█ ТРЕВОЖНЫХ СИМПТОМОВ НЕТ

(Книга вторая, глава 14)

По возвращении Пауля из дома импровизированную эспланаду начали разбирать. Рояль Вагнера закатили в холл, установив его туда, где на сквозняке бряцали нитки с ракушками; Дитрих помог Магде свалить в мусорные пакеты пластиковую посуду и пластиковые же приборы; индус Раман, появившийся к концу вечера словно из ниоткуда, помог Саймону разобрать микшерный пульт.
«…Всё! Иди! Поднимайся наверх. Они скоро хватятся тебя!», — шептала там, в подвале Магда. Индуса, которого я этим вечером увидел только теперь, за весь праздник никто не вспоминал. Это означало, что он тоже не мог быть вторым заговорщиком.
Печально улыбаясь, ко мне подошла Крисси. Слёзы уже высохли на ее щеках, но глаза были красными и припухшими.
— Довольно типичный финал для любой вечеринки, не правда ли? — проговорила она.
— С Региной кто-нибудь остался? — ответил я вопросом на вопрос.
— Не переживай, всё уже в порядке, — уверила меня Крисси. — Пауль сделал ей укол очень действенного снотворного, так что она проспит до утра и выспится лучше нас всех. Проводить тебя до твоей комнаты?
Я отказался, уверив ее, что найду свою дверь сам.
Уже в коридоре меня нагнала Магда.
— Не волнуйтесь, — проговорил я, взглянув на ее озабоченное, усталое лицо.
— А я и не волнуюсь, — ответила Магда, — с чего это я должна от всего этого волноваться!
— Я имею в виду наш с вами разговор. Завтра же я скажу Петеру, что хочу уехать.
— Вы уже наполовину упустили свой шанс, не сделав это сегодня, — ответила Магда, — Но возможно, завтра будет еще не так поздно.
— Что вы этим хотите сказать? — напрягся я, вспоминая слова о том, что «ночью начнется ужас».
— Всё, что я хотела сказать, вы уже услышали, — отрезала Магда.
— Регина кричала о том, что нужно что-то предпринять… это как-то связано с тем, что вы мне сейчас сказали? — поинтересовался я.
— Молодой человек, — сухо проговорила Магда, — неужели вы думаете, что после того, что я вам уже сообщила, я вступлю с вами в беседу, начинающуюся со слов «значит так»?..
— Я и не требую никаких объяснений. Мне просто непонятно, зачем сюда приглашали певца. (Магда вскинула брови, удивленно взглянув на меня.) Весь этот праздник… Никаких гостей — это уже странно. У миллиардера нет друзей, готовых отпраздновать с ним круглую дату? Никогда в это не поверю! И потом, как мне кажется, вам здесь нужен не певец, а хороший психотерапевт. Всё, что я успел увидеть, дало бы ему достаточно материала на объёмный дисер!
— Только не надо оскорблениями пытаться вывести меня из равновесия, — предупредила Магда. — Со мной этот номер не пройдет. Я не столь чувствительна как Регина, и не завистлива как Крисси!
— Хорошо вы отзываетесь о тех, с кем живёте бок о бок, — заметил я.
— Я не лошадь в стойле и ни с кем не живу бок о бок, молодой человек. И моя роль на этом острове совсем иная, — процедила Магда сквозь зубы.
«Уж это точно. Судя по тому, о чём вы там шептались в своей каморке», — подумал я; вслух же сказал:
— Не думайте, что я решил отсюда убраться из-за той гротескной сцены с Региной! Вы знаете, что такое кабинная лихорадка, Магда?.. Кабинная лихорадка — это особый вид сумасшествия, начинающегося в атмосфере замкнутого пространства, когда оказавшиеся рядом люди так надоедают друг другу, что готовы перегрызть горло ближнему, считая его виновником своего дискомфорта. Именно это происходит сейчас с вами. Вам всем нужен хороший психиатр…
Увлеченный своей речью, я не сразу заметил, как побелело и изменилось лицо Магды. Когда же увидел, как губы ее задрожали, а на лбу выступили крупные капли пота, то осёкся, не в силах при этом оторваться от искаженного страданием лица. Магда же сделала то, чего я никак не мог ожидать от нее. Она протянула ко мне руки, сжала свои ладони вокруг моих висков так, что наши взгляды встретились, а затем, глядя мне в глаза, проговорила:
— Глупенький! Убеждая вас уехать, я оказываю вам услугу, размер и важность которой вы, возможно, никогда не сможете оценить. Более того: если не сможете, это будет означать, что чаша сия миновала вас!
С этими словами она отпустила мою голову и повернулась, чтобы уйти, потом остановилась и вдруг обратилась ко мне неожиданно изменившимся тоном: менторским тоном домоправительницы:
— Вы не притронулись к еде… там, на террасе. Если того, что я оставила вам в вашей комнате, покажется недостаточно, можете спуститься в главный холл, там много продуктов. Утро начинается у каждого по-разному, так что не торопитесь вставать. Завтрак в том же холле. Мы никого не ждем специально. Как проснетесь, спускайтесь вниз. И еще: на ночь дом ставится на сигнализацию. Не вздумайте пытаться открыть входную дверь и устроить тем самым переполох.
И не дожидаясь моего ответа, она повернулась, исчезнув в проеме коридора.

Вернувшись в какао-свит, я включил свет и некоторое время рассматривал замóк во входной двери. Входная дверь автоматически закрывалась на защелку, но открыть ее можно было с обеих сторон, просто повернув ручку: ни ключа, ни замочной скважины в двери предусмотрено не было. Этот факт я отметил и раньше, но тогда отсутствие замка меня не особенно взволновало. Теперь же это обстоятельство удручало и пугало. Помимо странного поведения Магды и ее намеков на то, что мне лучше уехать с острова, а также истерики Регины, возникшей, казалось, на пустом месте, меня насторожили холодные рассуждения Крисси о лошадиных дозах успокоительного. Да и сам факт того, что Пауль расхаживает по дому со шприцем в рукаве, не особенно радовал. Вдобавок меня начала пугать возможность визита Саймона. Чей бы голос ни звучал в моей голове, Саймон был для меня пока абсолютно чужим и незнакомым человеком; не говоря уже об остальных парнях с их не то ревностью, не то подозрением и недоверием. Что из всего этого Магда называла ужасом? Закончился ли этот ужас с истерикой Регины, или в этом доме сегодня произойдет что-то ещё более ужасное?..
Пройдя в кухню и вытащив из холодильника стеклянную бутылку колы, я вернулся назад к двери, поставив холодную, тут же запотевшую склянку на зигзагообразную дверную ручку. Если кто-то с той стороны прикоснется к ручке и слегка ее повернет, бутылка упадет на дощатый пол и, надо надеяться, разбудит меня. Именно так произошло с одним из героев мрачного триллера, виденного мною по телику. Герою, правда, сей трюк не помог: с ним сумели-таки расправиться, расчленив его пополам бензопилой.
При мысли о бензопиле по всему моему телу пробежал озноб.
Худо-бедно забаррикадировавшись, я устроился за письменным столом, водрузив на него свой лэптоп и открыв крышку. Поскольку спать в таком напряжении было невозможно, я решил еще раз прочитать всё, что было открыто у меня на имя Пабло Эс-Андроса, а сейчас оставалось в памяти компьютера «offline».
…Но я напрасно ждал появления полосок «Windows»: экран моего компьютера был тёмен и не подавал признаков жизни. Я закрыл крышку и вновь открыл ее. Затем пошевелил блок встроенного аккумулятора.
Возле стола в плинтусе стены я отыскал розетку, вставил в нее штекер блока питания, вновь включил компьютер… Всё было тщетно.
— Наверно, сломался, когда я кидался им там, в лесу, — прошептал я, с отчаянием осознавая, что не могу понять — был ли лес с папуасами в реальности или это часть моего сна.
Захлопнув компьютер и отставив его в сторону, я поднялся на балкон второго уровня, где была устроена спальня. В полной темноте засыпáть не хотелось и я принялся изучать устройство торшера, нависавшего над кроватью, с целью найти ручку плавной регулировки света, чтобы погрузить помещение в полумрак — достаточный, правда, для того, чтобы заметить приближающуюся угрозу. Никакой плавной ручки не было. Торшер выключался кнопкой.
На прикроватном столике лежал внушительных размеров пульт дистанционного управления. Одна из кнопок, обозначенная знаком «минус», была украшена пиктограммой с волнистыми линиями, расходившимися из точки, помеченной зелёным цветом. Решив, что этот символ означает уменьшение освещения, я нажал на «волнистую» кнопку. Освещение не изменилось. Вместо этого послышалось тихое, еле слышное урчание. Когда урчание прекратилось, я вновь начал нажимать на кнопки.
Эмпирическим путём обнаружилось, что отсюда, с внутреннего балкона, можно либо целиком вырубить весь свет, либо поочередно зажечь встроенные в панели лампочки, светильники над баром, а также боковые бра на стене.
Одна из пиктограмм очень явственно изображала окно, прикрытое жалюзи. Нажав на соответствующую кнопку, я к вящей радости впустил в комнату бледно-голубое холодное лунное сияние. Затем вновь с помощью универсального пульта выключил весь свет, погрузив таким образом помещение в естественный полумрак.
После этого я опустился, наконец-то, на край широченной кровати, тут же чуть не вскрикнув от ужаса…
Потеряв равновесие, в полной темноте я провалился вглубь матраса, который не поддержал моё тело, а легко поддался, засосав меня в хлипкое подобие болотной вязи. На какое-то мгновение мне показалось, что я не провалился в матрас, а попросту потерял сознание и плыву теперь в беспамятстве, покачиваясь на лёгких волнах, как это всегда бывает после глубокого обморока. Когда я падал, голова промахнулась мимо подушки, и теперь подушка мерно покачивалась в полуметре от меня, похожая на шлюпку в океане.
— Водяная кровать! — догадался я. — Ничего себе! Никогда не думал, что они такие неудобные!!!
С трудом выбравшись из колышущегося болотоподобного матраса, я справился с торшером, врубив в спальне полный свет и уставившись на чудо инженерной мысли, о котором я столько слышал, но которое представлял себе совсем иначе.
Что-то здесь было не так. Во-первых, Пабло не такой простак, чтобы тратить невероятные деньги на водяную постель, на которой не только спать, но и просто лежать не представляется возможным. А во-вторых, что-то не так было именно с кроватью. Днём, когда мы с Региной поднялись на этот балкон, я хорошо запомнил то, что увидел. «Ничего себе, топчан!» — подумал я тогда. — «Зачем он такой круглый? С этим оранжевым покрывалом похож на бескрайнюю пустыню!». И еще я хорошо помнил квадратный холмик подушки, родивший в моей голове ассоциацию с могилой в оранжевых песках.
Теперь холмика почти не было видно. Будто ветры пустыни сравняли его с землёй.
— Подушка утонула, — проговорил я вслух.
— И почему же она вдруг утонула? — поинтересовался я сам у себя.
— Потому же, почему и ты чуть не утонул в этой трясине!
— Кнопка!!! — услышал я свой собственный голос. — Ты тыркал наугад в кнопки пульта! И одна из этих кнопок, с волнами вокруг зеленой точки, родила урчание!
— Ты спустил из кровати всю воду! — прокричал я, с ужасом ища на полу лужи и радуясь хотя бы тому, что не устроил потоп.
— И что теперь? Ложиться в это болото? Я не усну на таком мягком, качающемся матрасе!
Взяв с прикроватного столика универсальный пульт, я присмотрелся к кнопкам. Та, которую я нажал, была обозначена знаком «минус»: именно поэтому я и нажал на нее, надеясь, что свет в этой чортовой спальне приглушится. Но существовала еще одна подобная кнопка, но со знаком «плюс». Неуверенно нажав на нее, я прислушался. В комнате вновь послышалось утробное урчание, и через несколько секунд я заметил, как квадратный холмик подушки постепенно поднимается из оранжевых дюн покрывала.
…В следующие тридцать минут я от души наигрался в свою новую игрушку, попеременно то понижая давление воды в водяном матрасе, отчего тело моё пускалось в штормовое плавание, особенно, если начать раскачиваться на волнах, то нагнетая в матрас воду так, что он становился жестким, будто ты лежишь на голом полу. Помимо этого матрас ошеломил меня тем, что умел по команде кнопки на пульте то нагреваться как песок в пустыне, то охлаждаться настолько, что тело пробирал озноб, а оранжевые дюны в моей фантазии превращались в заснеженные дали, красные от заходящего солнца.
…Именно в этот момент внизу раздался чудовищный грохот. «Ужас» начался. Сжавшись в комок на своём матрасе, я замер, мгновенно представив длинный мрачный коридор в подвальной части здания с герметичными дверьми по левой его стороне. Самой внушительной была дверь с табличкой «Камера глубокой заморозки». Массивная, похожая на люк банковского сейфа, дверь эта пугала и завораживала одновременно. Что кроме продуктов, предназначенных для длительного хранения, может находиться за этой дверью? Я почти увидел, как дверь эта со скрипом открывается, и оттуда выходит то, что сейчас уже проникло в мой какао-свит; что подобралось ко мне и уже готово вцепиться в моё горло… Именно это нечто и называется у них «ужас».
Лишь когда оцепенение прошло, и я стал способен не только чувствовать, но и думать, я понял: грохот раздался оттого, что бутылка колы упала на дощатый пол. Долго я не мог найти на пульте управления кнопку включения света внизу. Наконец загорелись боковые бра. Вскочив с кровати, я бросился к перилам внутреннего балкона, не рассчитав своего порыва и чуть не свалившись вниз.
В нижней части помещения никого не было. Дверь была плотно закрыта. Кола валялась на полу.
Спустившись по «брусочной» лестнице, я поднял бутылку, но на дверную ручку ставить ее больше не стал. Во-первых, в этом не было никакого смысла: только что проведенная учебная тревога показала, что в случае реальной опасности я не успею даже вовремя зажечь свет. Во-вторых, если завтра утром Магда или кто-то из художников захочет навестить меня, то услышав, как при повороте ручки у меня в комнате падает на пол бутылка, они естественно сообразят, какие меры предосторожности предпринял их гость. Магда меня засмеёт, а художники оскорбятся.
Смирившись с ситуацией своей беззащитности перед «ночным ужасом», обещанным Магдой, я прошел на кухню и поставил теплую колу в холодильник; из холодильника же достал холодную бутылку. Налив себе бокал, я направился к рабочему столу. Я решил посмотреть всё-таки, что скрывается за окошком с надписью «Картины — это окна в иной мир».
Когда я подходил к столу, меня вдруг охватило неприятное ощущение слабости. Колени задрожали и чуть не подкосились. Тут же я вспомнил, что на вечере ничего не ел. Причиной моей слабости был голод, усиленный болтанкой на водяном матрасе. Нечто типа «голодной морской болезни».
Рыба была уже съедена. В холодильнике остались лишь балтийские шпроты и водка «Согласие». Но в шкафу я обнаружил медовые шарики, крекеры и три баночки варенья: с красным, зеленым и янтарным содержимым. Сделав себе кофе в кофейном автомате, над устройством которого пришлось поломать голову, я выбрал баночку с красным вареньем (красный цвет, по моемý мнению, был более привычен для варенья, чем зеленый и даже желтый). Прихватив вдобавок пару крекеров с бутылкой колы, я прошел к экрану монитора, на этот раз чуть не свалившись на пол от усталости и дрожи в коленях.
Варенье оказалось необычайно густым, сладким и ароматным, и сварено оно было из лепестков тех самых цветов, которыми украшали террасу во время празднества и которыми осыпали во время торжественного шествия Пабло Эс-Андроса. Посмотрев на банку через свет, я увидел внутри огромный бутон, запечатанный в сладкую патоку ярко-рубинового цвета. Я с самого детства питал слабость к рубиновому цвету; а этот был таким прозрачным и сочным, что замерев в невольном восхищении, я долго любовался тем, как лучики света, испускаемые одним из трёх настенных светильников, играют в маленькой колбочке банки.
Намазав варенье на крекер, я двинул мышкой, дожидаясь, когда загорится экран. Как только я кликнул в надпись про картины, окошко развернулось, и на белом фоне появилось первое изображение.

«Welcome to the world of Pablo S-Andros»

— написано было витиеватым шрифтом на фоне лиан и солнечных всплесков, забранных в черную массивную раму. Лианы и всплески были удивительно похожи на роспись скалы в порту, выполненную Саймоном. Но против авторства Саймона говорило изображение самого Пабло Эс-Андроса, размещенное справа, на фоне лиан. Настоящие художники позируют лишь перед своими собственными работами, поэтому можно было лишь гадать: Пабло ли Эс-Андрос позаимствовал у Саймона идею с лианами или Саймон учился у Пабло, расписывая скалу. (Теперь, после разговора с Региной, а затем с Крисси, я склонялся к тому, что не Саймон учился у Пабло Эс-Андроса, а как раз наоборот.)
Ниже, на том же фоне лиан и солнечных всплесков значилось, что Пабло Эс-Андрос родился в 1953 году в Мюнхене, работает в стиле Фантастического Натурализма и еще в юности прославился своими картинами для таких журналов, как «ГЕО», «ШТЕРН» и «ШПИГЕЛЬ».
Следующая фотография изображала художника за работой: Пабло Эс-Андрос в неизменной кепке, цветной рубашке и в яркой жилетке протягивает белую ухоженную руку к флакончикам с красками, стоящим на переднем плане. Фотография была выполнена очень художественно и объемно, с соблюдением резкости первого плана и с размытием деталей второстепенных; но что-то мешало поверить в то, что этот холеный мужчина откроет сейчас своими наманикюренными пальцами один из флакончиков с краской и возьмется за кисть.
Вторая страничка напрочь опровергала это сомнение. На ней была помещена фотография острова, сделанная с высоты птичьего полета так, что виден был кратер вулкана с поднимающимися из него полупрозрачными облаками. Фотография была необычайно четкой, будто снятой на самую чувствительную и качественную пленку самой лучшей фотокамерой в мире. Удивительным было то, что по первому плану был виден всё тот же Пабло Эс-Андрос, стоящий перед кратером вулкана на высокой стремянке и касающийся кистью óблака, как прикасался, наверное, к небесам своим скипетром Создатель во дни Сотворения Мира. Тут же становилось понятно, что «фотография» острова есть не что иное, как огромных размеров панно. «Художник за работой» — скромно напоминал пояснительный текст.
Далее шли картины великого художника: остров в виде лепестка розы, трепещущий и летящий в звездном пространстве, погоняемый бородатым и седовласым Бореем; лодка с первооткрывателями, пробирающаяся в тропическом лесу среди поваленных деревьев и лиан — лодка эта плыла по воздуху, поднятая над землёй неведомой силой; при взгляде же на впередсмотрящего можно было предположить, что той самой силой, заставившей лодку подняться над землей, являлась сила его могучей воли. Нетрудно догадаться, что волевой и мужественный впередсмотрящий лицом напоминал Пабло Эс-Андроса; в лодке же скромно сидели остальные члены экипажа: Регина, Крисси, Пауль, Дитрих, Дэннис и Саймон. При этом Кристина находилась в ногах у Пабло; и сколь уверенно смотрел тот в простирающийся перед ним путь, столь умоляюще и нерешительно взирала Кристина на впередсмотрящего Художника. Остальные члены экипажа никуда не смотрели, ибо заняты были непосильной греблей, свесив за борт своей галеры длинные вёсла, касающиеся лопастями влажного мха.
Много здесь было фотографий других работ великого мастера, в том числе нечто, казалось бы, совершенно невероятное для художника, а именно, с необычайным вкусом и мастерством расписанные мотоциклы «Харлей Дэвидсон». Их вместительные бензобаки, формы которых явно выполнялись на заказ, превращены были талантливой рукой в восточных красавиц, белотелых нимф и длинноволосых задумчивых русалок. На секунду я представил, сколько может стоить подобный Харлей, если стоимость самой машины часто превышает полмиллиона евро. Прибавить к этому сделанные на заказ детали, плюс живопись, оценивающуюся в миллионы… Кто может купить такую машину, и продается ли она?..
На одном из «Харлеев», ширококолёсном скоростном «трайке», восседал сам Пабло, выруливая в песчаную долину навстречу закатному солнцу. Присмотревшись к этой фотографии, я вновь слишком поздно обнаружил подвох: Пабло Эс-Андрос никуда и не собирался выезжать. Трехколесный Харлей, оседланный художником, был просто-напросто приставлен ведущим колесом к одной из его картин! Легенда о скромном грузчике, создавшем в пыльном складском помещении иллюзию цветущего сада, не была простой выдумкой. Пабло Эс-Андрос владел искусством иллюзии в полном совершенстве.
Вскоре фотографии работ Пабло Эс-Андроса закончились, и на экране замелькали настоящие снимки острова: озеро, мимо которого мы проезжали, добираясь сюда; гавань со скалой. На фотографии скала была серой и невзрачной — Саймон еще не расписал ее граффити, и наличие такой фотки в альбоме про остров казалось странным: что стóит щёлкнуть скалу в новом ее виде еще раз?!! С другой стороны, работ остальных художников здесь также не наблюдалось: галерея «Картины — это окна в иной мир» рассказывала исключительно об острове и о его хозяине.
Я принялся кликать дальше, внимательно рассмотрев и тропический лес с диковинными птицами, и вулкан в разных видах, и многочисленные водопады с отвесными склонами скал… Но, — странное дело — после картин Пабло Эс-Андроса фотографические изображения казались бледными, лишенными фантазии, ума и таланта отпечатками света и тени на целлулоидной пленке. Жизнь, которая, всегда богаче любого вымысла, как убеждал нас великий писатель Лев Толстой, будучи поставленной рядом с вымыслом и грандиозным чувством юмора и такта Художника, на этот раз явно проигрывала.
Ни на одной из фотографий я не нашел того маяка, который виднелся вдали, когда я пел. «Неужели этот образ был создан моим воспаленным воображением?» — удивился я, привстав со стула и собираясь направиться в кухню за новой бутылкой колы.
На этот раз мои колени не просто задрожали, но подкосились. Сраженный таким неожиданным предательством со стороны собственного тела, я завалился на пол, как кабан, убитый метким выстрелом. В дополнение ко всему к горлу подступил комок, а сознание молнией прорезала мысль: я знаю, что за всем этим последует!
— Зов океана! — чуть ли не в голос воскликнул я.
Комок, подкативший к горлу, стал невероятно горек, и я почувствовал желание освободиться от него, разрыдавшись…
«Зов океана… зов океана», — заколотилось тем временем в сознании. — «На этом острове, в этом доме, в моей комнате… Почему именно здесь?.. Что делать, боже мой, я не хочу никакого воздействия на себя, откуда бы оно ни исходило!!! Я уже испытал однажды, что это такое…»
Если вы думаете, что эта лягушка испытывает дискомфорт, то вы ошибаетесь, — услышал я голос Карла Бредуна.
А теперь мы вам продемонстрируем, что такое Зов океана, — тут же сообщил он, затягиваясь косяком с марихуаной и выдыхая изо рта голубоватый дымок.
Магнитное поле отключили, и лягушка плюхнулась на пол…
— Боже! Я не хочу! Прошу вас!!!
Первой мыслью было немедленно броситься на кровать и уснуть. Может быть, во сне, когда мой мозг уйдет в иное измерение, называемое сновидениями, эта гадость не доберется до моего сознания?
— Как бы не так, — тут же ответило сознание. — Именно во сне к тебе придут прекрасные идеи о том, что континент со всеми его проблемами и жестокостью обитателей вовсе не для тебя и самое лучшее, что можно теперь предпринять, это остаться на земле обетованной и… проснувшись утром под шум океанского прибоя, выйти на скалистый берег со своей старенькой Тошибой и написать пару стихотворений. А потом отправиться на площадку в гавани Мечты и петь оттуда для кружащихся в воздухе чаек и дрейфующих в гавани акул. Не эту ли перспективу нарисовала тебе Регина сегодня вечером?..
— И что в этом плохого? — ответил я сам себе. — Да если вдуматься, здесь у меня может возникнуть целый новый роман! А что касается пения, то огромное количество исполнителей не балует свою публику лайв-концертами, существуя за счет продажи дисков и видео! Или ты что-то имеешь против острова, который подарила тебе сама судьба?.. Тысячи художников на твоем месте были бы безмерно счастливы, подвернись им такой случай: жить и творить в полном довольстве, не думая ни о мелких бытовых проблемах, ни о том, кого сегодня нужно уничтожить, чтобы выжить самому.
— Помимо всего, — продолжал я, — не ты ли совсем недавно мечтал убраться подальше от людей с их суетой, чтобы никто не нашел твоего следа? Не ты ли бредил о маяке, куда не заглянет лишний, и куда нет привычного пути, а ведет лишь узкая тропка в расщелине скал?.. Знаешь притчу о человеке, который во время потопа отослал прочь рыбаков, предлагавших ему место в лодке? Он сказал, что ему не требуется помощь, ибо сам Господь протянет ему свою длань. Помнишь, что сказал ему Господь, когда поглощенный водами, человек этот погиб и предстал перед ним? «Дурак, — воскликнул Господь, — те рыбаки и были помощью, которую я тебе посылал!»
— Это приходит по ночам, — заговорил другой голос. — Беспричинная слабость овладевает телом, колени подкашиваются, а к горлу подступает комок. Хочется рыдать. Кажется, что если разрыдаешься, то освободишься от тяжести и тоски. Но это обман. Со временем всё будет только хуже. Две-три таких ночи и ты в ловушке.
— Да, да, — продолжал я, не слушая этот чужой голос в моей голове, — сколько я знаю завистников, которые скажут мне то же самое: «Вся твоя мечта об острове в океане — это обман. Неужели ты не видишь, что ты в ловушке? Опомнись, иди к нам! Зачем тебе этот остров с его свободными и раскрепощенными обитателями, занимающимися чистым искусством; с его скалами, океанскими просторами, розовыми восходами и оранжевыми закатами? Зачем тебе всё это, когда можно счастливо жить в двухкомнатной квартире на улице Большого Пенделя, заниматься джоггингом среди автомобильных выхлопов, цапаться с полицейскими и зарабатывать неплохие деньги, выступая на школьных утренниках?!!»
Растянувшись на полу и улегшись на спину, я вперил взгляд в далекий потолок, пожалев сейчас только об одном: что не открыл там, наверху, балконную дверь… Мерный океанский прибой — это единственное, чего мне теперь так нехватало! Сегодня я усну прямо здесь, на полу. Долой все эти предрассудки — ужины к восьми вечера, завтраки в одиннадцать, отходы ко сну в кровать, застеленную белыми простынями! Когда я буду жить на этом острове, засыпáть я стану там, где меня сморит сон. Только лишь это естественно и нормально и полезно. Остальное — пережитки гиблой цивилизации!
В последний раз пожалев, что усну, не убаюканный океаном, я закрыл глаза и отдался стремительному потоку, уносившему меня всё дальше и дальше.
И вдруг тихий голос позвал:
— Руди!
— Оставь меня в покое, я не Руди. Не разговаривай со мной, — ответил я слабеющим голосом.
— Рудольф!
— Рудольф мёртв, — прошептал я, проваливаясь в сон.
Руди, слушай внимательно! В этом доме есть лестничная шахта. Ты сам видел ее сегодня, когда спускался по лестнице в подвал. Эта шахта — единственный способ спастись. Доверься мне и ни о чём больше не спрашивай. На дне шахты — вода. Подводный грот соединяет внутренние помещения с океаном. Тебе нужно одолеть всего пять метров, Руди! Всего пять метров — неважно, как это будет жутко. Но самое трудное, что тебе придётся сделать — это встать сейчас на ноги!
Я не знаю, что заставило меня подняться. Во всяком случае, не этот голос. Лёжа распростертый на полу возле письменного стола, я вновь увидел Карла Бредуна и кабинку в институте физики, в которой он со своим помощником имитировал магнитное излучение. Я увидел себя, стоящего в тесном пространстве этой кабинки. Я смотрел в маленькое окошко на то, как Карл и его ассистент Георг колдуют над экраном монитора, затем Георг отошел от компьютера и приблизился к невысокой платформе. На поверхности этой платформы был установлен небольшой цилиндр, похожий на «юнкерс» для нагревания воды. Я знал, что цилиндр полый; а в платформе под ним — сквозная дыра. Георг вытащил из прозрачной пластиковой коробки с сетчатым верхом обыкновенную лягушку и бросил ее в дырявую полость. Лягушка не упала на пол, а зависла в воздухе в самом центре цилиндра, словно космонавт в невесомости.
И в этот момент Карл Бредун повернулся ко мне, стоящему в узкой и тесной будке; и ко мне, лежащему на полу в какао-свите возле письменного стола, и проговорил: «Если вы думаете, что наш друг испытывает дискомфорт, вы ошибаетесь! Полный комфорт, поверьте мне, никаких тревожных симптомов».
Затем Карл отключил магнитное поле, лягушка плюхнулась на пол, Георг поднял ее и убрал в коробку.
— До следующего эксперимента, — пояснил Карл, вновь повернувшись ко мне и ехидно при этом улыбаясь.
И вот тогда я всё понял. Я не стану подопытным животным в чьем-то эксперименте. Тревожных симптомов нет — это плохой симптом. Если мне суждено идти к своей цели, я пойду к ней сквозь боль, отчаяние, сомнения и неминуемое сопротивление. Только тогда я буду уверен в том, что иду к истинной цели, а не в ловушку, расставленную для меня безумным охотником!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление