☜ СИЛА ВНУШЕНИЯ

(Книга вторая, глава 20)

Чтобы увидеться с Пабло Эс-Андросом, на этот раз не пришлось даже входить в павильон. Художник устроился у самого края обрыва в цветастом, видавшем виды, совсем не «миллионерском» гамаке. Гамак был прикреплен к высоким гибким пальмам, бросающим на землю тень от широких жестких листьев. Две симпатичные орихуэлки, которых я видел вчера на Вечере, порхали возле, словно лёгкие бабочки. Рядом был устроен небольшой походный столик, ломившийся от фруктов и напитков. Вместо привычных садовых кресел на землю были брошены широкие пухлые и мягкие подушки.
Я ожидал, что, первое, о чём спросит меня Эс-Андрос, будет: где я был прошлой ночью. Но не тут-то было…
— А вот и наш соловей, — воскликнул Художник при виде меня, спускающегося по тропинке к павильону. Лицо Пабло было свежо, а его выражение абсолютно лишено той едва заметной мрачной тени, какая бывает у людей, кривящих душой.
Расплывшись в широкой улыбке, Пабло сделал знак рукой, и орихуэлки, повидимому, понимавшие его с полуслова, вспорхнули и исчезли в павильоне. Стало ясно, что Художник хочет-таки поговорить со мной — и желательно, наедине. Мысленно я еще раз повторил фразу, которой собирался начать разговор о гипнозе (этот разговор я уже несколько раз прокручивал в своей голове), а также освежил реплику, которую собирался бросить, когда меня спросят, наконец, где я был этой ночью.
Но не успел я подойти к гамаку, в котором продолжал раскачиваться Художник, как возле двери павильона раздался веселый женский смех, и прекрасные орихуэлки появились вновь — с двумя невысокими плетеными корзинками. В одной из них стояли две кофейные чашки, кофейник, сахарница и вазочка с вареньем; другая же была доверху наполнена булочками, круассанами и турецкой пастилой, грубо искромсанной на куски.
— Как насчет позавтракать? — поинтересовался Пабло вместо того, чтобы учинять допрос и выслушивать мои оправдания. — Художник должен много есть… и еще больше двигаться! — С этими словами он неожиданно ловко выпрыгнул из гамака и сделал пару приседаний, повернувшись лицом к океану, мне же демонстрируя свой широкий зад.
Океан был отделён от площадки, на которой мы находились, пологим склоном, сплошь усеянным крупными валунами. Среди валунов петляла ухоженная тропка, ведущая к берегу. Берег был песчаным. Миниатюрный пляж пестрел цветными полотенцами и разбросанной тут и там одеждой. Видно было, что эта территория принадлежит лишь хозяину острова, и никто из учеников Пабло на неё не вхож — так укромен был этого уголок, и столько сил было вложено в его обустройство.
Песок на маленьком этом пляже сверкал серебром, словно выгорел на солнце, а волны, набегавшие на него, переливались тонкой вязью сверкающих лучей, будто кто-то кинул на дно рыбацкую сеть, сплетенную из чистого золота. Отсюда, сверху было видно, как в нескольких шагах от берега серебряный песок заканчивается, переходя в глубокий ультрамарин: под толщей воды угадывалась волнистая тина и скалы, поросшие кораллами. Рядом с этим маленьким пляжем был устроен небольшой частный причал («частный на частном», — ухмыльнулся я), к которому вполне могла пришвартоваться средних размеров лодка.
Пабло, как видно, заметил направление моего взгляда, ибо, продолжая приседать, наигранно тяжело дыша и кряхтя, сообщил:
— Нужно будет тебе спуститься на этот пляжик, мой друг! Не люблю хвалиться, но позволь поинтересоваться: знаешь ли ты, что это за песочек там на берегу?..
— Я заметил, что он белый и сверкает, словно серебро, — признался я. — Совсем как…
Тут же я осекся, потому что чуть не сказал «совсем как в бухте, в которой я уснул сегодня ночью».
— Что как? — поинтересовался Пабло.
— Как снег сверкает, — объяснил я, покрываясь холодным потом.
— Чистейший кварц, отполированный ветром за миллионы лет! — по-детски обрадовался Художник, не почувствовав моего волнения. — Этот песочек привезли мне из Мексики. Долина Поющих Песков, слыхал про такую?..
Я признался, что не слыхал.
— Надо же! Про поющие пески не слыхал! А ещё певцом себя называет! — воскликнул Пабло, тут же добавив: — Да шучу я. Часы там издавна песочные делали. Настоящие, без подделочки — те, что секунда в секунду тикают! Сидят мексиканские красавицы и песчинку к песчинке отбирают — чтобы все одного размера, и ни грамма пыли! Представляешь, в какую копеечку обошелся мне этот песочек?!!
Покончив с приседаниями, художник подошел к столу и принялся подтверждать на деле первую половину объявленного им постулата — о том, что люди искусства должны много есть.
Положив круассан плашмя и разрезав его длинными ножницами вдоль, он принялся начинять пышную мякоть вареньем, в котором я узнал Магдиного обоевнуха. Затем он отправил в рот весь круассан целиком и запил всё это добрым глотком кофе.
Прожевав, Художник обратился ко мне:
— Как там Гамбург?
— Ничего, — ответил я.
Пабло располосовал еще один круассан, начинил его вареньем и также отправил его в рот.
— Бери, бери, не стесняйся! — ободрил он меня, видя, как я наблюдаю за сладострастным поеданием сдобы.
Затем он на секунду посерьезнел:
— Раман прислал мне сегодня утром распечатки вашей местной прессы, которую мы получаем по факсу. Что это там у тебя за история с присвоением себе государственной собственности, с неуплатой налогов и прочей чепухой?
— А что, об этом уже в газетах пишут? — я чуть не подпрыгнул.
— Ну, не только об этом пишут. Мнения, так сказать, разделились. Одни говорят, что Пилорамов чуть ли не враг народа, а другие — что герой нашего времени. Кстати, — Пабло вновь неожиданно обрадовался, — ты в курсе, что Дьюи Пилорамов умер?
— Пауль сказал мне, что теперь меня зовут Юнус, — улыбнулся я, умилившись детской радости Художника.
— Нет, — капризным тоном протянул Пабло Эс-Андрос, — не сменил имя и фамилию, а конкретно умер!
По спине у меня пробежал холодок.
— Если быть точнее, утонул в Эльбе, — продолжал Пабло. — Собственно, именно поэтому я и решил переназвать тебя. Я не дурак и понимаю, что никуда ты не тонул, коль скоро стоишь сейчас передо мной; но те, кто поспешили объявить о твоей смерти, невольно сотворили очень страшную вещь: они навсегда убили имя, данное тебе при рождении.
— И что теперь? — растерялся я.
— Теперь всё в порядке: после того, как ты официально стал Юнусом. Но благослови судьбу, что я вовремя узнал об этом, потому что носить имя, под которым тебя похоронили, весьма скверный знак!
— И кто же похоронил меня? Полиция, как я понимаю?
— Отнюдь. Тебя похоронил твой коллега, художник в широком смысле этого слова. Штефан Шулер — тебе это ни о чём не говорит?
— Есть такой тип, — печально выдохнул я. — Выставил в интернете мои рассказы, точнее, незаконченные заметки.
Удивительно, но о том, что так волновало меня на континенте — украденная рукопись, незаконная продажа незаконченного произведения — здесь, среди пальм, стрекота цикад и палящего солнца говорить не хотелось.
— А что, они меня теперь мертвым считают? — вяло поинтересовался я. — Прежде, вроде бы, писали, что я исчез в неизвестном направлении…
— И исчез, и мертвым, и оставил права на публикацию, и торгуют рукописями, и получают свои копеечки, — удивительно точно суммировал Пабло всё, что случилось со мной за последние месяцы. — И делают тебя тем самым героем, — добавил он.
— Героем? — не понял я.
— Именно! Ты что, думаешь, что те, кто заходят на сайт этого Штефана, не понимают, у кого покупают твои рассказы? Все всё понимают. Рассказы покупаются у жулика, который завладел чужой собственностью. И кому принадлежит авторство, тоже знают прекрасно. Это всё и делает тебя в глазах людей мучеником. А значит, героем.
— И что мне с этого? — огорченно проговорил я.
— Э, мой друг, не разбрасывайся этим статусом. Звание героя не купишь ни за какие деньги. Это звание складывается по кирпичикам и каждый из них — из нерукотворного, божественного материала. Знаком с «мифологемой» Юнга?.. Трудное детство, голод и нищета, светлые мысли и дела, преодоление препятствий, выставленных на пути завистниками, и ты — герой. И никакие богатые и красивые не могут с тобой тягаться. А тут само провидение послало тебе этот четвертый кирпичик: завистников и препятствия, — заключил Пабло.
— И что теперь? — вновь произнёс я эту свою дурацкую фразу, которая слетает с моего языка каждый раз, когда я растерян или нервничаю.
— Бороться надо! — громогласно и торжественно воскликнул Пабло. — Не так ли? — обратился он к первой орихуэлке — к той, которая понравилась мне ещё вчера. Она сидела теперь у его ног — красивая, темнокожая, очень стройная, с обжигающим взглядом. Когда Пабло закричал, девушка повернулась к нему. На лице ее играла веселая беззаботная улыбка, и от крика улыбка эта не исчезла. Девушка явно не понимала немецкого языка, но ей и в голову не приходило, что Художник может быть чем-то недоволен или злится на нее. Девушка улыбалась, и от этой сияющей улыбки далекий Гамбург превратился вдруг в маленькую незаметную точку на краю моего сознания; а центром вселенной вдруг стали карие глаза девушки, ее длинные черные волосы, спадающие на плечи, тонкие руки, упругие груди, словно волшебные фрукты, лежащие в маленьких чашечках бюстгальтера.
— Все ждут тебя в Южной бухте, — обратился Пабло ко мне. — Мальчишки с Орихуэлы построили там трамплин для прыжков со скал. На Орихуэле нет таких высоких скал, как у нас, и местные облюбовали мой остров, чтобы заниматься здесь этим изящным видом спорта. Никто и не думал спрашивать моего позволения строить трамплин. Мне достаточно было того, что глаза их светились любовью — и к моему острову, и к этой удивительной лагуне в расщелине скал. Я знал, что если они любят это место, то что бы они ни сделали, всё лишь украсит здешний ландшафт; а я хочу жить среди красоты. Так что те гамбургские типы просто олухи! Неучи, не понимающие, как ценно любовное отношение к тому, что называется «общей собственностью». Никакие официальные действия по благоустройству не заменят тёплого отношения и любви жителей к земле, на которой они живут!
С этими словами Пабло обмакнул круассан в вазочку с вареньем и скормил его второй, тоже очень симпатичной орихуэлке, что была пополнее и поменьше ростом, с волосами, заплетенными в косички «конро», и гирляндой цветов на тонкой девичьей шее. Та приблизилась к Художнику, прозрачные капельки обоевнуха потекли на ее полные груди, и Пабло с величайшим наслаждением слизал блестящие на солнце струйки патоки с загорелой, пышущей здоровьем кожи девушки.
После этого зрелища не хотелось вовсе говорить о проблемах жизни. Все жизненные проблемы на этом волшебном острове казались болезнью, извращением, чем-то не свойственным нормальному здоровому человеку.
Пабло взглянул тем временем на меня, раскрывшего рот от возбуждения и восхищения, и проговорил:
— Местные женщины — просто чудо! Мало того, что они бескрайне терпеливы при позировании, так они к тому же на редкость неразговорчивы! Слышал ты от них хоть одно слово за всё это время?
Я признался, что нет.
— А почему ты не ешь? — заволновался художник. — Ты ждешь, когда я и тебя буду кормить с ложечки?
И не успел я что-то ответить, как Пабло сделал знак первой девушке, и та, вильнув бедрами, прильнула ко мне; а к губам моим, раскрывшимся в изумлении, приблизился кусочек круассана, который девушка с удивительной ловкостью успела обмакнуть в варенье. Вкус обоевнуха был чем-то сродни вкусу меда, только что извлеченного из медовых сот, если в него добавить довольно ощутимую дозу самого ароматного в мире коньяка. Бесспорно, в этом варенье присутствовал алкоголь. Девушка слегка надавила на пышущий сдобой, хрустящий круассан, и тоненькая янтарная струйка потекла по моему подбородку. Склонившись надо мной, она облизала мою шею, отчего мурашки пробежали по всему телу, а затем, приблизившись к губам, обхватила их своим влажным, пахнущим мятой ртом.
Пабло зааплодировал, вторая девушка весело засмеялась, а худенькая орихуэлка теперь целовала меня — глубоко и чувственно, проникая упругим языком в мой наполненный сдобой рот.
Потрясенный происходящим, я чуть было не отпрянул.
Пабло же весело потребовал:
Baccio! Orichuela Baccio!
И сообщил мне:
— Сейчас она покажет тебе поцелуй по-орихуэльски!
Тот час же в руках девушки оказался бокал розового вина, появившийся, словно по волшебству, из ниоткуда. Девушка отхлебнула из него глоток, а затем, приблизив ко мне свои уста, вновь слилась со мной в поцелуе. Прохладная пьянящая жидкость перетекла из ее рта в мой, и я проглотил ее с неожиданным наслаждением и жаждой. Тело мое обмякло, а сознание понеслось вдаль, забыв и про тело, и про остров в океане, и про все проблемы и тревоги.
— Теперь вы брат и сестра, — возвестил Пабло. — Обнимитесь и познакомьтесь, наконец-то!
Я вернулся из дальней дали, и мы обнялись.
— Айо, — проговорила девушка.
— Дьюи, — ответил я.
— Нет, — запротестовал Пабло, — назови свое настоящее имя!
— А настоящее, это какое? — смутился я.
— Настоящее орихуэльское имя Юнус, — был ответ.
Айо, которую весьма забавляли наши переговоры с Пабло, смотрела на меня выжидающе. Затем она вновь повторила свое имя.
— Юнус, — произнес я не без тайного наслаждения новое имя, — меня зовут Юнус.
Мы вновь обнялись, а Пабло объяснил:
— «Юно» по-орихуэльски означает свежий и молодой!
Jeune, — кивнул головой я, — «Жён» будет это по-французски! — Тут же я в восторге воскликнул: — Yunus! Eto potshti shto Durus! Ko mne vernulos’ mojo nastojashee imja!
Теперь не только Айо и вторая девушка смотрели на меня с недоумением: также и Пабло поднял брови, широко улыбнувшись. Тут до меня дошло, что от восторга и переполненности чувств я заговорил по-русски!
Yunus, das heisst beinahe Durus! Mein richtiger Name ist wieder zurückgekehrt! — повторил я на этот раз по-немецки, почему-то сорвав аплодисменты.
— Мне очень нравится твой немецкий, — сообщил Пабло. — Как вижу, ты говоришь по-русски столь же бойко?
— Наверное, — предположил я, — коль скоро русский язык — мой родной!
— И с французским языком у тебя тоже неплохо, как я погляжу?
Упоминание о французском языке неожиданно вернуло в памяти Париж, наш дом на улице д’Онуреса, Виктора, Татьяну… На глаза навернулись слезы, и я поднял голову вверх, сделав вид, что подставляю лицо обжигающим солнечным лучам.
— Справляюсь, даже стихи пишу, — тихо проговорил я, думая совсем о другом.
— Замечательно. — Пабло покрутил свой рыжий ус, будто в чём-то сомневаясь. — Одно во всей твоей истории меня немного встревожило… Порыв украсить и благоустроить место, где человек живет, вполне понятен. Также мне понятно, откуда в тебе такая страсть к закуткам, заросшим зеленью, и глухим тропинкам. Концерты, публика — жизнь на виду у общественности… Разумеется, в какой-то момент эта самая общественность начинает раздражать. Люди, у которых скопилось немного денег, покупают яхты или острова и скрываются на них; а такие, как ты, ищут защиты у природы. Так что я прекрасно понимаю твою ненависть к тем, кто нечаянно забрёл в твой скрытый мир. Именно эти чужаки, действуя словно по программе, всякий раз пытаются сломать твою жизнь!!!
— Да ладно, не стоит так переживать, — попытался успокоить я не в меру разволновавшегося художника. — Это же всего лишь туристы. Туристы на великах…
— Туристы на великах? — передразнил меня тот. — Ты сильно ошибаешься, мой друг! И это твое легкомысленное отношение к врагам настораживает меня. Велосипеды тут вообще не при чём: это ложный, случайный образ, вклинившийся в твоё сознание. А вот те, кого ты называешь туристами, на самом деле персоны гораздо более опасные, и появляются они в твоей жизни с подозрительным для случайности постоянством. Журналисты, подписавшие смертный приговор твоему роману, вовсе не были туристами на великах!
Я невольно вздрогнул, никак не ожидая среди всей этой солнечной зелени и блаженства упоминания о моем позорном провале.
— А тот тип, что забрал твои деньги, был он туристом на велосипеде?
— Вы и об этом знаете, — прошептал я непослушными губами.
— Однако он въехал в твою жизнь столь же бесцеремонно, как те туристы, что с презрением глядели на тебя, купающегося в Эльбе, — продолжал Пабло, не слушая. — Как это там они сказали? Иностранец в грязную воду полез? Не у всех есть деньги на Майорку?.. Что ж. Жизнь всё расставила по своим местам. Одним — частный остров в Атлантике, другим — переполненные туристами улицы популярных курортов. Одним — гавань мечты с красивейшим в мире пустынным пляжем, другим — топчан на берегу среди людских тел и пены.
— Именно поэтому хрен с ними, — поспешил ответить я. — Простите, что я так резок, но воспоминания о моих неудачах сводят меня с ума. Поэтому давайте лучше оставим эту грустную тему.
— Если ты и дальше будешь бежать от реальности, — упорствовал Пабло, — твои «туристы на великах» очень скоро вновь отыщут тебя, превратив твою жизнь в каторгу.
— И что теперь? — вконец растерялся я.
— Предлагаю воспользоваться счастливой возможностью и убить всех одним ударом! — воскликнул Пабло, вновь заставив меня вздрогнуть. Иссиня-красное, одутловатое лицо Эрни на секунду мелькнуло перед моим внутренним взором, но этой секунды достаточно было, чтобы съеденный только что завтрак и выпитое вино рывком поднялись по пищеводу.
— Что вы от меня хотите? — сдавленно проговорил я, превозмогая рвоту.
— Пойдём! — произнёс художник в ответ.
Сделав девушкам знак, чтобы они оставались и не следовали за нами, Пабло поднялся со своего гамака и сквозь стрекот цикад и пение птиц направился к белокаменному павильону, увлекая меня за собой.
В первой части помещения, там, где раньше находился мольберт с волшебной картиной, вновь царил прохладный полумрак. Возле одного из узких стрельчатых окон стояли два простых жестких стула.
Пабло уселся в один из них, жестом пригласив меня занять второй. Затем он тихим, внезапно изменившим свой тембр голосом проговорил:
— Не надо ровным счетом ничего делать; необходимо лишь внимательно слушать мой голос и отвечать по мере возможности на мои вопросы.
Ерничанье художника и его хитрый лукавый взгляд куда-то исчезли. Теперь он был серьезен и крайне спокоен. От его голоса, жестов и самой фигуры, окруженной светящимся ореолом лучей, пробивавшихся сквозь узкое стрельчатое оконце, веяло невыразимой уверенностью.
— Мне закрыть глаза? — поинтересовался я, решив, что сейчас меня вновь начнут гипнотизировать и, как ни странно, восприняв эту мысль без паники.
— Бог с вами, о чём вы говорите, мы же цивилизованные люди! — проговорил Пабло, неожиданно перейдя со мной на «вы». — Итак, начнём с того, что ключом к нашей тайне является еще один образ, появляющийся и в ваших рассказах, и даже в предисловии к вашей книге «Калининград — Восточная Пруссия». Только не отвлекайтесь и не спрашивайте меня, откуда я всё это знаю. Образом же, навязчиво повторяющимся, является…
— Ливиралия! — выдохнул я.
— Совершенно верно. А теперь быстро и, по возможности не задумываясь, скажите мне, что приходит вам в голову, когда вы слышите это слово: «Ливиралия»?
— Во всяком случае, не остров, — проговорил я, невольно прикрыв глаза. — Ливиралия — это всё то, ради чего человек живёт. Не те надуманные задачи и цели, пропагандируемые на всех углах, а истинная цель: вносить своим присутствием гармонию в природу. Это так просто — проще, чем заработать на собственный дом, на шикарную тачку, на отпуск по четыре раза в году — но никто этого не делает: все предпочитают отпуск, тачку, дом… А надо всего лишь ничего: везде, где ты появляешься, оставлять после себя не разрушение и отчаяние, а гармонию и жажду жизни.
— Нет, нет, — воскликнул Пабло, это всё не то. Я не прошу от вас философских заумозаключений. Я прошу простых текстур, с которыми у вас ассоциируется ваша страна!
— Простых текстур? — переспросил я, почувствовав, как мое сердце по непонятной причине вдруг заметалось в груди. Очень нечасто приходится слышать это слово: «текстура», но я мог побиться об заклад, что где-то, причем, совсем недавно, я слышал именно это слово… Нет, кто-то сказал: «текстурами надо мыслить»…
— Мыслите текстурами, — донесся до меня голос Пабло. — Вот песчаная поверхность; вот земля, поросшая травой; вот глина, притоптанная чьими-то ногами…
Что-то очень важное, словно золотой шар, всплыло перед моими глазами… Мыслите текстурами… Мысли текстурами… Это же говорил мне…
— Ну же! — выкрикнул Пабло, заставив меня вздрогнуть.
— Текстурами? — переспросил я, вмиг потеряв мысль. — Хорошо. Тогда, трава… Я вижу траву… траву и землю. Но не землю в общем понимании «территория», а именно землю — песок, перемешанный с глиной… Всё нагрето, опалено солнцем; и трава тоже.
— Не отрывайте вашего взгляда от этой травы, — услышал я голос Пабло, — попытайтесь видеть и мыслить не образами, как мы привыкли, а текстурами. Две текстуры вы мне уже назвали: это трава и земля. Идите дальше по этой земле, понаблюдайте за ней. Что вы видите еще?
— Колёса, — проговорил я в полном удивлении, ибо и в самом деле увидел колёса — не от автомобиля, а маленькие, со спицами, устремленными к центральной оси…
— Что это за колёса?
— Мне кажется, это колёса велосипеда… детского велосипеда. Колёса эти катятся по земле мимо клочков опаленной травы…
— Сколько их, этих колёс?
— Три. Это трехколёсный велосипед… Подождите… Я вижу только одно: оно вращается прямо передо мной. Я вижу колесо и руль детского велосипеда. И маленькие детские руки, сжимающие этот руль. Это мои руки, — воскликнул я в полном удивлении от своего открытия и от картины, которая вдруг отчетливо и ясно нарисовалась в моем сознании, потеснив и стрельчатое окно слева от меня, и силуэт Пабло, сидящего на стуле передо мною. — Я еду на маленьком детском велосипеде!
— Посмотрите, куда вы едете, — прозвучал в моей голове спокойный голос.
— Тропинка, — проговорил я, оторвав взгляд от своих рук и от изогнутой трубки руля. — Земля, очень плотно утрамбованная и нагретая солнцем.
— Не надо смотреть вперед. Вовсе не поднимайте взгляда. Мыслите текстурами. Осторожно опустите свой взгляд и проследите за этой землей, которая стелется под вашими ногами.
— Мои ноги, вернее, маленькие ножки мальчика, они вращают педали детского велосипеда, а земля… Подождите, я, кажется, вижу еще колеса… Да, это колеса меньшего размера, но тоже со спицами… Дерево… я вижу дерево — не дерево в понятии «растение», а именно текстуру, деревянную текстуру. Это рейки или доски.
И вдруг меня озарило:
— Я вижу маленькую тележку! Маленькую тележку на четырех колёсах, сколоченную из реек. Она привязана веревкой к трехколёсному велосипеду; а в тележке этой…

***

— Ну что, — проговорила сестренка капризным, противным голосом, — и скоро будет твоя Ливиралия?
— Скоро, — уверенно ответил я, с трудом вращая тугие педали велосипеда.
Педали были большими и крутились с таким трудом! Если бы она только знала, как тяжело крутить эти педали! К тому же тропинка начала подниматься в гору, и от меня теперь требовалось вдвойне усилий, чтобы сдвинуть прицепленную к велосипеду тележку, в которой сидела сестренка. Вдобавок ко всему, она, кажется, уличила меня. Она понимает, что там впереди, за кустами опаленной солнцем жимолости, куда уводит тропинка, нет никакой Ливиралии. Зачем я только сказал ей про эту страну!
Зачем я сказал ей про эту страну?.. Просто всё утро она досаждала мне своим тягучим противным голоском: «Мне скучно, мне скучно»… Нет, она сказала: «С тобой скучно», именно поэтому я и выпалил вдруг:
— Хочешь, я тебя покатаю?
— Куда?
Сказать, что на велике во дворе, возле кухни, где жарит и парит тётя Дуся?.. Тетя Дуся делит с нами одну кухню на двоих. Вернее, одна кухня — на две семьи. На кухне стоят наша бабушка и тетя Дуся. Они не ладят друг с другом и часто скандалят. Я не хочу, чтобы сестренка слушала, как они скандалят.
— Мы поедем в волшебную страну.
— В какую такую волшебную страну?
— В Ливиралию.
Я хотел еще добавить, что Ливиралией страна эта называется потому, что там враки всякие, но не стал: если я буду говорить про враки, она не пойдёт со мной. А я не хочу, чтобы она оставалась здесь, под окнами кухни, и слушала, как тетя Дуся кричит на бабушку.
— И как мы туда поедем? Далеко она, твоя Ливиралия?
— Мы привяжем к моему велосипеду вот эту тележку, и я тебя повезу. Путь неблизкий.
(Скорее, прочь отсюда, пока они не начали кричать!)
— Прасковья Ивановна, — слышится с кухни, — можно вас в который раз уже попросить не ставить тазик на мой верстачок? Вы видите, здесь и так уже всё занято — мѐста нет свободного, а тут вы со своим тазиком, да еще с грязным, поди! Уберите отсюда свой грязный таз!
— Вовсе он не грязный. Это варенье прилипло. Мы собирали вчера…
— А я-то думаю, почему весь мой верстачок липкий!
Кухня расположена на первом этаже двухэтажного деревянного дома; и всё время, пока мы едем в Ливиралию, из окна доносится раздраженный голос тети Дуси:
— И мыло в ванной опять упало. Вы специально роняете мыло, чтобы я на нем поскользнулась? Вы просто мечтаете выжить меня из этого дома… не с ордером на выезд, так вперед ногами! Ждут, не дождутся моей смерти! То мыло размажут по полу, то варенье по верстачку! Никак, доченька ваша старается…
— Ну, скоро твоя Ливиралия? — хнычет сестренка.
— Да, уже скоро.
Голос тети Дуси удаляется. Из последних сил я вращаю педали, поднимаясь в гору, тяну за собой тележку, нагруженную сестрой. Ну и ноша! Ей нельзя много бегать — поэтому я и везу ее в тележке. Есть такое нехорошее слово: «порок-сердца». Это слово мама произносит, когда мы слишком много смеемся или наоборот, когда сестра, обиженная мною, плачет. Если она сейчас вылезет из тележки, и мы пойдем пешком, а потом и побежим, вечером ей вновь будет плохо, и мама будет с укоризной произносить слово «порок-сердца», смотря на меня ненавидящим взглядом. Я не хочу, чтобы мама ненавидела меня.
Велосипед пролазит в густые заросли жимолости, и ветки кустарника скребут по моим щекам, но я упорно кручу педали. Наконец гора становится покатой, а затем… Затем велик и тележка, прицепленная к нему, ныряют в пропасть! Тропинка обрушивается вниз, словно головокружительный аттракцион «русские горки», и мы уже не едем, а летим; и мне не надо крутить педали — они крутятся сами — крутятся, обгоняя мои собственные ноги. Ступни вдруг теряют опору и теперь уже нет возможности затормозить, остановиться. Я слышу, как вначале с восторгом, а затем в страхе визжит за моей спиной сестра.
— Останови! Останови, — кричит она пронзительным голосом. — Ну ты! Ну ты!!! Останови, мы сейчас перевернемся!!!
И в этот момент происходит самое страшное: тропинка перед моими глазами поворачивает вправо, и я уже знаю, что произойдет дальше; я знаю, что не смогу — ни остановить свой велосипед, подталкиваемый сзади тележкой, ни повернуть рулевое колесо в направлении изгиба тропинки. Всё, что нам теперь остается, это лететь вперед, а впереди — страшный откос, к которому и без велика приближаться опасно. А внизу — бурьян, поросший крапивой. Вот куда мы летим. Вот где наша Ливиралия.
Что происходит теперь? — слышу я откуда-то издалека чей-то голос. Это мужской голос, но не папин. Папа приезжает каждое первое воскресенье месяца и не говорит с нами так спокойно. Этот же голос не пугает и не заставляет вздрагивать; он внушает уверенность, поддерживает… — Что происходит теперь?
— Тележка, — отвечаю я, — тележка перевернулась, и сестренка лежит навзничь на помятой крапиве и плачет. Она боится пошевелиться, потому что кругом шершавые кусачие листья.
Она плачет или говорит что-то? Прислушайтесь!
— Не хочу такую Ливиралию!
Скажите ей, что это не Ливиралия.
— Это не Ливиралия.
Скажите ей, что это крапива. Что вы скатились в бурьян.
— Это крапива, мы скатились в бурьян, — послушно, не вдумываясь в смысл произносимого, повторяю я.
Я помогу тебе встать, мы вылезем из этого бурьяна и мы пойдем домой.
— Я помогу тебе встать, мы вылезем из этого бурьяна и мы пойдем домой.
Я — твой старший брат, и я всегда буду заботиться о тебе.
— Я — твой старший брат, и я всегда буду заботиться о тебе.
Видишь, мы уже почти вылезли. Стой, я утру тебе слёзы.
— Видишь, мы уже почти вылезли. Стой, я утру тебе слёзы.
Посмотри, куда нас унесло! В самые кусты крапивы!
— Посмотри, куда нас унесло! В самые кусты крапивы!
Теперь всё тело будет чесаться. Крапива нас укусила.
— Теперь всё тело будет чесаться. Крапива нас укусила.
Но это не значит, что мы с тобой никогда больше не будем путешествовать.
— Но это не значит, что мы больше никогда не будем путешествовать.
Хочешь, мы поедем в Ливиралию в другой раз?
— Мы поедем в Ливиралию. Но лишь в другой раз, хорошо?
— Хорошо.
— А теперь пойдем к маме, расскажем, что с нами произошло.
— К маме не надо. Она станет ругаться.
Нет! Это неправильно! Это всё ложь!!! Такого не было! Было совсем по-другому! Моя сестренка выбралась из-под перевернутой тележки и бросилась со всех ног домой. Я же спрятался в кустах жимолости. Я помню, как сидел в этих кустах в полной темноте и слушал, как меня ищут, громко выкликая мое имя. Они искали меня, но я боялся выйти из своего убежища, потому что страшился наказания. Я знал, что меня очень сильно накажут за то, что я натворил.
— Что ты натворил?
— Я уронил свою сестренку. Она вся обстрекалась крапивой…
Всё в порядке, — слышу я голос, — мне уже не больно.
— Правда?
Правда. Посмотри, тебе же досталось больше меня. Бедный мой братишка!
— Мы залечим свои раны и…
Братишка, мы залечим наши раны и вновь отправимся в нашу Ливиралию. Самое главное, не отчаивайся, не рви на себе волосы, пытаясь всю свою жизнь доказывать, что твоя страна существует. Она и в самом деле существует.
— Она и в самом деле существует…
Она всегда существовала, но в какой-то момент ты потерял к ней дорогу. А теперь ты нашел эту дорогу, и она привела тебя обратно — на твой волшебный остров под названием Ливиралия.
— Я вернулся обратно, на свой волшебный остров…
На остров твоей детской мечты. Только помни: этот остров и его обитатели нуждаются в защите.
— Этот остров нуждается в защите…
Ты же защитишь своих друзей?..
— Да. Я готов вас защитить!
Ты защитишь свою сестренку?
— Да!!!
Я знаю, что защитишь. Потому что ты самый лучший брат на свете!
— А ты самая лучшая сестренка на свете. Я говорил, что у тебя противный голос, так вот, это неправда. Ты простишь меня?
Теперь прощаю.

***

Я открыл глаза.
— Что это…
— Молчите, — услышал я голос Пабло. — Теперь вы должны сделать всё так, как я от вас потребую, ибо на этот раз я не прошу, а именно требую. Вы выйдете из этого помещения и отправитесь дышать свежим воздухом. Ваши друзья ждут вас в Южной бухте. А Пауль заваривает себе уже третью чашку кофе, ожидая вас в гостиной и пребывая в полной уверенности, что без него Южной бухты Юнус не отыщет никогда. Ступайте к нему и вместе отправляйтесь к остальным. И не появляйтесь у меня перед глазами, пока хорошенько не отдохнете!
Выйдя из павильона, я направился было по тропинке к зданию, как вдруг странная горькая волна накатила на меня, захлестнула и чуть не перевернула навзничь. Всё, что я успел сделать, это броситься к колючим и пьянящим кустам Тропической розы и разрыдаться. Я не знал, откуда пришли эти слезы. Желание разрыдаться возникло совершенно естественно, как возникает у человека желание сходить в туалет. Да! Несмотря на неэстетичность, это было самым верным определением.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление