ↂ ТЕПЕРЬ ТЫ ОДИН ИЗ НАС

(Книга вторая, глава 12)

Я помню лишь, что пробудился от своего экстаза в тот момент, когда на пороге в золотом сиянии появилась Кристина.
— Браво! — закричал Пабло Эс-Андрос, кидаясь ко мне и заключая меня в объятия.
Заметив в дверях Крисси, он возбужденно, с какими-то странными экстатическими интонациями зашептал:
— Как вижу, наша девочка пришла сообщить, что всё получилось и теперь пора приступать к заключительному этапу нашей программы!
— Всё получилось, — проговорила Кристина, кивая; хотя, что именно должно было получиться, осталось для меня неясным. — Теперь можно начинать!
— Идём, — зашептал Пабло, обращаясь ко мне. — Быстрее, пока она не заметила нашу картину!
…Удивительного вида толпа окружала вход в павильон. И это были не художники. У входа нас поджидали темнокожие, почти голые мулаты и мулатки. Из одежды на мужчинах красовались лишь тростниковые юбки и у каждого — по красной розе в волосах, да по боевому копью в руке; женщины были одеты в разноцветные бикини, по виду — из очень дорогого европейского бутика. Сердце мое дрогнуло: вновь я узнал свой сон: полуголых воинов с копьями наперевес, а также женщин и мужчин, встречавших нас возле дворца, принадлежавшего Сигизмунду Второму.
Тут над моим ухом внезапно грянули огромные барабаны. Мулатки воздели руки к темнеющему небу, а в воздух полетели разноцветные лепестки, напоминающие лепестки роз. Мужчины-воины расступились, и откуда ни возьмись, перед нами появились разукрашенные носилки, в каких в пятнадцатом веке перемещались по улицам городов вельможные особы. Воины бросились к Пабло Эс-Андросу, водрузили художника на расшитые золотом и красной парчой подушки, и процессия двинулась вверх по тропинке, сопровождаемая грохотом барабанов, восторженными женскими криками и воинственным пением мужчин.
Мою ладонь поймала чья-то рука. Это была Кристина. Безо всяких слов мы направились вслед за процессией — я, онемевший от неожиданной смены декораций и навалившихся на меня дежавю; Кристина — визжащая в полном восторге тоненьким голоском.
Через минуту процессия одолела подъем. Уже стемнело, и нижний этаж здания был погружен во мрак; верхняя же терраса сверкала огнями иллюминации и вспышками фейерверка. Оглушительно загремела музыка, перекрывая грохот тамтамов, и терраса во всей этой кутерьме поплыла перед моими глазами, словно фантастический космический корабль. Корабль выпустил новый сноп искр, и в ослепительном сверкании за каменными перилами ограды появились художники. Они вскинули вверх руки, и на всю нашу процессию разноцветными хлопьями посыпались лепестки роз.
В сопровождении полуголых воинов, вопящих и бушующих, мы поднялись по широкой лестнице в холл-гостиную, двери и окна которой были на этот раз распахнуты. Неистовые крики понеслись нам навстречу, и чей-то голос, до неузнаваемости измененный огромными динамиками, прогремел:
— И вот он появился, великий и божественный властелин острова Салемандрос! Виват великому и божественному повелителю всех искусств и искусителю муз!!!
Носилки с Пабло Эс-Андросом плавно въехали на террасу и опустились на землю. Сильные руки подхватили художника, пронеся его по воздуху к поистине королевской работы трону, установленному на возвышении. Сами воины бросились к подножию трона и улеглись на расстеленных коврах у ног Художника.
На террасе вокруг трона были установлены плетеные кресла из белых прутьев и белые же столики. Яркие факелы освещали всё действо. Среди мелькания разгоряченных тел я заметил огромный длинный черный рояль, на который были направлены ослепительные лучи софитов. Рояль стоял у самого парапета, и вокруг него также горели факелы, наконечниками ручек вставленные в землю, представляя тем самым полукруглую огненную рампу. «Задником» же этой импровизированной театральной сцены, как и обещал Дитрих, был бескрайний остывающий океан, загадочно и томительно серебрящийся в свете полной луны.
Перед моими глазами тем временем поднялось настоящее буйство: во вспышках фейерверка, в огнях софитов и факелов оранжевыми пятнами светились загорелые лица присутствующих. Живое пламя от факелов освещало их лица, играло в бокалах, наполненных вином, в белой тонкостенной посуде и в украшениях, сверкавших преимущественно на телах мулатов. Художники кричали, поздравляли друг друга, а мулаты и мулатки пустились в хоровод, удивительно напоминающий русский танец: обступив компанию художников с троном Пабло Эс-Андроса по центру, они расставили руки и принялись кружиться вокруг трона, скандируя при этом согласные и гласные звуки, как скандируют фанаты на стадионах.
— Да-да! Да-да-да! Да-да-да-да! Да-да!!!
— Ду-ду! Ду-ду-ду! Ду-ду-ду-ду! Ду-ду, — разлетелись их звонкие голоса.
Я ожидал, что на празднике будет много гостей — друзей великого художника со всего мира. Но, помимо местных туземцев, на террасе я заметил лишь учеников Пабло. И это было странным: закатить такое веселье лишь для себя? Заплатить артисту двести тысяч евро за концерт в кругу домашних?..
Однако Пабло Эс-Андрос пребывал в полном восторге, особенно распалившись, когда мулаты и мулатки принялись скандировать своё «ду-ду-ду». Сказывалась, как видно, его любовь к белибердянскому языку.
Немного поодаль стоял огромный верстак с расставленными на нём вазами на высоких ножках. Вазы эти ломились от зелени, морских деликатесов и диковинных фруктов, а также лепешек — тех самых, что мы видели на Орихуэле. Пабло Эс-Андрос подал знак, и иноземные женщины с криками экстаза схватили эти вазы, и вазы поплыли над головами присутствующих к столикам. Огромные гроздья винограда падали на землю, и их тут же затаптывали; столы ломились от угощений, на которые, недолго думая, набросились художники; у Пабло Эс-Андроса появился в руках огромный золотой кубок, украшенный драгоценными камнями…
Взметнув руку с кубком перед собой, Пабло громогласно воскликнул:
— Да будет так, как мы того желаем!
От нового взрыва салютов и грохота тамтамов заложило уши. Ко мне подбежала разгоряченная Регина, и ее появление подействовало на меня успокаивающе.
— Скорее, — закричала она, — к роялю! Пой!
— Что? — не понял я. — Что петь?!!
— Всё равно что! Просто пой!!! Так было запланировано!!!
Поддавшись общему безумию, я бросился к инструменту и… уже готов был ударить по клавишам, но вдруг замер в оцепенении. Передняя крышка, неясно, словно в тумане отражавшая мои руки, была украшена золотой вязью, сквозь которую проступали буквы — совсем как на скале в гавани Мечты: золотые буквы, переплетённые золотыми лианами. Но эта надпись не была сделана учениками Пабло Эс-Андроса… скорее, ученики Пабло, открывая по вечерам этот черный длиннохвостый рояль, много раз любовались золотой вязью, пока Саймон не вдохновился на роспись скалы.
Старинная надпись, сделанная в девятнадцатом веке талантливым мастером из Вены, вдохновила на творчество современного граффити! И надпись эта золотым аккордом, сверкающим клеймом запечатала на мгновение моё сознание… «BÖSENDORFER» — выведено было золотом на черном дереве. Бёзендорфер… знаменитое имя фортепианных дел мастеров, создававших самые замечательные инструменты, равных которым не было во всём мире. Даже легендарный властелин всех концертных залов, океанский лайнер в мире музыки, рассекающий бушующие громады партитур «Стейнвей» не мог соперничать с Бёзендорфером, который был, если продолжить сравнение, не лайнером — достижением мастерства и науки, но Летучим Голландцем, на всех парусах несущимся сквозь шторма, освещенный огнями Святого Эльма.
Ниже надписи, словно галеонная статуя на носу парусного судна, сверкал золотом на черной крышке двуглавый орёл, цепко державший в когтистых лапах скипетр и державу: бессмертный символ власти, данной человеку свыше. И то, что написано было под этим символом власти, заставило мой рассудок на мгновение помутиться… «Festgruss aus Vienna an Richard Wagner».
— Рихарду Вагнеру, поздравления из Вены», — пролепетал я, ощущая, как мой лоб покрывается испариной. — Рихард Вагнер? Тот самый? Здесь, на острове?.. Несмотря на очевидность факта, мозг не хотел в это верить. «Того, что ты увидишь у нас, ты не увидишь никогда и нигде!» — пронеслись в сознании слова Дитриха. «Мы готовим сюрприз… мы готовим сюрприз… Вам смотреть нельзя…». — Имперский рояль, на котором играл сам Вагнер? — вновь зашептал я. — И как теперь я смогу нажать на эти клавиши?..
Клавиатура имперского рояля поражала воображение: она была шире стандартного мануала. Слева чёрно-белую палитру дополняли девять несуществующих в привычном музыкальном ряду клавиш. Они все были черными, но не сверкали рояльным лаком, а поглощали свет факелов, как космические дыры поглощают материю. И именно к этим черным дырам помимо воли устремились мои руки.
Я не нажимал никаких аккордов — просто погрузил пальцы в густую материю… От рояля, самого прекрасного и великого, можно было ожидать, что его басовые струны отзовутся глубоким рокочущим звуком. Этот звук пронимает всё тело дрожью и заставляет дрожать сам инструмент и даже его клавиши. Когда так происходит, говорят: «Мы имеем дело с великим инструментом». Но на этот раз произошло нечто неожиданное… когда басовые клавиши просели под моими пальцами, раздался глубокий вздох, а затем с этим вздохом и вибрацией инструмента я словно ухнул в глубокую бездну.
«Безвозвратно и навсегда» — пронеслась в голове мысль, и я вдруг с ужасом понял, что это вовсе не моя мысль, а мысль, переданная мне ухнувшим в бездну аккордом.
Я всегда считал себя земным человеком. При всей склонности к видениям и мечтам я привык объяснять явления природы с научной точки зрения. И я понимал, что звук рояля — это всего лишь удар молоточков по струнам, а также ответная их вибрация, усиленная резонансной декой и корпусом. Именно поэтому почти невозможно было смириться с тем, что я услышал и ощутил теперь: звук не просто раздался, но именно ухнул в бездну, увлекая меня за собой и непостижимым образом передавая мне ощущение отчаяния, безвозвратной потери, неотвратимости того, что должно свершиться в жизни любого.
…На фатальные басы вагнеровского рояля как-то сами собой легли звуки среднего регистра. Вначале я извлёк лишь ноту «ре», вслушиваясь в ее звучание. На этот раз ничего трагичного я не ощутил. Звук был нежный и… круглый. И лишь когда я вновь ударил по клавише — теперь уже отрывисто и резко, в круглое звучание добавились решимость и гордость.
Далее я разложил на клавиатуре сложный аккорд, разлив его затем в короткую мелодию…
Средняя тесситура была прямой противоположностью басам: здесь звуки призывали к жизни и торжеству — если по клавишам ударяешь отрывистым стаккато, и нежно пели — когда я проводил мелодию. Но тем страшнее звучали басы: каждый раз, когда мелодия подкреплялась гармонией аккорда, всё грозило ухнуть в бездонную пропасть: и сама мелодия, и тот, кто ее извлекал, и весь мир заодно. Откуда-то сверху спустилась ясная, как кристалл, мысль, рождаемая этим сочетанием зовущих вдаль высоких нот и фатальных басов: «Как ни старайся, всё в этой жизни пойдет прахом. Есть одно лишь вечное: страсти богов».
— Вот почему Вагнер сочинял такую музыку, — прошептал я. — Сам рояль диктовал ему интонации, чувства, драматургию. От шопеновского Плейеля, созданного для салонов Парижа, он не услышал бы той глубины!
— Это всё электроника, — ответила другая часть меня, более рациональная и не верящая в мистику. — Над роялем висят микрофоны. Имея усилитель, синтезатор, микрофоны и колонки, можно делать со звуком всё, что угодно. Еще неизвестно, как сейчас зазвучит твой голос!
Тем временем руки продолжали играть, не вслушиваясь в разговор разума. Вслед за спонтанным аккордом из колонок вырвалось крылатое арпеджио. Звуки полились серебристым водопадом, и лишь когда они умолкли, я осознал, что это играю я. А осознав, в страхе отдернул пальцы от клавиатуры.
Тишина воцарилась на террасе: молчали художники, молчал Пабло Эс-Андрос, восседавший на своем троне; даже мулаты и мулатки забыли скандировать своё «ду-ду-ду», разом повернувшись в мою сторону.
Я не знал, что теперь делать. После электронного инструмента в отеле «Стрела» клавиши Бёзендорфера казались тугими и непослушными; пробегать по клавиатуре, извлекая так называемую «поливку», которой услаждают слух посетителей музыканты в отелях, здесь было невозможно. Здесь надо было знать, что играешь, создавать музыку осмысленно, быть уверенным в себе, видеть свои действия наперёд. Смогу ли я так играть? Не навлеку ли на себя гнев великого Вагнера?..
Глубоко вдохнув напоенный цветочным ароматом воздух, я оглядел толпу на террасе и… приготовился к сражению.
— Video mare quanto bello, — проговорил я полушепотом в висящий передо мной микрофон* (*Как прекрасна даль морская — классическая неаполитанская песня «Вернись в Сорренто»).

Рояль, повидимому, принял эту мелодию, ибо желтоватые потертые клавиши поддались, расстелив в воздухе огромную нежную арфу. Когда же я запел, Бёзендорфер добавил к арфе звон колоколов, рокот труб, ритм литавр. Мулаты со своими тамтамами подхватили этот ритм, и вскоре классический имперский рояль послушно влился в общий экстаз. Поймав ритм совершенно безумной песни, которую мне разрешил сочинять рояль Вагнера, я окончательно осмелел. Всё вокруг забилось в такт, погружая террасу в неистовую круговерть. Теперь я уже не понимал, где нахожусь, и краем сознания воспринимал свой голос, с ревом вырывающийся из колонок, как нечто чужое, необузданное и непонятное.
Белибердянский язык, на котором я совершенно неожиданно для себя начал исполнение, нисколько не мешал импровизировать. Не осознавая ни смысла песни, ни мелодии, которая придумывалась на ходу, я продолжал петь, и голос разлетался далеко-далеко, уносимый ветром в спокойный, невозмутимый океан. Время от времени эмоции захлёстывали туземцев, и они возбужденно голосили под ту или иную длинную вибрирующую ноту.
Чувство внутренней свободы и полной безответственности завладело и мной. Незнакомые слова рождались легко, будто бы давно уже копились в горле, ожидая, когда родившееся в душе чувство пробудит их к жизни. Однако где-то, над всей этой какофонией согласных и гласных, витал всё же тайный смысл; и песня, не говорящая ни о чём, рождала образы. Одним из образов был маяк, омываемый пенящимися волнами — одинокий и неприступный, заброшенный всеми, молчаливый и таинственный. Маяк — спаситель жизни.
Грохот барабанов и вопли туземцев силились разорвать этот образ в клочья, как разрывает буря парус корабля, отдавшегося на волю разбушевавшейся стихии, но тут же мощь рояля набрасывалась на барабаны, стягивая их глухой пульс звенящими струнами, словно горло — петлёй, и образ маяка вновь появлялся на горизонте моего сознания. (Образ или реальный маяк — теперь я уже не мог определить.)
Так продолжалось целую вечность: огненные искры взлетали в тёмное небо, сверкали разноцветные огни иллюминации, факелы дрожали, испуская оранжевое пламя, отороченное черной копотью, гремели тамтамы, кричали люди, звенел рояль, летел в океан охрипший голос.
Я пел совсем не те песни, что предполагал, ибо с удивлением вдруг обнаружил, что не могу сегодня без криков женщин, без грохота тамтамов и без своего собственного, никому, в том числе и мне, непонятного языка. Наверное, если бы не радостные возгласы художников и самого Пабло Эс-Андроса, я решил бы, что провалил выступление. Хотя, нет… В этот момент я не смог бы ничего решить, ибо экстаз отобрал у меня способность рассуждать здраво и разумно. В какие-то минуты я совершенно безотчетно пытался встать из-за рояля и броситься в пляс под свою собственную музыку, в последний момент смутно сознавая, что оторвись я от клавиш, музыка просто-напросто прекратится.
Безотчетный вольный поток эмоций был так силён, что ни одного стихотворения и ни одной мелодии из тех, что я готовил к этому вечеру, не вспомнилось мне теперь. И лишь в последней песне я выразил словами то, что накопилось в моей душе за многие годы: обиду и несправедливость, которые мне пришлось проглотить, тоску по Родине и моим друзьям, отчаяние оттого, что уходят годы, веру в то, что где-то и для меня светит счастливая звезда…

Эй, а может, полно бороться
За место в шлюпке, которой идти ко дну?
Пока не свело всё тело, и сердце бьется,
Быть может, плыть, оседлав волну…

— проговорил я, возбужденный и полный каких-то странных сил, поднимающих душу в небеса и отбирающих почву под ногами.

Быть может, там всё же будет остров,
На острове — лес, и в лесу — ручей.
Еды, свободы и солнца вдосталь:
Весь остров твой, а вернее, ничей!

Эй, я знаю, ты спросишь в сомненье:
А если вдали — лишь черная гладь?
Мы бросим лодку, отдавшись теченью,
Чтоб берега больше не отыскать!

Ну что ж, быть может, оно так и будет,
И сказочный остров — всего лишь мечта…
Но, знаешь, что мне так нравится в чуде?
Оно является не всегда!

Послушай, осталось одно лишь мгновенье,
И нас снесёт отсюда волной.
Забудь про лодку, оставь сомненья,
Пока не поздно, плыви со мной!!!

Быть может, там всё же будет остров…

Всё время, пока я пел, крошечный силуэт маяка не исчезал из поля моего зрения. «Мираж не может быть таким постоянным», — заключил я. — «Я вижу реальный маяк в океане; умерший, и не бросающий больше в его дáли луч света; но всё же маяк! Тот самый маяк, о котором говорил мне Пабло Эс-Андрос!»
И поняв это, я встал из-за рояля, так и не дождавшись последних финальных аккордов, и побрел походкой сомнамбулы к белокаменному парапету.
Освещенный неверным лунным светом, маяк казался призраком в еще более призрачной реальности, окружавшей меня теперь; но всё равно он был реальным, он был одинок, он был прекрасен — окруженный со всех сторон уснувшим океаном. Именно таким я представлял его в своих мечтах!
И в этот момент почва и вправду уплыла из-под моих ног. Не помню, кто это сделал, но меня отвели, усадив за один из столов. Гром барабанов смолк. Смолкли и голоса. Утомленные криками полуголые красавицы тихо и покорно возлегли на коврах у ног Пабло Эс-Андроса. Мужчины же вынули из земли факелы, окружавшие рояль огненной рампой, и сдвинули их надо мной, устало опустившимся в белое плетеное кресло.
— Хей! Хей! Йаху-у-у! — выкрикнули они громогласным хором.
— Так они приветствуют своих шаманов, — провозгласил Пабло, всё еще восседавший на своем троне. — Гордись и радуйся!!!
— Спасибо, — проговорил я, совсем обессилевший.
— Иди сюда, — позвал меня художник.
Я подошел и наклонился, чтобы еще раз поблагодарить и пожать Пабло руку. Пабло, в свою очередь, наклонился ко мне, обхватил мою шею, притянул к себе и поцеловал в лоб.
После этого он обыденным тоном уставшего человека сообщил, что концерт закончен, и больше он не хочет никого видеть кроме своей семьи. Молодые мулатки тут же послушно поднялись с земли. Я заметил, что рядом с Пабло остались лишь две девушки, к которым, как видно, указание удалиться не относилось.
Мужчины-воины поправили съехавшие юбки, подобрали тамтамы и копья и под предводительством старикашки Петера нестройными рядами двинулись к выходу с внешнего балкона. Было видно, что такие праздники здесь не впервой, и все привыкли к внезапным сменам настроения хозяина, чья воля была здесь непреложным законом.
Только теперь я ощутил на вкус слово хозяин, употребляемое Петером в разговоре. Там, в иной жизни, среди людей, приравненных друг к другу цивилизацией, слово это звучало дико и неуместно. Здесь же оно более всех остальных отражало образ человека, способного не только купить эмоции и радость, но и заразить эмоциями и радостью окружающих.
Иноземцы покинули балкон, оставив после себя запах разгоряченных мускусных тел и воспоминание о криках и грохоте тамтамов. На земле сплошным ковром лежали цветные лепестки, давленый виноград, тарелки и стаканы. Приглядевшись внимательней, я с удивлением обнаружил, что и стаканы, и вся остальная посуда, только что богато блестевшая в свете факелов и иллюминации, — всё оказалось суррогатом, отлитым из пластика. Сказка закончилась, уступив место прозе жизни.
Художники тем временем один за другим подходили к Пабло Эс-Андросу, благодаря его за вечер, и тот обнимал их, целуя каждого в лоб.
После церемонии благодарения Пабло Эс-Андрос поднялся со своего трона и направился в холл-гостиную. Через минуту я увидел, как в сопровождении двух мулаток он спускался по узкой тропинке к своему павильону.
Художники бросились ко мне.
— Поздравляем, — говорили они, — теперь ты один из нас! Пабло Эс-Андрос поцеловал тебя, тем самым благословив!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление