моей белой рубашки, окрашенной теперь в невероятные тона.
— Бедный Пабло, бедный Пабло, — запричитал дядечка, — он будет очень раздосадован, когда узнает, что вы начали концерт без него!
— А вы разве не… — начал было я, вновь падая в бездну безумия и совсем уже ничего не понимая. — А где же Пабло Эс-Андрос?
— Умер! — огорошил меня дядечка, заставив невольно вздрогнуть и покрыться испариной. — Умер от неожиданного отчаяния! Взгляни на это дело!
Заигравшийся не на шутку художник (а, может быть, нанятый художником актёр) подвел меня, совершенно обескураженного, к холсту.
— Кого тебе напоминает эта дама?
— Кристину, — честно признался я.
— Она будет очень недовольна, она будет очень недовольна, — запричитал дядечка, вновь обнимая меня рукой, в которой раскачивалось ведёрко с краской. — Кристина, этот ангел, и — в тюрьме! Она не простит мне этого! Но поверь, картина написалась сама, без моего ведома, совершенно без моего ведома!
…И то, как он сказал это, — картина написалась сама, без моего ведома, — прояснило вдруг всё. Передо мной тот самый миллиардер, в прошлом грузчик-счастливчик, обнаруживший в себе божественный дар. Дар, который, возможно, слишком велик для простого мужика, но который дан свыше; и теперь не сбросить его с плеч, словно натёрший спину рюкзак. И остается теперь лишь шутить и веселиться, втайне боясь не оправдать ожиданий современников.
В этот момент пружина граммофона ослабла, и тембр утробного женского голоса медленно поехал вниз.
— Убери это немедленно! — проговорил Пабло Эс-Андрос. — Сними иголку с пластинки, она карябает мне ухо!
— Может быть, лучше снова завести патефон? — предложил я, подходя к высокому столику.
— Не надо, я уже наслушался, — сообщил Художник, размахивая в воздухе кистью, будто зачеркивая жирными штрихами и патефон, и меня вместе с ним.
Очень осторожно я поднял трубу с иголкой, успев разглядеть пластинку, уложенную на металлический диск. Это была старинная пластинка. «Цара Леандер», — написано было в красном кружочке. «Цара Леандер», — тут же пронеслось в моем сознании. — «Я видел в своем сне именно Цару Леандер! Точнее, мужчину, игравшего ее роль».
Я вновь бросил взгляд на пластинку.
Несмотря на древность граммофонного артефакта, она превосходно сохранилась — ни одной видимой царапины или трещины. Только справа, немного выше имени великой певицы, краска на наклейке была стёрта. Казалось, кто-то невежественный, грубый и не понимающий антикварной ценности диска, тупо царапал в этом месте перочинным ножом или ключами от своего «мерса».
— Что ты сегодня будешь петь? — обратился ко мне Пабло Эс-Андрос, успокоившийся, как только умирающая пластинка была остановлена.
— Всё, что скажете, — проговорил я, тут же добавив с непонятным мне самому энтузиазмом: — У меня есть классные песни на русском языке. Никто ничего не поймет, но они новые, и от них у меня еще колотится сердце!
— Я тоже не люблю старьё, — согласился Пабло Эс-Андрос. — От старья надо избавляться. Про что песни?
— Одна из них про маяк.
— У нас на острове есть один, — бросил Пабло Эс-Андрос небрежным тоном, каким говорят: «у нас тут где-то завалялась пара огурцов». — Ты знал об этом?
— Когда разучивал песню, не знал.
— Значит, произошло совпадение. Кто написал стихи?
— Русский поэт Бунин.
— Бунь-инь? — повторил Пабло незнакомое буквосочетание с китайскими интонациями: — Бунь-Инь, Бунь-Инь, Бунь-Инь. Хорошо. Понял.
Повернувшись ко мне, он шумно вздохнул, и я ощутил в его дыхании легкий аромат виски.
— Этот разбойник говорил с тобой о гонораре? — поинтересовался Пабло, и я не сразу понял, что речь идет о Петере.
— Говорил.
— Сколько? — с жаром воскликнул Пабло, уставившись на меня пытливым, алчным взором и всем своим видом словно показывая, что, во-первых, не в курсе наших с Петером договоров, а во-вторых, по гроб жизни будет ненавидеть меня, если я назову ту невероятную сумму, которую мне посулил Петер.
Мой язык с трудом повернулся, дабы произнести правду:
— Двести тысяч евро.
— Двести?!! — Пабло зацокал языком. — Ну и разбойник, ну и проходимец! За такой концерт, всего лишь двести тысяч! Я уверен, что в графе расходов он написал сумму побольше; так что разницу этот хитрец положит себе в карман, можешь мне поверить. И что ты ему ответил?
— Согласился. Именно поэтому я сейчас здесь, — проговорил я, тайно досадуя на Пабло: сам имея возможность выражаться непосредственно и ярко, хитрый мужик всё время вынуждал меня лопотать посредственную, примитивную чушь.
— Правильно, что согласился, — подбодрил меня Пабло. — Если творческие люди не будут находить общего языка с акулами капитализма, публика просто не увидит и не услышит своих кумиров. Выпьем перед ответственным выступлением?
Не решаясь отказать великому художнику, я согласился.
Вновь исчезнув за черной портьерой, словно за кулисами домашнего самодеятельного театра, Пабло появился уже без ведерка, но зато с бутылкой «Тичерз».
— Глотай, — проговорил он, протянув мне бутыль.
Я глотнул, тут же ухнув в сверкающую пропасть. Высокий градус напитка был не причём: с ума сводила мысль, что я пью из одной бутылки с гением. О том, что он гений, прежде мне было известно из Интернета. Но теперь, после того, как я своими глазами увидел картину с девушкой в темнице, мне не нужно было никаких статей и научных опусов, чтобы составить свое собственное мнение. С другой стороны, меня не покидало чувство, что за мной подсматривают и надо мной смеются; и что Пабло этот — вовсе не Пабло Эс-Андрос. Слишком уж комично выглядело его появление. Не так должен появляться великий человек. Мужик в платье Цары Леандер из моего сна — и тот даже выглядел эффектнее и значительней.
— Подай голос, подай голос, — тем временем взмолился Пабло трогательным тоном.
Перехватив у меня бутыль, он сделал из нее глоток.
Я сообразил, что он хочет, чтобы я запел.
— А что спеть?
— Ничего не пой. Просто ноту нанеси!
Дохнув парами виски в лицо великому художнику, я прошел на середину помещения и издал долгое вибрирующее «А-а-а-а».
На секунду Пабло замер, опустив голову, а когда вновь посмотрел на меня, в его глазах светилась влага.
— Еще, — слезливо попросил он.
Я разлился целой гаммой.
— Теперь со словами, но без смысла, плиз! — уже более уверенно потребовал Пабло.
— На ливиралийском языке устроит? — уточнил я, покачиваясь от выпитого.
— На ливиралийском устроит, — ни минуты не задумываясь, проговорил тот, будто остров Ливиралия существовал не в моей фантазии, а находился здесь, неподалеку, в двух километрах от соседней Орихуэлы.
— Кина-а-а-а дустука-а-а-а, фира мака-а-а-а-та! Сабра-а-а-а-ма, ой, ой, дура! Кромешная-я-я-я-я! — пропел я на только что выдуманную мелодию.
Краем глаза я заметил, как Пабло Эс-Андрос утирает глаз рукавом. Можно было, конечно, объяснить его эмпатию выпитым виски, но мне не хотелось такого объяснения.
Вдохновенный столь трогательным восприятием моего творчества, я осмелел, сообщив, что теперь исполню на ливиралийском языке русскую народную песню, которая сейчас родилась в моей голове.
Песня и в самом деле уже сложилась и буквально просилась выплеснуться наружу:

Рубала коня
Кука винная.
Пашол на стан,
Ах, наребаля!

Рубала коня
Сурми апроси,
Ракат! — Дава не та,
Дава не такова.

Амбрая антука
Кака нардин, нардин!
Рубала коня,
Дура кромешная,

Рубала коня,
А пашол на стан!

Тут же уши мои заложило от мощного звука:
— Руба-а-а-ала коняя-я-я-я, дура кромешная-я-я-я-я-я! — взвыл Пабло Эс-Андрос вслед за мной.
Голос его был мощен и насыщен тембром, только лишь не вибрировал, а был прям, словно вой парижской пожарной сирены. Но посыл вдохновлял. Поражало также, как легко справился поющий с русской артикуляцией, произнося безо всякого акцента русские слогосочетания.
Я глядел на великого художника, а перед внутренним взором вновь невольно предстала Цара Леандер, одетая в белое, расшитое жемчугами платье, открывающее лишь носы туфель-лодочек сорок шестого размера. На плечи той Цары Леандер было накинуто свисающее до земли боа; а волосы, как и полагается, уложены высокой башней — так, что голова ее была похожа на свадебный торт. Видение было настолько реальным, что когда Пабло в очередной раз раскрыл рот, дабы озвучить помещение звуками, вместо «Рубала коня» я услышал знаменитое: «Ich weiss, es wird einmal ein Wunder gescheh’n! — Мне верилось, чудо свершится однажды!»
Теперь я ясно вспомнил и Цару Леандер, спускающуюся ко мне с Небес по широкой лестнице, и короля в лесу, обращавшегося ко мне в стихотворной форме, и…
— А пашол на стан! — закончил великий художник, невольно оборвав мои фантазии.
Допев русскую народную песню, Пабло повалился на каменный пол, чуть не хлопнув при этом бутылку, но тут же поднялся на ноги, устремив неожиданно протрезвевший взор мне в лицо.
— Человеческая речь, мой друг, это великое таинство; а язык, на котором мы общаемся с себе подобными, не только способ выражения мыслей, но и возможность открывать для самого себя свои внутренние потаенные миры», — проговорил Художник, окатив меня ощущением дежавю: именно в таком стиле выражался кто-то, кого я хорошо знаю.
Кажется, доктор Харлофф сказал однажды: «Мало кто знает, мой друг, что такие акты удовольствия, как курение, являются способом нежного и приятного самоубийства!». Или нет… Так говорила Татьяна: «Курение, Дурик, это способ нежного и приятного самоубийства». А Регина повторила эти слова за своим учителем…
Вконец запутавшись, я тряхнул головой, чтобы сбросить неприятное ощущение — не то «дежавю», не то гнетущее чувство того, что вот-вот передо мной раскроется какая-то страшная тайна, знать о которой не стоит.
— Твой голос, мой друг, — продолжал тем временем Художник, — это не просто звук, пусть даже возбуждающий эмоции. А язык, на котором ты поешь, не просто способ выразить душевные движения. Забудь о языке, стань на мгновение гением! Передай в своих звуках чарующие волшебства нездешних миров!
Произнеся эту возвышенную и не совсем понятную мне речь, Пабло Эс-Андрос вновь вперился в меня пристальным взором.
— Что же мне делать? — растерялся я. — Как мне петь?
На этот раз художник просто таки испугал меня, обратившись ко мне в стихотворной рифме:

Ты видишь, там вдали
Сверкают злата груды —
Пещера тёмная,
Где спрятан тайный клад?
Пропой о ней мне песнь.
Яви в той песне чудо.
Пусть отгадается всё то,
Что знаем мы навряд!

Художник, преуспевающий не только в изобразительном искусстве, но еще и в поэзии, не вызвал у меня особого удивления: на то он и гений. Удивило другое. Слишком уж часто в последнее время люди, общающиеся со мной, оказываются поэтами: Гамлет в Шизоидном лесу, король, только что выплывший из моего сна, а теперь и Пабло Эс-Андрос… Что-то в этом совпадении было пугающее, если не сказать, подозрительное.

— Воспой же, юноша,
О мрачных подземельях
Свою чудовищную песнь
На странном языке! — воскликнул тем временем Пабло Эс-Андрос, и тут же сам затянул уныло и протяжно:

— Карпалим, крапалим, луче д’ариа сатанда боничеро!
— Гольд орамс, — невольно вторил я ему, — гольдокторр, самнимо о сомни орихуэлло!
…И вот, краем глаза я вижу, как Пабло Эс-Андрос поднимается с пола, вслушиваясь внимательно в моё импровизированное пение, вдохновенное его стихами; как проплывает он затем, будто в замедленной съемке, вглубь помещения — туда, где стоит его картина с девушкой, сидящей на полу каменной темницы…

— Монополис, катратан
Сайвара си канда конго;
Расчелинти, верпь, пассат,
Гольд о, Руди, маглонго, — продолжаю я нанизывать на мелодию рождающиеся в подсознании слова, а Пабло поворачивается ко мне, и глаза его блестят из темноты странным, непонятным блеском: возбужденным, больным и тревожным.
Но я не замечаю этого блеска и продолжаю петь:

Тайна, сам впечатай, томно,
Гость, соскладай пять-ю-пять!
Не сомни, тревожно, громко,
Сна не впарить, не унять!

Упоённый поэзией, вырвавшейся из наконец-то расслабившегося, раскрепостившегося тела, я не осознаю, что слова, что вылетают из моего подсознания, теперь облечены смыслом. Я не вижу, что по мере того, как мысль проникает в сочиняемый на ходу язык, лицо Пабло Эс-Андроса становится всё серьезнее, мрачнее, страшнее.
«Забудь о языке, стань на мгновение гением!» — звучат во мне слова Художника. — «Передай в звуках чарующие волшебства нездешних миров!»
И я пою, улетая в пространство и ничего вокруг себя не замечая…Скачать песню

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление