♪ В облаках

(Книга вторая, глава 2)

Это не был пассажирский «Боинг». Это был небольшой частный самолет. И прошли мы к нему минуя все таможенные и пограничные заслоны. С одной стороны для меня, условившегося с самим собой наблюдать и делать выводы, это было ужасно: никаких свидетелей, что я покидаю страну, никаких стюардесс и людей вокруг. С другой стороны, происходящее вызывало во мне настоящий детский восторг: я уже знал, что Пабло Эс-Андрос богат, но чтобы настолько! Сколько может стоить частный реактивный лайнер?
Салон представлял собой подобие очень компактной гостиной с парой кресел вокруг небольшого столика и еще двумя — возле иллюминаторов. Петер указал мне на кресло возле столика. Без лишних слов я устроился в нём, решив принимать всё как должное.
За стеклом иллюминатора тем временем поплыли вначале служебные ангары аэропорта Фулсбюттель, затем огромные лайнеры, готовящиеся к взлету, а также небольшие частные самолеты, подобные тому, в котором мы сейчас находились. Между прочим, мне и в голову не могло прийти, что Гамбургский аэропорт ежечасно принимает и отправляет такое количество частных летательных средств!
Минут двадцать мы ожидали разрешения на взлет, а затем бетонные плиты взлетной полосы замелькали перед глазами, меня подбросило в моем кресле, зеленое поле плавно отделилось, провалившись вниз, и пригород Гамбурга предстал передо мной, словно изображенный на карте: маленькие домики с черепичными крышами, прямые линии автобанов и синие прожилки рек.
Теперь, немного отвлекшись и невольно, вопреки здравому смыслу, чувствуя себя попавшим в прекрасную сказку, я мог рассуждать спокойно. Первый вывод, который я сделал, заключался в том, что происки мелкой газетенки под сомнительным названием «Глас Предков»; Эрни, в глазах которого светились деньги и жажда наживы; тупые полицейские, видящие преступление там, где его нет, и не желающие помочь тому, кто просит о помощи; странная тачка без номеров и молодой человек с удавкой — всё это, возможно, часть огромной нелепицы, приключившейся со мной. Но частный самолет с дорогим салоном — это, простите, уже явно другая история. Во-первых, художник, о котором в интернете пишут, как о современном гении, не может быть преступником, равно как и люди, работающие на него, то есть, облегчающие его быт. Более того: то, что со мной сейчас происходит, как раз таки уносит меня прочь от нелепицы и несправедливости в другую, светлую и прекрасную жизнь. Если бы это была та, другая история, меня просто давно бы кокнули. Можно ли сказать, что я наконец-то вытащил счастливый билет, повстречав на своем пути великого и богатого Пабло Эс-Андроса?.. Рассуждая подобным образом, я успокоился и, исполнившись доверием и дружелюбием к старикашке, так любовно и трогательно называвшему Пабло Эс-Андроса хозяином, принялся делать иные, на этот раз забавные выводы…
К примеру, фамилия Петера — Райхзак — «Богатый Мешок», явно оправдывала себя: старичок вел себя независимо, свободно, ни в чём себе не отказывал и — по всему было видно, чувствовал он себя при великом художнике, как у Христа за пазухой. На его мизинце горел далеко не искусственный бриллиант, оправленный в белое золото, а мобильник, который он дважды доставал, пока мы ехали в авто, был тем самым стильным телефоном «Верту», какими, по утверждению журналистов, пользуются Мадонна и Жорж Клуни.
Вторым забавным выводом была мысль о неожиданных привилегиях, которые человек получает, даже не будучи богатым, но только лишь стоя рядом с богатыми. Когда мы выехали из маленького двора на улице Большого Пенделя, несмотря на свое крайне возбужденное состояние, я всё же заметил, с каким вниманием и уважением смотрели на наше авто из окон особняков любопытные соседи…
— Что вы думаете о небольшом перекусе? — голос Петера ворвался в мои мысли, заставив невольно вздрогнуть.
Старикашка вопросительно смотрел на меня, вынимая тем временем из ушей мягкие голубоватые беруши и заметно оживляясь после того, как самолет набрал высоту.
Сидя в салоне частного джета и размышляя о привилегиях богатства, я представил, как после слов Петера из-за изящной перегородки в головной части кабины появится роскошная брюнетка в форме а-ля стюардесса с серебряным подносом, на котором будут стоять две чашечки кофе и два бокала «Дом Периньон». Вместо этого Петер Райхзак на минуту исчез за той самой перегородкой и вернулся назад с простецким подносом из пластика, на котором располагались: серебристый кофейный термос, пластиковые чашечки, плетеная корзинка с круассанами, одноразовые баночки с мармеладом, пакетики с соками и два небольших пластиковых блюда с салатами. Я был шокирован… и это в миллионерском самолёте?.. Даже в салоне первого класса обыкновенного лайнера сервируют столики богаче и разнообразнее! Может быть, великий и богатый Пабло Эс-Андрос экономит на своих подчинённых?.. Или он, при всех своих миллионах — аскет и философ?..
— Немного белого вина? — предложил Петер услужливым тоном, поставив поднос на стол.
— Да, — согласился я.
Именно глоток белого вина мог сейчас совершить чудо, примирив меня со всем происходящим. События этого дня развивались слишком стремительно: только что какой-то хрен из какого-то хомякового товарищества унижал меня, обвиняя в краже, и вдруг — я уже еду в огромном длиннющем Хаммере, а затем, пройдя по терминалу аэропорта, словно «избранный, которому позволено всё», вхожу в VIP-зал! Терминал аэропорта, наполненный людьми — спешащими, возбужденными, как это всегда бывает перед полётом, просто не успел отпечататься в сознании. Терминал аэропорта впервые в моей жизни стал вдруг не для меня, а я — не для земной суеты.
На секунду прикрыв глаза, я увидел и пережил еще раз ту сказку, в которой оказался… Покинув VIP-зал, я попал не в битком набитое тулово лайнера, а в тишину и прохладу персонального джета с круассанами в корзинке, с кофе и джемом в баночках…
А в тулове лайнера, который, как и терминал, сегодня не для меня, сейчас суетятся, занимая свои места, нервозные пассажиры; и стюардессы, словно немые мимы, показывают, как хладнокровно нужно обращаться со спасательными жилетами, если вы оказались в воде посреди горящих обломков. Я же сижу в мягком кресле вдалеке от всего этого, будучи совершенно уверенным, что рядом с моим креслом не усядется чихающий или икающий тип, и никто не станет пихать меня коленями, пробираясь к соседнему креслу.
…От моих грёз меня пробудило тонкое, музыкальное позванивание хрусталя. Откинув крышку небольшого бара, Петер достал из светящегося зеркального нутра хрустальный графин с белым вином и два бокала. Один из бокалов он поставил на мою часть столика, налив туда прозрачную, играющую в пронзительных солнечных лучах жидкость. Затем он наполнил свой бокал, но не по самый край, как мой, а всего лишь с глоток, проговорив, будто в оправдание:
— Еще много работы предстоит, не хочу захмелеть.
Поскольку в мои планы входило именно захмелеть, я не задумываясь опрокинул в глотку содержимое своего бокала, только лишь после этого немного расслабившись. Как мне показалось, немного расслабился и Петер. Казалось, что я пью, а он хмелеет. Как только я сделал первый глоток, он заулыбался, пододвигая на мою сторону столика круассаны.
— Ешьте, дорогой мой друг! Нюхом чую, что вы проголодались — со времени нашего первого завтрака прошло уже более пяти часов!
Мысль о том, что со времени нашего завтрака в Гронингене прошло пять часов, поразила меня до глубины души. Всего пять часов — и уже столько всего со мной произошло!
— И всё же, — заговорил я, немного хмелея и чувствуя расположение Петера, — куда мы летим? Я не прошу вас называть мне географические координаты места, где живет художник Пабло Эс-Андрос, но хотя бы приблизительно, чтобы я был готов. Вот вы сказали, что там океан и пальмы. Это не остров какой-нибудь, случайно?
— Ну а если даже и остров? Вы имеете что-то против островов, тем более, частных, где вас никто не потревожит?
Вальяжно развалившись в кресле, Петер, казалось, приготовился к занимательной беседе.
— Я вообще ни против чего не имею против, — начавшим заплетаться языком проговорил я, отхлебывая еще один живительный глоток из бокала, — но любопытно всё же узнать, что тебя ждет еще через пять часов. К тому же, когда тебя везут неизвестно куда, невольно чувствуешь себя декоративной домашней собачонкой.
— А откуда вы взяли, что нам лететь пять часов? — поинтересовался Петер. — Вы хитрый, потому что стоит мне согласиться с этим, как вы мысленно проведете окружность с радиусом в пять тысяч километров с центром в Гамбурге, затем посмотрите в иллюминатор на расположение солнца, и на вашей мысленной карте тут же высветятся все возможные варианты нашего будущего местопребывания!
— А я и не спрашиваю, сколько нам лететь, — беззлобно возразил я. — Мне уже достаточно того, что это частный остров, где полицейский патруль не будет останавливать меня во время пробежки за то, что я держу в руках небольшие камни!
— Что вы, — воскликнул Петер, — на нашем острове просто необходимо держать в руках камни во время прогулки!
— Это почему же? — почему-то смутился я.
— Людоеды, видите ли, одолели, — рассмеялся Петер, и по его настроению я понял, что наш полёт будет очень веселым.
Но не тут-то было. Через пять минут старикашка раскрыл черный кожаный чемоданчик, достал свой шикарный «WAIO» и успокоился только тогда, когда Вайо зашуршав винтами кулера, приготовился к работе. Поймав мой взгляд, Петер обратился ко мне, глядя поверх экрана:
— В вашем компьютере есть беспроводной интернет?
— Есть, — ответил я, — но дома я пользуюсь проводами. Мастер по прокачке интернета сказал, что это надёжнее.
— Имейте в виду, что пользоваться Сетью в полете нежелательно, но если захотите скоротать время, можете раскрыть свой рабочий лэптоп, — дружелюбно проговорил Петер. — Розетка для адаптера здесь. Если будет желание посмотреть кино, то вон там, на полочке за стеклом, скромный набор фильмов. Просто засуньте диск в эту щель. Пульт вот; я думаю, вы разберетесь. Наушники на той же полочке.
Он щёлкнул пультом, и над баром засветился экран монитора, на котором зацикленной заставкой плескалась зеленая океанская волна и качался, заслонив парусами солнце, старинный фрегат.
— Я, к сожалению, не смогу составить вам компанию. Мне предстоит уединиться с этой электронной штуковиной, — продолжал Петер. — Кстати, об электронике. Вы, надеюсь, не забыли прихватить с собой фотоаппарат? Сами понимаете: не каждый раз… на острове, посреди океана…
— Прихватил, — признался я. — Я, правда, фотограф плохой, но для себя, на память, хотелось бы пощёлкать.
— Очень хорошо, очень хорошо, — проговорил Петер таким тоном, будто не видел в этом ничего хорошего. Затем он опустил взгляд в свой Вайо, продемонстрировав мне тем самым полную свою отрешенность.
Из динамиков, расположенных по обе стороны экрана, тихо лилась нежная музыка. Музыка эта усыпляла. Не то чтобы меня клонило в сон, но все страхи, оскорбления, сомнения, неуверенность в завтрашнем дне и даже смерть близких и друзей вдруг отлетели за горизонт сознания.
Дабы совсем не потерять рассудок и ощущение реальности, я поставил на колени свою оранжевую сумку с лэптопом, раскрашенную всякими дурацкими наклейками и так не подходящую к окружающей атмосфере, и вытянул из нее «Тошибу», стыдливо спрятав сумку под кресло. Раскрыв лэптоп, я печально уставился на тусклый экран, на котором, почти засвеченная солнцем, проглядывала интернетовская страница «ГУГЛа», так и зависшая после того, как в квартире на улице Большого Пенделя я в спешке захлопнул крышку компьютера.
Приспустив шторку иллюминатора, за которым медленно проплывали целые ландшафты облаков — жемчужные горы и белые долины с холмами и впадинами, я обратился к экрану.
«…самолет с художником Пабло Эс-Андросом на борту пропал без вести в Бермудском Треугольнике», — прочитал я. Ясно было одно: Пабло Эс-Андрос богат, Пабло Эс-Андрос знаменит, вокруг Пабло Эс-Андроса возникают скандалы, про Пабло Эс-Андроса говорят всякую чушь. И теперь я лечу в частном самолете, принадлежащем Пабло Эс-Андросу, на частный остров, расположенный где-то в океане, если верить Петеру. Интересно, если я кому-нибудь расскажу об этом — поверят мне?.. И еще: если со мной там случится что-то непредвиденное, найдет ли меня Интерпол или гамбургская полиция, которая не сумела даже выловить меня из протоки возле Аргентинского моста?
Некоторое время я сидел в кресле в полном оцепенении, но вскоре решил, что терять время даром в моем положении будет непростительно: если уж мне дана возможность хотя бы некоторое время пожить так, как живут миллионеры, этой возможностью нужно пользоваться.
Спустя двадцать минут я успел поменять в DVD-плеере три фильма, остановившись на «Унесенных Ветром»; долил себе еще белого вина из графинчика, оставленного Петером на столе (Петер даже не повернулся в мою сторону: он был поглощен какими-то таблицами на экране Вайо). Затем я сходил в шикарно обустроенный туалет и облегчился в стерильный компакт-унитаз, благоухавший так, словно ты стоишь не над унитазом, а писаешь в кувшинку лилии. После этого я допил свой кофе с круассанами, долил еще половину чашки из термоса и, почувствовав себя настоящим миллионером, пожалел только о том, что не смогу теперь откинуться в мягком кресле и закурить толстую кубинскую сигару, как это среди миллионеров принято.
Покончив с завтраком, я вновь повернулся к своему лэптопу. В отдельной папке, названной «Моя нов конц прогр» были сложены стихи для переложения их на музыку, а также моя последняя песня.
«Быть может, там все же будет остров» — прочитал я. И дальше: «…пòлно бороться за место в шлюпке, которой идти ко дну». Мне никак не удавалось вспомнить, когда в первый раз у меня возникла эта мысль — скрыться от человечества на необитаемом острове — до того, как в моей голове был воспроизведен разговор с Татьяной, или после.
В папке «Моя нов конц прогр» были не только мои стихи. В глаза мне бросилось название файла: «МАЯК, Re-Minor». Маяк с некоторых пор стал для меня символом моего спасения: капитан Торвальдсон сказал, что они никогда не наткнулись бы на мое тело, дрейфующее в устье Эльбы, если бы не маяк в Балье. «Мы бы скоренько проскользнули вдоль мыса и вышли в море», — сказал он.
Я открыл файл. Это было стихотворение Бунина «На маяке». Еще в Париже я рассчитывал взять его в свою программу, но всё не было времени даже вчитаться в текст. Быстро пробежавшись глазами по строчкам, я поискал слово «остров». Прямого упоминания острова в тексте не было, но океан был изображен с потрясающей силой: лаконично и ярко. Так пишут люди, видевшие то или иное явление воочию. Я никогда не видел океана, и если бы меня сейчас попросили передать его образ на бумаге, пользуясь лишь своей фантазией, я пустился бы в длинные описания, про которые доктор Харлофф сказал бы: «Этой пространной речью пациент пытается убедить самого себя в существовании своей фантазии».
Бунин видел океан, это точно.
«Вдали шумит прибой, и зыбь бежит, а выше — свод небесный, и океан туманно-голубой» — сильные, лаконичные слова. Но Бунин понимает, что их недостаточно, чтобы почувствовать бескрайность океана и его силу. Сила и мощь яснее проявляются в последующих строфах, когда рядом с океаном встает объект для сравнения, ибо только в сравнении можно постичь истинные размеры. И объект этот — маяк.
Еще кое-что я заметил, вчитываясь в текст: движение. Движение, в котором Бунин намеренно смешивает предметы разных величин: буруны (то есть, морские волны, разрушающиеся на некотором удалении от берега); весь залив, где стоит маяк; сам маяк; небо до самого горизонта (именно поэтому не небо, а небеса); облака на небе; и посреди всего этого — сам герой. Именно посреди, среди общего движения. Не случайно, перечисляя движущиеся предметы, он ставит героя не в начале списка и не в конце, а в середине!
Но движение не должно превращаться в хаос. В общей картине должно быть нечто, что не позволило бы потерять ощущение верха и низа. И Бунин с математической точностью определяет в своем стихотворении, где есть «низ», а где — «верх».
Его гениальность же заключается в маленьком трюке: неподвижная координатная линия с обозначением верха и низа не визуальна (зрение фиксирует в этот момент лишь движение). Ось координат воспринимается акустически! Мы не видим, но слышим два ориентира, которые не дают движению превратиться в хаос: внизу — шумят волны; наверху — звенит решетка в проеме окна.
И получается:

Внизу шум волн, а наверху, как струны,
звенит, поет решетка маяка…
И все плывет: маяк, залив, буруны,
и я, и небеса, и облака!

Теперь я знал, как надо петь эту вещь. Помимо мелодии, которая была уже написана, я нашел также интонацию. Интонация — важная деталь. Интонация — это лёгкий сдвиг мелодической линии, который объясняется не погрешностью голоса, а душевным движением. В «Маяке», помимо повторяющейся, волнообразной мелодии, мне нужна особая интонация: сгорбленность каждой музыкальной фразы — некая ассоциация с формой волны, повторенная многократным эхо. Когда мы изображаем эхо, мы пользуемся «сгорбленной» интонацией: вначале мелодика голоса восходит, а затем опускается…

Если выйти сейчас в этот простор… Прямо через этот иллюминатор… Фактура облаков здесь такая, будто они плотны, как кусок материальной поверхности. Не зря облака напоминают земной пейзаж. Если бы мне сейчас предложили ступить на такую поверхность, я ступил бы, не задумываясь.
Сколько стоит частный самолет? Наверно, бешеных денег… Хотя, если сам Эл Хуберт покупает у тебя картину за шестнадцать миллионов… Будь у меня шестнадцать миллионов, я просто купил бы у жилищной комиссии центрального района Гамбурга весь остров Эльбы и погнал бы оттуда эту самую жилищную комиссию вонючей метлой. Самолет, наверное, не дороже, чем остров Эльбы.
А сколько может стоить остров в океане; и вообще — у кого покупать этот остров: у государства, которому принадлежит эта часть океана? Думаю, да.
Может быть, это у них только так называется — приглашает на свой остров? Когда мне пять лет назад звонили мои друзья из Москвы, я тоже сказал им: «Приглашаю вас к себе в Париж». Нет, это не одно и то же. И в Интернете написано: скрылся на острове. Да еще со своими не то учениками, не то литературными рабами или как это у художников называется… В Интернете сказано также, что никто не знает, где этот остров находится. Может ли оказаться так, что никто не имеет понятия, где прячется миллиардер?.. Может ли быть так, что ни один журналист не нашел этого таинственного острова?.. Может ли случиться, что я буду первым, перед кем приоткроют эту тайну?.. Нет, не приоткроют. Петер ясно сказал, что место, куда мы летим, мягко сказать, законспирировано.
От избытка впечатлений и информации мысли мои начали путаться. От рассуждений о поэзии я, незаметно для самого себя, перешел на низменную тему подсчета чужих заработков; затем усилием воли заставил себя мысленно вернуться к песням, что у меня на какое-то время получилось. Но затем я вновь обнаружил себя прилипшим лицом к иллюминатору и размышляющим о Пабло Эс-Андросе. Каков он? Может он оказаться местечковым тираном, а пребывание у него в гостях — пазолиньевским «Салò»?.. Что значит фраза в Интернете — «переодевания в экстравагантные наряды, фетишизм и откровенная порнография»?
Петер, как видно, заметил мое состояние.
Оторвав взгляд от экрана ноутбука, он проговорил:
— Непривычно, правда?
— Вы имеете в виду всё это? — уточнил я, тут же испугавшись, что старичок угадает истинные мои мысли.
— Именно. Не каждый день человек совершает такие поездки. Я, представьте, до сих пор не могу привыкнуть к мгновенным сменам декораций: только что ты проходишь по мраморным плитам аэропорта, как вдруг — бац! — и уже стоишь на палубе корабля, который входит в прозрачную светлую гавань, дно которой усыпано кораллами, а скалы на берегу расписаны самыми талантливыми граффити в мире!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление