彡 НА АЛМАЗНОМ ПЕСКЕ

КНИГА ВТОРАЯ, ЧАСТЬ II

В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О ТОМ,
ЧТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ С ТЕМИ,
КТО БРОДИТ ТАМ, ГДЕ БРОДИТЬ НЕ ПОЛОЖЕНО

Судьба многих воров обязана тюремной решеткой чувству, которому всё равно — чердак или пустырь, дикие острова или неизвестная чужая квартира.
(Александр Грин, «Золотая Цепь».)

Глава 16

НА АЛМАЗНОМ ПЕСКЕ

Пролёты лестниц замелькали перед глазами. Вопреки охватившему меня ужасу, в этот момент в угасающем сознании промелькнула комичная мысль: в Голливудских фильмах все, падающие вниз, громко и протяжно кричат, расправив руки и ноги, словно намереваются пластом удариться о землю. На самом же деле именно ужас и забивающий легкие воздух не давали вырваться из горла ни звуку, а сам я летел вниз, зажмурившись и сжавшись в жалкий комочек, словно эмбрион в материнской утробе.
И еще кое-что: это совсем не походило на прыжок с Аргентинского моста. Там я падал, видя внизу воду и зная, сколько метров мне предстоит пролететь. Здесь же я канул в черную бездну, не имея представления, будет ли у нее дно и не окажется ли это дно усеянным острыми камнями, как те, которыми был усеян берег Эльбы в моей прежней жизни. И именно поэтому, когда я мягко вошел в прохладную воду, смертельное отчаяние и неуемная радость смешались воедино. Я не мог понять: жив я или разбился насмерть.
Тем временем легкие невольно сжались, выпустив почти весь воздух. Стало ясно: в таком состоянии я не продержусь под водой ни минуты. Правда, были и хорошие новости: когда мой рот разжался, я ощутил солоновато-горький вкус морской воды. Это означало, что голос не лгал, и колодец соединен подводным гротом с океаном. Мысль эта придала мне сил. Бешено орудуя руками, я поплыл к просвету, моля бога, чтобы грот не оказался слишком длинным (если вдали вообще существовал проем). В какой-то момент мне почудилось, что вода стала светлеть. Но тут же на фоне этого света я увидел перед собой железную решетку, преграждавшую мне путь. Зажмурив глаза и понимая, что для возвращения назад мне не хватит воздуха, я ринулся на эту решетку, в отчаянии решив протаранить кованую сталь. Железные прутья мягко скользнули по моим плечам, дав мне возможность просочиться сквозь металл. Лишь открыв глаза, я сообразил, что передо мной были не прутья, а подводные водоросли. Сделав последний отчаянный рывок, я кинул свое тело дальше, в проём, казалось, бесконечного грота. Постоянно натыкаясь руками на острые обломки скал, я плыл теперь наугад, не в силах понять, в каком направлении находится спасительный просвет. Воздуха нехватало, я задыхался, а подводный грот всё тянулся и тянулся. Привыкшие к сокращениям легкие (ибо от этих сокращений зависела жизнь тела) требовали даже не воздуха, а просто вдоха. По их мнению, я должен был вдохнуть нечто — неважно что — воздух или воду, что окружала меня со всех сторон. В то же время мой мозг отдавал отчет, что этот вдох может оказаться последним. В результате я застыл, вытаращив глаза в холодной мертвой глыбе воды, словно эмбрион — ещё не родившийся, находящийся в утробе матери между жизнью и смертью.
И тут, — очевидно, вследствие кислородной недостаточности, на сетчатке глаза запрыгал зеленый мячик, мгновенно разросшийся до невероятных размеров. Мячик превратился в огромный круг, похожий на дорожный знак. В круге этом была изображена стрелка. «Движение возможно только прямо», — скупым языком правил дорожного движения говорил знак со стрелкой. Странно, но этот знак, загоревшийся в воспаленной фантазии погибающего мозга, придал мне сил.
«Еще секунду, — попросило угасающее сознание, — еще секунду, а потом, будь, что будет!»
Оттолкнувшись руками от глыбы воды, я ринулся по бесконечному подводному коридору. Неожиданно стены его расступились, и — я был выброшен в открытый, волнующийся океан!
Выскочив на поверхность, словно поплавок, с одним единственным желанием набрать в легкие воздуха, я тут же был перевернут налетевшей океанской волной и вновь унесен в пучину. Но это было уже неважно. Воля вернулась ко мне, ибо теперь умирающий от кислородной недостаточности мозг осознавал, за что он борется. Мое тело вынесло-таки наружу, в океан!!! Дальше мне ничего не страшно: тому, как бороться с волнами и с водной стихией, я научился, ещё барахтаясь в Эльбе.
Перевернувшись под водой в безумном сальто-мортале, я вынырнул на поверхность, с хрипом втянув в легкие горячий после ледяной водной глыбы воздух, слишком поздно сообразив, что умирающий мозг мог напоследок сыграть со мной злую шутку, заставив поверить в то, что я нашел выход из лабиринта. Возможно, и океан, и свобода в последний момент привиделись мне, заточенному в подводном гроте: маленький трюк, дабы умереть без мук и мгновенно…
Но — нет! Легкие вновь дышали! Я не умер!

Вопреки ожидаемому, на поверхности было не так светло, как мне казалось, когда я, задыхаясь под водой, таращился в просвет каменного тоннеля. Всё сияние исходило лишь от полной луны, заливавшей серебряными брызгами черные воды океана. Именно этот лунный диск, просвечивающий сквозь толщу воды, и прыгал, наверное, у меня перед глазами зеленым мячиком, превратившимся в дорожный знак.
Но появилась новая проблема. Теперь перед глазами маячила черная, неприступная отвесная скала, и налетающие волны норовили бросить меня на нее, разбив в лепешку. В отчаянии я принялся грести прочь от острых камней, слишком поздно заметив, что подводные течения подхватили меня, на этот раз, унося в океан. В новом приступе ужаса я начал оглядываться по сторонам. Справа от места предполагаемого грота виднелось слабое белое пятно, прерывавшее темную и мрачную поверхность черного камня. Кинувшись кролем вдоль отвесной стены и понимая, что силы вновь скоро оставят меня, я направил всю волю туда, не соображая даже, что это за пятно и почему оно светится в ночи.
Белым пятном оказался небольшой пляж. Луна заливала тревожным светом снежно-белый песок и серые скалы, столпившиеся вокруг. Зарывшись всем телом в песок, сохранивший полдневное тепло, я глубоко втянул в легкие воздух и… уснул мертвым сном, прямо на берегу.

***

Первое, что я ощутил еще до того, как открыть глаза — свежий осенний воздух, почти морозный, пробуждающий и бодрящий. Первая мысль — мне хорошо и больше ничего не надо. Дайте только лежать вот так, прислушиваясь к…
Медленно, очень медленно я начал осознавать реальность… Я в квартире на улице Большого Пенделя, в своей спальне. Я лежу на животе, уткнувшись головой в подушку… Нет, для подушки поверхность слишком жесткая и неподатливая… Я на берегу и лежу, зарывшись лицом в песок. Я на своей Поляне в Гамбурге?.. Нет. Я на острове Пабло Эс-Андроса.
Постепенно побег из какао-свита проявился в сознании. Зов Океана — вот почему я лежу на песке, на берегу океана. Я совершил побег из дома Пабло. Раман пытался найти меня. Он спускался по винтовой лестнице вниз, перстень стучал по перилам, мне пришлось прыгнуть в шахту колодца. На дне этой шахты была вода, как и обещал голос, звучавший в моей голове. Интересно, когда я с высоты нескольких метров плюхнулся в эту воду, услышал ли Раман всплеск? А если услышал, они должны знать о том, что я пытался сбежать через подземный грот. Почему они не отыскали меня здесь?..

Очевидно, началось время прилива. Океан медленно, но верно подбирался к скалам, громоздившимся надо мной, захватывая территорию маленькой бухты, в которой я уснул. Солнца из-за скал не было видно — его утренние восходящие лучи падали далеко в воду, отражаясь от золотого песчаного дна бухты и придавая воде зеленоватый оттенок. Я лежал в тени, отбрасываемой высокой скалой, высящейся надо мной — отсюда и эта осенняя свежесть.
В голове вновь зазвучали голоса Пабло и Рамана, подслушанные ночью на лестнице…
«Тебе сколько за твои компьютерные проделки дали? — сто пятьдесят годиков? Так вот, еще столько же дадут за эксперименты над человеческой психикой».
«Ваши же ошибки исправлял, мессир. Если бы вы хотели полного отката, вы бы его получили».
«Как долго ты еще будешь возиться с его пением? Стаковский торопится, пора действовать!»
Я попытался перевернуться на спину, почувствовав, что не могу этого сделать: всё тело словно окаменело, превратившись в одну болевую, пульсирующую точку сознания: кто такой этот Стаковский, который куда-то торопится? Торопится так, что у Пабло совсем не осталось времени… На что?..
И вот оно: «Как долго ты еще будешь возиться с его пением?.. Первый поток мысли, что в павильоне, уже проанализировали. Зацепки есть. Теперь анализируем второй поток, что на концерте».
Какие-то отрывочные мысли замелькали в голове:
Им не нужны мои песни. Им нужен свободный поток мыслей, открывающий моё подсознание. В моём подсознании спрятано нечто, что имеет для них огромное значение…
…Они хотят знать о каких-то сокровищах
Они анализируют моё пение на «белибердянском»…
…Как только они поймут, что я для них бесполезен, меня уберут, как убрали Лакруа
Еще нечто, на этот раз, самое главное: мой сон не был сном! Мы с Петером в самом деле высаживались на остров; со смотровой площадки передо мной открывался жуткий, постапокалиптический вид: оранжевая лава выплескивалась в океан… в лесу мы встретили людоедов и всяких сказочных персонажей. Переодевание в экстравагантные наряды — нормальное явление на острове Пабло. Красная Шапочка удивительно напоминала Крисси, Белоснежка — Регину, король Зиги с металлическим невыразительным голосом был Дитрихом, правда, слегка поддатым. Саймону в этом спектакле досталась роль Аладдина. Цара Леандер тоже, очевидно, была частью шоу. Разумеется, в исполнении Пабло Эс-Андроса. Я не помню всего этого! Я думал, что это — сон! ОНИ УКРАЛИ У МЕНЯ ЦЕЛЫЙ КУСОК МОЕЙ ЖИЗНИ!!!
Но, во имя всего святого, зачем? Кому всё это было нужно и почему, по выражению Пабло, система Рамана не работает? Что за система?!! «Не работает твоя система», — сказал он, а потом…
Волосы на моей голове зашевелились, а тело, прижатое к еще не нагретому солнцем песку, вновь покрылось ознобом. Что он сказал потом?.. «С Саймоном и то лучше получилось». А Раман ответил ему неожиданно испуганным голосом: «Побойтесь бога, что вы говорите, мессир!»
Что они имели в виду, когда говорили о Саймоне?.. Не его ли болезнь?.. Почему Раман так испугался? — не потому ли, что аутизм Саймона — вовсе не врождённое явление, а травма, полученная во время экспериментов?
— Чего они хотят?!! — завопило сознание, в то время как тело не в силах было пошевелиться, впавши в смертельный ступор. — С Региной они делают то же самое, да?.. Этот шприц с успокаивающим — вот почему она такая желанная и в тоже время порой отталкивает от себя! Чего они хотят добиться от меня? Ради бога! Я уже ничего не вспомню, ни о каких сокровищах и кладах, ни о каких банковских ячейках! Отпустите! Я никому не скажу о вашем острове! Не скажу ни слова!!!
Это была последняя мысль, которую я осознавал. Еще я успел ощутить, как все мышцы тела вдруг загудели, будто сквозь меня пропустили высоковольтное напряжение. Песок подо мной разверзся, и я полетел в кромешную тьму — крепко зажмурив глаза и ощущая на зубах хруст песчинок.

***

Как это ни было странно, проснувшись во второй раз, я вспомнил обо всём, что со мной произошло вчера, уже без такой мучительной тревоги.
Я прыгнул в колодец. В Гамбурге среди спортсменов это называется «гетто-воркаут». Я давно занимаюсь гетто-воркаутом: прыгаю с мостов, балансирую на заграждениях от наводнений. Пабло разговаривал о чём-то с Раманом. Кажется, они ругались, но не всерьез. Пабло не может ни с кем ругаться всерьез, потому что Пабло Эс-Андрос — гений. Какое счастье находиться рядом с гением, слушать его рассуждения, учиться у него! Я поймал себя на мысли, что ощущаю себя безгранично счастливым, полным жизни и радости, которую почти невозможно было сдерживать.
Вглядываясь в бескрайнюю океанскую гладь с туманными полосками островов на горизонте, я тихо шептал:
— Пусть на короткий миг, но это всё принадлежит мне. Я хочу и дальше лежать вот так на этом берегу, вслушиваясь в пение птиц и грохот волн. Это самое прекрасное, что могло со мной произойти! Другие люди проживают целую жизнь, не испытав и десятой доли того, что пережил я за один день!
…Что же касается всей этой истории с розыгрышем, — продолжал я рассуждать дальше, — так я же читал в Интернете — и о переодеваниях в экстравагантные наряды, и обо всём прочем. Чем же я тогда недоволен?..
Судя по положению солнца, теперь было уже около одиннадцати утра. Я решил поспешить вернуться в дом до того, как его обитатели начнут меня разыскивать. Поднявшись с белоснежного песка, который среди этих скал был похож на россыпь бриллиантов, я двинулся к отвесной скале, омываемой океанскими волнами и, ёжась от холода, вошел в воду, предвкушая новые приключения.
Мысль о том, что для возвращения мне надо вновь оказаться в бесконечном подводном гроте, вовсе не пугала, а океанские волны больше не набрасывались на скалы, как это было вчера ночью.
Но всё равно — вернуться в дом прежним путем оказалось сложнее, чем я предполагал. Пустившись вплавь вдоль скалы к тому месту, где по моим предположениям должен быть грот, я не смог отыскать его, напрасно ныряя и исследуя подводную часть скалы. Мне пришло в голову, что из-за прилива подводный лаз находится теперь намного ниже поднявшегося уровня.
Плавать возле самых скал оказалось весьма небезопасным делом: несколько раз прибой, ударяющий в отвесные каменные стены, чуть не разбил о них мою голову. По счастью, вода была прозрачной как стекло, и я, наконец, обнаружил подводный грот, проскользнув в него за секунду до того, как накатила очередная волна. Ее натиск, словно поршнем втолкнул воду в пещеру, мое тело понеслось в мощнейшем потоке: мне едва удавалось защитить свой затылок и лицо от порезов об острые камни.
На этот раз воздуха в легких хватило на ту вечность, которую я находился под водой. Вынырнув на поверхность, я увидел, что сегодня вода в шахте почти выплескивается на пол. Перелезши через перила и очутившись на площадке нижнего этажа, я направился было по лестнице вверх, но тут моё внимание вновь привлекла дверь, ведущая в служебный коридор подвальной части здания.
Вчера вечером, когда я, пытаясь уснуть, выключил свет, перед моим внутренним взором предстала внушительных размеров дверь с табличкой «Камера глубокой заморозки». Когда Карл Бредун с Георгом проводили свои опыты, они были изолированы металлическими стенками кабинки, в которой генерировалась энергия. Это значит, что если на острове кто-то догадывается о существовании энергии Зова океана, то холодильник — одно из самых надежных мест, где можно спастись от ее воздействия. Вот почему Магда шептала: «Ужас начнется ночью. Сегодня встречаемся». Встречаемся — где? — разумеется, в той самой холодильной камере: в единственном месте, где можно пережить Зов океана, не поддавшись его влиянию.
Я решил провести разведку. Если сегодня ночью кто-то провёл в холодильной камере несколько часов, этот кто-то не мог не оставить после себя следов. А если в холодильной камере прятались, то вибрация Зова океана — вовсе не моя фантазия. Если же это так, то этот остров становится весьма загадочным местом!
В волнении, предвкушая новые приключения, я тихонько отворил выкрашенную в синее дверь и ступил босыми ногами на холодные камни узкого мрачного коридора. На этот раз свет не горел в конце его: здесь было тихо и темно. Лишь засаленные лампочки, после утреннего света казавшиеся еще более тусклыми, чем прежде, мерцали под потолком.
Для верности я решил обследовать все помещения. В темноте надписи на дверях были едва различимы. Коснувшись ладонью двери, на которой вчера висела табличка «морозильная камера», я убедился, что ее обшивка сделана из металла. Отодвинув засов, я приоткрыл тяжелый прямоугольник.
Лампы дневного света под потолком глухо защелкали, автоматически включаясь — поочередно, и вначале не очень ярко.
…Но и тусклого света первой загоревшейся лампы было достаточно, чтобы увидеть то, от чего кровь застыла в моих жилах, а из груди вырвался невольный сдавленный крик. Прямо передо мной, по самому центру маленькой комнаты висел в петле Пабло Эс-Андрос!
Через секунду в помещении воцарился бледный, словно в морге, свет. Труп Художника покачнулся и превратился в огромную рыбью тушу. «Тунец, 350 кг., июньский аукцион, 4.500 евро» — значилось на небольшой этикетке, написанной от руки и приклеенной на бок рыбины.
Со всё еще колотящимся сердцем я прошел в помещение, тут же окутавшись облаком пара, исходящего от влажного нагретого тела. Здесь было не просто зябко, но морозно — тем более для меня, разгуливавшего по дому в одних трусах.
Вокруг чудовищных размеров тунца вдоль самых стен громоздились металлические полки, заваленные продуктами в целлофановых упаковках: рыба с белым и красным мясом, брикеты филе и деликатесы из Баварии, родины Пабло Эс-Андроса.
Левая стена была относительно свободна. В нее было вбито восемь крюков, на которых висело огромное множество связок копченостей, в том числе знаменитые баварские колбасы. Возле этой же стены, у самой двери стоял огромный ящик со стеклянной крышкой, наполненный упаковками с теми самыми ледяными «бубликами» для коктейлей, которые Пабло выписывал из Швейцарии. «Оригинальный лёд из родниковой воды», — написано было на обертке из цветного пластика.
Приложив ладонь к стене помещения, я тут же отнял ее, почувствовав, что влажная кожа мгновенно примерзает к металлической поверхности. Эта стена, как, впрочем, и остальные, была обита металлом, способным экранировать любое магнитное излучение, но здесь не мог долго прятаться человек. По сути, эта комната была огромным морозильником. Даже если устроиться внутри, закутавшись в шубу, холодный воздух непременно сожжет тебе легкие. На таком морозе можно выжить, лишь находясь в постоянном движении. Я был далек от мысли, что тот, кто прятался в этом замкнутом пространстве от энергии Зова океана, в течение часа прыгал или приседал. К тому же спрятавшийся здесь задохнулся бы от нехватки кислорода: ни на стенах, ни на потолке я не обнаружил вентиляционных отверстий, что было логично — это же не комната в отеле, а герметичная камера!
Неслышно притворив за собой тяжелую дверь, я вернулся в коридор, воздух в котором теперь показался похожим на парное молоко. Пройдя дальше по коридору и подойдя к двери с надписью «холодильник», я приоткрыл и ее. Это помещение было гораздо просторнее морозильной камеры и здесь не было так морозно. Стены были из металла, и вдоль них стояли стеллажи с продуктами, а также огромные плетеные короба, в которые были аккуратно уложены арбузы и дыни. Единственное, чего нехватало в этой комнате, чтобы в ней можно было находиться почти час, так это вентиляции. И это было логично: какой же это будет холодильник, если он продуваем насквозь!
Вновь вернувшись в коридор, я направился к двум оставшимся комнатам — «Консервированные продукты» и «Склад».
Комната с консервами была еще просторнее, чем «холодильник». На полках, располагавшихся вдоль стен, были уложены упаковки с сухим молоком, консервированными помидорами, маринованными огурцами, сосисками и банками с компотом разных сортов. Особое, явно почетное место занимала полка с надписью «По рецептам доньи Аксаны». Здесь в изобилии и с явной любовью были аккуратно расставлены небольшие баночки с вареньем — те самые, что я обнаружил на кухне какао-свита. Баночки были рассортированы в три ряда: красные (к ним были приклеены этикетки с надписью «Тропическая роза»); желтые — «Корень обоевнуха», и зеленые — «Колючий фиговый кактус».
Внутренне порадовавшись, что из трёх сортов вчера за чаем мне приглянулись розы, а не какой-то обоевнух, и тем более, кактусы, я отыскал то место, где можно было дотронуться до стены. Стена была выкрашена синей краской, под которой моя ладонь ощутила простую каменную кладку. Эта комната отпадала.
Комната с табличкой «Склад» тоже имела каменные стены. Здесь на специальных наклонных стеллажах хранились целые батареи бутылок с винами и шампанским, а также ящики с виски и с пивом; упаковки сигарет, хлеб в герметической целлофановой оболочке, крупы и мука разных сортов в жестяных банках и десятки килограммов конфет и печенья.
Затворив дверь склада, я направился к выходу. Уже завернув за угол коридора, я вспомнил, что «Склад» был отнюдь не последним помещением в коридоре. Прямо перед подсобкой Магды я видел вчера еще одну дверь, но в тот момент моё внимание отвлекли голоса, а затем я обнаружил свое присутствие.
В спешке вновь вернувшись в коридор, понимая, что долго оставаться в подвале небезопасно, я прошел мимо уже исследованных мной помещений и приблизился к узкому и невысокому проему той самой двери. «FACHFAHRSTUHL, служебный лифт» — гласила надпись, укрепленная на широкой металлической раме. Раздвижная металлическая сетка закрывала проход. Сместив сетку в сторону, я приоткрыл железную дверь, выкрашенную в серое. Автоматически вспыхнула старинная лампа накаливания над потолком, и в неверном маслянистом свете я увидел узкую, но глубокую кабину лифта.
Ладонь, приложенная к стене кабины, ощутила металлическую обшивку. Вот где было идеальное место, в котором можно спрятаться от энергии Зова океана! И кто-то пользовался лифтом с этой целью: в узком корпусе кабины друг против друга стояли две банкетки, на которых при желании можно было даже прикорнуть. На правой банкетке лежал сложенный вчетверо сине-красный плед, книга в мягкой обложке, а на книге — та самая фотография в рамке, про которую Магда сказала, что на ней изображен ее сын.
Магда! Разумеется, Магда была тем человеком, который знал о Зове океана — именно поэтому она и предупреждала меня; именно поэтому советовала уехать еще вчера, не дожидаясь ночи.
Приблизившись к банкетке с фотографией, я перевернул портрет, прочитав на обратной стороне:

«Маме от Руди. Не скучай, если это возможно!»

…И вот я смотрел на того самого Рýдольфа, чье имя называл таинственный голос в моей голове; на Рудольфа, сына Магды; и этот Рудольф был мёртв, по ее собственным словам. Хорошенькая история!
В этот момент главная дверь в коридор громко хлопнула, и я услышал приближающиеся шаги. Фотография в рамке чуть не выпала из моих рук.
Это могла быть Магда. Магды я не боялся; более того, после всего, что теперь открылось мне, я очень хотел поговорить с ней. Но это мог быть и Пабло Эс-Андрос… или Раман. Индус, как и Пабло, не должен знать о моих открытиях! В спешке озираясь по сторонам и понимая, что скрыться от неожиданного визитера уже невозможно, я наткнулся на небольшой щиток у самой двери, в правой части кабины. Шесть кнопок в два ряда размещались на этом щитке. Шаги тем временем приближались и рассуждать было поздно. Неслышно прикрыв железную дверь, я всадил ладонь в самую верхнюю, левую кнопку и в отчаянии принялся ждать, когда кабина сдвинется с места.
Служебный лифт не подавал признаков жизни.
«Решетка! — колоколом застучало в висках. — Я забыл задвинуть наружную решетку!!!»
Между тем свет в коридоре вспыхнул ярче — вошедший знал, где находится выключатель, и увеличил освещение.
Распахнув дверь лифта и тихо задвинув решетку, предательски скрипнувшую при этом, я вновь захлопнул железную дверь и вновь нажал на самую верхнюю кнопку. На этот раз пол подо мной вздрогнул, просел, а затем кабина медленно, словно нехотя, начала подниматься.
Когда лифт, измотав все мои нервы, замер на новом уровне, я приоткрыл железную дверь, стараясь не громыхать решеткой. Выйдя из кабины на каменный пол, я оказался на внутреннем балконе — том самом, с которого в шизофренически огромную гостиную вела витая лестница со стеклянными ступенями.
Тут же до меня донеслись голоса.
— …и съехал по этой штуке на велике, сам видел!
— Ну да, рассказывай! Откуда он взял велик, привез в своей лодчонке? (Голос Кристины.)
— Это был велик Дитриха.
— Сомневаюсь, чтобы Дитрих дал кому-то свой велик, да еще, чтобы утопить его. (Вновь голос Кристины.)
— Дит, скажи, что так и было! К тому же в лагуне мелко. Велик не утонул…
Ослепленный после темноты подвала утренним светом, лившимся из широких двухъярусных окон, я сделал несколько шагов на ощупь, ощутив подошвой ноги холодную гладкую ступеньку витой стеклянной лестницы. Остановившись, я крепко зажмурился, потом вновь открыл глаза. Внизу, прямо подо мной, сквозь прозрачное стекло был виден длинный обеденный стол, за которым сидели художники. Пабло среди них не было. Не было и Рамана, а также Магды.
И тут произошло неожиданное. Прохладный воздух, поднимаемый вентиляторами, укрепленными под высоким потолком, коснулся моего обнаженного вспотевшего тела, мурашки пробежали по коже, грудь расправилась и из неё — о, ужас! — вырвался мощный чих, раскатистым эхо пролетевший под сводами гостиной.
Кристина, взвизгнув от неожиданности, подпрыгнула на своем стуле, уронив на пол нож. Все сидящие за столом подняли головы, воззрившись на меня, голого — в одних трусах, стоявшего на стеклянной ступеньке в полной растерянности.
Первым опомнился Пауль.
— Ничего себе! — проговорил он, — а мы думали, что ты умер!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление