❧ ЮЖНАЯ БУХТА

(Книга вторая, глава 21)

В Южной бухте творилось нечто невероятное. Пабло обмолвился, что какие-то мальчишки облюбовали его остров для того, чтобы прыгать со скал, но такое!
Бухта представляла собой глубокую расщелину с высокими откосами скал по краям, отгороженную от океана пологими рифами. По обеим сторонам этой расщелины по-над самым обрывом сидели зрители — загорелые мускулистые ребята в цветных бермудах и симпатичные девушки в бикини. Я насчитал человек двадцать.
По центру расщелины был установлен длинный и узкий скат, берущий свое начало чуть выше отвеса скалы. Скат ниспадал в двадцатиметровую пропасть, почти касаясь поверхности воды, а затем вновь изгибался вверх так, что скользящих по желобу подбрасывало на сокрушительную высоту, после чего те с воплями и победными криками летели в самый центр лагуны, в хрустально-прозрачную воду, игравшую в солнечных лучах, пробивавшихся сюда сквозь зелень листвы.
Зрители, рассевшиеся по-над обрывом, неотрывно следили за смельчаками. Каждое их падение в прозрачную голубую воду лагуны сопровождалось неистовыми криками «оле» и аплодисментами.
Среди зрителей я узнал и наших: белокурый Дэннис стоял у лестницы, ведущей вверх, на стартовую площадку, обнимая за талию симпатичную девушку с длинными черными волосами. В её волосы мастерски были вплетены тропические цветы, похожие на огромные ярко-желтые лилии. Рядом с Дэннисом толпилась целая группа орихуэльских парней, среди которых я едва узнал Саймона. Загорелый, худой, в цветных бермудах, он походил на местного жителя больше, чем сами орихуэльцы; орихуэльцы же давно считали Саймона своим и теперь похлопывали его по плечу, подталкивая к лестнице, ведущей на вершину ската.
Немного в стороне ото всех, окруженный, словно цветами, местными девушками в пестрых нарядах, сидел Дитрих. Он, повидимому, не собирался подтверждать свое мужество прыжками с головокружительной высоты, довольствуясь тем, что женская половина общества оказывает ему внимание, не требуя взамен никаких побед. В темных очках и цветной рубахе он совсем не был похож на того строгого и самоотрешенного курильщика-трудоголика, каким казался мне прежде.
Я отыскал в череде зрителей Регину. На ее лице не было и следа утренних переживаний. Она была счастлива, весела и беззаботна. Видно было, что она чувствовала себя так, как должен чувствовать себя человек, заслуживающий счастья, покоя и радости в своей бесконечной и удивительной жизни.
На мгновение мне стало стыдно за то, что расспросами и разговорами я пытался омрачить беззаботное существование обитателей острова Салемандрос.
«Ты же защитишь своих друзей? — Да. Я готов вас защитить! — И ты защитишь свою сестренку? — Да!!! — Я знаю, что защитишь. Потому что ты самый лучший брат на свете!»
— И вы самые лучшие на свете, — прошептал я, сам едва слыша этот свой шепот.
Все мои проблемы казались здесь глупыми и не стоящими внимания, и я забыл о них мгновенно, как только вновь кинул взгляд на лагуну, утопавшую в ослепительных солнечных лучах.
…В полном одиночестве на самом отвесе скалы сидела лишь Крисси. Ни местные парни, ни сами художники будто не замечали девушку; она же делала вид, что вполне довольна своим одиночеством, время от времени бросая короткие взгляды на веселящихся. Ее светлые волосы сегодня были заплетены в косички «конро» — точь-в-точь такие же, как у пухленькой орихуэлки, избранницы Пабло, но небрежное и экстравагантное конро, естественное и изящное на орихуэлке, на Кристине смотрелось искусственным и непривлекательным.
На стартовую площадку ската взобрался тем временем Дэннис; за ним — Саймон. Дэннис явно не решался броситься на скользкую отвесную поверхность, а Саймон, с серьезным лицом, будто он решал великую философскую дилемму, подталкивал его к краю. «Он пытался утопить Дэнниса, — прозвучали в моей голове слова Кристины. — Сайэм пытался столкнуть его…» Нелепо расставив ноги, Дэннис, подталкиваемый Саймоном к краю обрыва, ухватился за поручни, выжидая, когда мужество вселится в него. Саймон же вдруг скользнул между его ног и, лежа на спине, понесся по желобу вниз. Изогнутый желоб ската изменил направление движения его тела. Сделав в воздухе головокружительный пируэт, Саймон взлетел вверх на несколько метров, а затем ухнул вниз, вонзившись в прозрачную хрустальную воду перпендикулярно, как заправский ныряльщик. Тело его при этом не выбило из поверхности ни единого всплеска.
«Как нож в масло», — сказали бы про такой прыжок комментаторы спортивных соревнований.
У зрителей вырвался дружный крик восхищения, и звонкое эхо повторило этот крик, вознеся над кристально-чистой изумрудной водой целый хор голосов.
Внизу Саймона поджидали страховщики — двое парней, дрейфующих в лагуне на узких тростниковых лодках. В любой момент они готовы были броситься в воду при первом же признаке, что ныряльщик захлебнулся, либо потерял под водой ориентацию в пространстве. Лодки, снабженные с одного из бортов деревянными полыми поплавками, укрепленными на длинных шестах, легко покачивались на волнах, поднимаемых падающими в воду телами.
Вслед за Саймоном, наконец, решился прыгнуть Дэннис. Сжавшись в самый последний момент в позу «эмбрио», он бултыхнулся в воду, словно большой мешок с картошкой.
«Как я…» — мелькнула в голове мысль, подобная молнии. — «Вот так падал я, в позе эмбриона, онемев от ужаса!». Когда это было?.. Я не мог вспомнить.
Столп брызг разлетелся во все стороны. Парни-страховщики тут же скользнули со своих лодок в воду, подхватывая неудачного ныряльщика под руки.
Несмотря на не совсем эффектный прыжок, которого я не ожидал от спортивного на вид Дэнниса, зрители дружно завопили, поддерживая своего товарища. Дэннис, оказавшись в лодке, замахал руками, показывая, что всё в порядке, и счастливо улыбаясь, чем вызвал еще бóльшую бурю эмоций у разгоряченных зрителей.
Мы подошли к площадке. Пауль что-то сказал мне, но я не разобрал из-за криков. Тот же, забыв обо мне, сбросил кроссовки, с неожиданной ловкостью взобрался по лесенке на стартовую площадку, разбежался, и — с победным воплем кинулся к скату, пролетев в прыжке несколько метров, даже не касаясь телом наклонного желоба. Зрители восторженно ахнули. Вся лагуна замерла в ожидании, а Пауль, коснувшись в падении поверхности ската в том месте, где поверхность эта превращалась в направленный в небо трамплин, взлетел в воздух. Совершив на невероятной высоте тройное сальто, он, так же как и Саймон, вошел в воду, словно нож в масло. Крики в лагуне, усиливаемые отражением от отвесных скал, превратились в настоящий шквал.
Оставшись возле площадки один, я сообразил, что если я так и буду стоять здесь, меня ждет несчастливая участь гостя, которого опьяненные азартом болельщики будут весело и снисходительно уговаривать прыгнуть вниз, перемигиваясь при этом друг с другом и перекидываясь веселыми замечаниями. Если же я решусь на прыжок — мало того, что я избавлюсь от уговоров, но и получу определенную квоту доверия от людей, мнение которых мне небезразлично.
Недолго думая, я сбросил кроссовки и вскарабкался на стартовую площадку. По высоте прыгательная вышка была равна Аргентинскому мосту, с которого я прыгал в Гамбурге, спасаясь от полиции. Но там я падал в воду отвесно, и в этом не было особой сложности. Другое дело — горка-трамплин, закручивавшая тело в воздухе. Всё здесь зависит от того, сумею ли я в нужный момент распрямиться, чтобы не бултыхнуться в воду как мешок с картошкой. О том, чтобы не поднять брызг, и мечтать не стоило!
Сделав неловкий, слишком короткий разбег, я оттолкнулся от края площадки, ухнув по узкому крутому желобу в пропасть. Затем меня подбросило вверх, как игрушку «йо-йо». Распрямившись в воздухе, я сгруппировался, перенося вес тела к плечам и голове. На долю секунды мое сознание метнулось в пространстве и во времени…
Руди, слушай, эта шахта — единственный способ спастись, — прозвучал в моей голове знакомый голос.
На короткое мгновение у меня перед глазами вспыхнуло лицо Саймона, окруженного орихуэльцами…
Доверься мне, — проговорил тот, — тебе нужно одолеть всего лишь пять метров. И помни: ты должен бежать сюда со всех ног, как только почувствуешь ЭТО».
Яркая вспышка солнечных лучей взрезала мне глаза, возвращая к реальности. Сверкающая, покрытая мелкой рябью гладь воды слилась перед глазами в сплошной поток искр. Сверкающая гладь — очень важный элемент при выполнении сальто: не будь ее, вам ни за что не определить, в какой момент раскрыться для входа в воду. «Мысли текстурами!» — промелькнули в моей голове слова. Кто так говорил? — Так сказал Пабло Эс-Андрос, только что, когда мы разговаривали с ним в павильоне… Нет, это сказал не Пабло… Так говорил еще кто-то, не могу вспомнить, кто: «Мысли текстурами. Вот песчаная поверхность; вот земля, поросшая травой; вот металл — ровный, покрытый зеленой краской; вот металл, проклепанный клёпками». Вихрь, подхвативший вращающееся в воздухе тело, словно ветер пустыни выжег из сознания логику мысли. Время спрессовалось, давая возможность лишь считать вспыхивающую перед глазами сверкающую поверхность. После третьей вспышки я резко распрямился, посылая вес тела к ногам и останавливая тем самым вращение.
Увы, я запаниковал и раскрылся слишком поздно. Тело занесло назад, и в какой-то момент мне показалось, что теперь позвоночник просто переломится надвое. Но хрустальная глыба воды уровняла вращательное движение, которое я не успел остановить, и брызг я поднял, очевидно, не так уж много. Вопли и радостные крики донеслись до моего слуха, когда я еще находился под водой. Вынырнул же я в настоящий шквал аплодисментов и зычных «оле», разносившихся внизу еще громче, чем по-над обрывом. От черных мыслей не осталось и следа.
Парни-спасатели бросились к месту моего падения, помогая мне, задыхающемуся от восторга и ужаса, и не осознающему, где я нахожусь, добраться до берега и освободить тем самым центр лагуны для очередного ныряльщика.
Саймон стоял на самом краю скалистого обрыва. Я подошел к нему, вновь — как тогда, на вечере, протягивая руку для рукопожатия и догадываясь, что он отшатнётся от меня, но произошло неожиданное: с серьезным лицом Саймон обнял меня. Тело его оказалось неожиданно горячим и таким худым и жестким, будто я обнял березовый ствол. Наши головы сблизились, и его ухо коснулось моих губ. И тут произошло то, чего я не хотел совершать, и что было страшной, роковой ошибкой с моей стороны. Как только мои губы коснулись его уха, с них слетел еле слышный шепот.
— Это приходит по ночам, — прошептал я. — Беспричинная слабость овладевает телом, колени подкашиваются, а к горлу подступает комок… Саймон, теперь я знаю, как называется эта дрянь…
Тело мое прошила сверкающая молния, в ушах зазвенело, и в этом звоне мне показалось — нет, только лишь показалось, потому что этого быть не могло — мне показалось, что я услышал ответ:
Это называется Зов Океана.
Возле нас с Саймоном уже толпились наши и местные. Все принялись поздравлять меня с первым прыжком и с тем, что я каким-то чудом не свернул себе шею и остался жив.
Ко мне подошла Регина.
— Юнус, — проговорила она, с легкостью называя меня новым именем, — никто от тебя не ожидал такого!
— Ничего особенного, — смутился я, думая о Саймоне и пытаясь понять: он в самом деле прошептал те слова или мне это показалось. — Просто прыжок в воду!
— Нет, не это, — Регина подошла ко мне вплотную, заглянув в глаза. — Саймон! Он обнял тебя!..
Тут же нас оттеснили друг от друга.
— Поздравляю, — прокричал Дэннис, прорвавшийся сквозь толпу окруживших меня. — Ты чуть не сломал себе хребет! Можешь считать, что сегодня твой день рождения!!!
— Ну, ты и утер нос этим задавакам, Юнус, — услышал я голос и, обернувшись, увидел Кристину. — Они тут ходят, рассуждают, как ты в лесу заблудишься и они тебя спасут, — продолжала девушка, — а ты сам кого угодно спасешь. Если меня вдруг уговорят прыгнуть, будь начеку. Если что, только на твое спасение и надеюсь!
Я пообещал, что если что, спасу ее обязательно. Взглядом же я всё время искал Саймона. Но его нигде не было видно.
Подошел Пауль, чей прыжок мне понравился больше всех, ибо это была не удачная случайность, как у меня, но сила и отточенная техника.
— Я не думал, что ты прыгнешь, — возбужденно заговорил Пауль, захлебываясь эмоциями.
Словно угадав причины, по которым я прыгнул, он добавил:
— Хорошо, что ты не ждал, когда тебя начнут уговаривать!
Орихуэльцы, окружившие меня, пожимали мне руки и просто похлопывали по плечу, трогая при этом за всевозможные места. Протягивая руки к моей промежности, они, ничуть не смущаясь, захватывали пальцами моё достоинство, упакованное в нейлон плавок, и с веселыми криками потрясали им.
Заметив это, Пауль прокричал, обращаясь ко мне:
— Не жмись, Юнус, и не пугайся! Это по-ихнему означает «ты настоящий мужчина и я тебя уважаю»!
— Я тоже тебя уважаю! — воскликнул я, ухватив всей пятерней хозяйство одного из парней, болтавшееся у того в широких бермудах.
У местных жителей не было и следа нашей европейской стыдливости при общении со своим полом: парни спокойно прикасались к парням, обнимали их и трогали, а девушки, когда их парни удачно прыгали в воду лагуны, в порыве радости обнимались и целовались друг с другом. В то же время, когда парень прикасался к телу девушки, в его трусах тут же набухало; а щеки девушек рдели, когда те приближались к парням — особенно к нам, к европейцам.

Несмотря на языковые различия и разность культур, вдали от обрыва был разбит общий лагерь, где на большой поляне к вечеру развели костер. Вокруг костра устроились все, желающие согреться: с наступлением вечера температура упала настолько, что порой мне приходило в голову неожиданное: теплая куртка или свитер были бы вовсе не лишними!
Двое местных парней притащили тамтам. Точно такие же барабаны использовали музыканты во время вчерашнего праздника. Мембрана огромного инструмента, размером с крышку стола, была выполнена из тонкой, почти прозрачной кожи, расписанной изящными рисунками, напоминающими татуировку. На рисунках этих были изображены сцены охоты, а также уже освежеванные туши диких животных, нанизанные на пики и облизываемые языками пламени.
Мерный бой тамтама и еле слышное сипловатое пение одного из парней превратили сцену вокруг огня в мистическое действо, в котором я тоже принимал участие. Мелькали разгоряченные тела, лица, руки… и среди этих лиц и рук я всё искал загорелую, худую фигуру Саймона.
«Это называется Зов Океана… Сказал он это или мне послышалось? Может ли быть, что Саймон лишь притворяется немым?.. Но, боже мой, если он в самом деле сказал про «Зов Океана», значит магнитное излучение существует!!! Как поговорить с ним об этом? Когда?.. Дома они не оставляют его одного! Вот если бы сейчас, в этой лагуне… Саймон, куда ты подевался в тот момент, когда ты так мне нужен?!!»
Эти и тысячи других вопросов без ответа крутились в моей голове.
Один из парней вытащил из костра не до конца прогоревшие головешки и принялся ими жонглировать; к нему присоединился еще один жонглер. Ко мне, тем временем, подходили, спрашивая, откуда я и буду ли участвовать в соревновании рисунков (что за соревнование — я не понял), парень же, игравший на тамтаме, узнал меня — он был на вчерашнем вечере у Пабло.
Меня нашла Регина, сообщившая о том, что это за соревнование рисунков. Ежегодно на острове «Салем Андрош» проводится конкурс на лучший ритуальный рисунок на песке. Рисование на песке — давняя традиция. Из-за вулканического происхождения здешних островов рѐки и ручьи здесь имеют особый грунт: он содержит в себе не только частички кварца, но и особую крупнозернистую почву, в состав которой входит вулканический пепел. По этой причине песок, добываемый со дна, при определенной влажности становится необычайно податливым и в то же время легко держит форму. Следы стилоса на таком песке, во-первых, очень тонки, а во-вторых, долго сохраняются. Именно поэтому с давних времен здесь повелось рисовать на песчаной поверхности. Такие рисунки называются los graffitos и представляют собой магические символы и письмена, расшифровать которые из-за их наглядности не представляет особого труда… Она всё говорила и говорила, а я скользил взглядом по фигурам и лицам, вспыхивающим в отсветах огня, не понимая, что случилось с Саймоном.
— …Саймона, — донесся до моего слуха голос Регины.
— Что? — я чуть не подпрыгнул от неожиданности.
— Я говорю, что следующий конкурс рисунков на песке состоится в сентябре в гавани Мечты, недалеко от скалы с граффити Саймона, — повторила Регина, пытаясь перекричать грохот тамтамов.

Когда огонь разгорелся, превратив дерево в уголь, женщины принялись готовить. Регина присоединилась к хозяйственным орихуэлкам. Девушки достали из тростниковых корзинок длинные французские багеты, которые прорѐзали вдоль с одной стороны, готовясь начинить их жареной рыбой.
Рыбу жарили не на сковородах, которых здесь и в помине не было, а на широких листьях особой пальмы, носящей название Áрга. Попадая на угли, эти листья твердели, выделяя при высокой температуре вещество, кипящее как масло. Листья укладывали рядком, но не в костер, а по краям его, выгребая из костра угли и отодвигая их в сторону. Эту угольную дорожку и устилали пальмовыми листьями. Таким образом, рыба поджаривалась снизу — от жара углей; а сверху — от бокового пламени костра.
Готовые рыбины девушки орихуэлки ловко разделывали морскими раковинами, остро заточенными с одной из сторон, отделяя хребты и кости. В листья же арги, в которых теперь кипел жир от рыбы, укладывали очищенные от шкурок бананы (при этом, как сообщил мне Пауль, сменивший на посту экскурсовода Регину, бананы для жарки выбирались зеленые и неспелые, ибо в жареных бананах должно быть как можно меньше сахара). Приготовленными таким образом рыбой и бананами начиняли багеты. Но прежде длинные батоны на минуту бросались в костер — прямо на горящие бревна. Только после этого они наполнялись, а затем спрессовывались плоской крышкой от корзинок: накрывая несколько уложенных вряд батонов, девушки вставали на тростниковые крышки, пританцовывая на них в такт ритма тамтама. Спрессованные таким образом сэндвичи разрезали на части, раздавая всем желающим.
То, что я получил, было не толще двух кусков хлеба и отдаленно напоминало Биг-Мак. Но, в отличие от Биг-Мака, эти сэндвичи имели сногсшибательный аромат, хрустели, обильно истекая при этом соком и жиром; а их содержимое, которое я, не удержавшись, «раскопал», попробовав все ингредиенты по отдельности, более всего напоминало треску, но вовсе не в бананах, а в картофельном пюре. Ибо, как оказалось, бананы, после жарки, на вкус подобны молодому картофелю самого высшего сорта.
Пока женщины дожаривали бананы, местные парни принесли плетеные лохани размером с ведро, наполненные водой. Плетение было настолько тугим, что ни капли жидкости не просачивалось через тростник. В лоханях плавали огромные серо-зеленые чудища, напоминающие крабов. За время пребывания в неволе крабы успели, как видно, повоевать друг с другом, ибо когда их вытащили из воды, клешни у многих отсутствовали; откушены, словно кусачками, были и их ноги, и усы. Отламывая у крабов оставшиеся клешни и надломив хвостовую часть, парни бросали обезображенных чудищ на листы арги. Как только от порции бананов освобождалось место, его занимала крабовая тушка.
После того, как Пауль отошел, ко мне подсел Дитрих. Теперь он объяснял, что листья-сковороды должны быть постоянно заполнены готовящейся пищей — в противном случае, пропитанные маслом, они вспыхнут как порох и превратятся в пепел.
Не было никакого сомнения в том, что художники не просто проявляют гостеприимство, но пасут меня — методично и довольно профессионально, охраняя от… От-чего или от-кого?.. От встречи с Саймоном?..
Брошенные на пальмовые листья тушки крабов дергались в жаре огня, панцирь их краснел, а в сморщенные от жара листья проливался сок жарящегося мяса.
Клешни и тоненькие ножки обсасывать и разламывать оказалось не только интересно, но и полезно. Это занятие, сопровождаемое монотонным боем тамтама, превращалось в мистический ритуал, погружающий в полную прострацию. Забытье было как раз тем, в чём я сейчас так нуждался!
Мясо из прожаренных хвостов вытаскивалось особым способом, при помощи молодого побега папены — кустообразного дерева, ветви которого покрыты прижатыми к их основанию, очень острыми продольными шипами, растущими, как заусеницы.
«Arbera Porfumada» — Смердящее дерево, — так называют папену местные жители. Об этом я узнал от Дэнниса, который сменил на посту гида Дитриха. Итак, мелкие дикие животные, забредшие в заросли папены, неожиданно попадают в жестокий когтистый плен, из которого уже никогда не выбраться. Утконосы, еноты и молодые олени, захваченные в объятия Смердящего дерева, погибают от жажды или от потери крови, разлагаясь затем на палящем солнце. Жители соседних островов до сих пор используют особо крупные ветви папены во время охоты: крепкое как сталь, покрытое острыми шипами копье, попадая в цель, возвращается, выдирая из тела жертвы целый клок мяса. Такая рана является роковой и смертельной.
Воткнутая же в широкий хвост краба тоненькая веточка вытягивала всю мякоть; но чтобы освободить от нее мясо, нужно было не тянуть веточку назад, а протолкнуть её вперед, по направлению ощетинившихся шипов.
Ветки папены бросали в костер, чтобы никто не напоролся на них и не поранился.
Во всей этой бешеной свистопляске образы и события, приправленные рассказами Дэнниса и подогретые ритмичным громом тамтамов, рождали в моей фантазии странные картины. Я бродил по острову Салемандрос, и кругом меня обступали заросли папены. Они заманивали меня в самую гущу, только лишь у растений были лица художников, а тонкие ветви с острыми шипами превратились в руки и пальцы. И пальцы эти скребли моё тело длинными загнутыми когтями. И я вырывался из цепких объятий, крича от боли.
Крабы были последним деликатесом, приготавливаемом на листьях арги. Когда все крабы были пожарены и сняты с огня, листья, пропитанные жиром, вспыхнули ярчайшим пламенем и сгорели дотла.
Если говорить о кулинарных познаниях жителей Орихуэлы, то они были уникальны. Подобную пищу порой можно было получить на стол в самых изысканных парижских ресторанах; и никогда — в Германии. В Германии еда бесцветная и безвкусная, во всяком случае, из той, что я успел попробовать, включая ресторан, где мы обедали с Петером на пути из Роттердама в Гамбург.
После всех этих угощений — жирных и весьма калорийных, всех, в том числе и меня, начала мучить жажда. Я уже приготовился наблюдать раскалывание кокосов коротким мачете или нечто подобное. Вместо этого Регина с Паулем под гром тамтамов и многократное «ура» распаковали еще один короб, в котором, тесно прижавшись друг к другу, лежали бутылки испанской Магарильи и темно-вишневого португальского «Танго». Это было с одной стороны ужасно прозаично, с другой — неожиданно радостно, потому что алкоголь был как раз тем самым спасительным лекарством от видений, которого мне сейчас нехватало.
Вино и «Танго» разлили по пластиковым стаканам, и началось время совершенно безумных по своей эротичности танцев. Уже через пять минут на телах гостей с острова Орихуэла не осталось ни одного клочка одежды: девушки извивались, освещенные пламенем костра, потрясая открытыми для взглядов плодами грудей; юноши с таким же изяществом и достоинством демонстрировали свою гордость, которая вставала во весь рост, пугая своими формами и размерами. В то же время в танцах этих не было ни грамма пошлости или порнографии — скорее, бьющая через край энергия молодости и радости жизни, а также та самая чистота, которая удерживала Адама и Еву в Эдемском саду до тех пор, пока те не вкусили плодов с древа познания добра и зла.
Художники тоже не давали повода плохо думать о себе: они танцевали и неистовствовали вокруг огня с не меньшей энергией. В конце концов я не выдержал и, забыв о своих видениях и страхах, присоединился к танцующим.
Увы, природная испорченность и предрассудки европейцев не дали возможности никому из нас облачиться в первозданный наряд, но это нисколько не смущало местных жителей: те существовали по своим ритмам и законам, не навязывая иным племенам вкусов и обычаев.
Вечер закончился полной прострацией: обессиленные, все разлеглись вокруг огня кто где, устремив взоры в темнеющее небо и наблюдая, как вдали, над горизонтом, возгорается Венера — ранняя звезда Любви и Страсти.
Только теперь обнаружили, что нигде нет Саймона.
Решили, что он мог уйти с праздника — такое с ним и раньше бывало. Пауль вызвался сбегать домой, проверить, не вернулся ли он; а если нет, тогда уже бить тревогу.
— Может быть, он с кем-то отправился, так сказать… — предположил я, смущаясь и не зная, как на немецком языке, без излишней ясности и пошлости, свойственной немцам, обозначить ситуацию, когда парень решает с кем-то уединиться.
Пауль и Дэннис тревожно переглянулись.
Праздник тем временем продолжался. А через полчаса вернулся Саймон.
Выяснилось, что переживать надо было не за него, а за Крисси, которая исчезла с праздника еще раньше, да так, что ее никто не хватился. Никто, кроме Саймона. Теперь Крисси находилась у себя — она вернулась домой одна. Саймона же, когда тот пытался войти к ней, чтобы узнать, что случилось, прогнала, сказав, что спит. Как мне показалось, художники особенно не расстроились. Дэннис обнимался со своей девушкой. У Пауля также оказалась подружка; Дитрих со своими орихуэлками создал полигамный кружок и был счастлив.
Возвратившийся Саймон присоединился к компании местных парней, и мне вновь не удалось перекинуться с ним взглядом. Рядом со мной всё время была Регина, сменившая на посту Дэнниса. И от мысли о том, что за мной присматривают, на душе становилось противно.
Откуда-то достали гитару и запели под монотонный и ритмичный, словно морской прибой, перебор струн. Все песни были почти одинаковыми: певцы не стремились удивить своих слушателей разнообразием, но монотонное повторение берущих за душу мелодических ходов покоряло и гипнотизировало. Горький ком подкатывал к горлу; хотелось смеяться и рыдать одновременно. Будь я сейчас в своем какао-свите, — пронеслось у меня в голове, — я непременно запаниковал бы, решив, что вновь на меня воздействует Зов океана. «А это просто неизведанные эмоции, Юнус, пытаются проникнуть в твою душу: всё, что ты не пускал в нее, убедив себя в том, что жизнь — жестокая штука, в которой существуют лишь борьба и победы — всё настигло тебя здесь, на этой свободной и почти первобытной земле!»
Еще я подумал о рояле, стоявшем в гостиной. Я так и не успел познакомиться с ним, ощутить мощь машины, на которой великий Вагнер создавал свои произведения. Игра во время праздника была не в счет: я нервничал и едва осознавал сам себя. А чтобы почувствовать, каков он, рояль Вагнера, на нём надо не играть, а сперва приблизиться к нему, прикоснуться к полустёртой полировке, заглянуть в его нутро — туда, где прячутся от посторонних взглядов звенящие струны и сердце любого рояля — резонирующая дека… Потом я нажал бы правую педаль и слегка ударил бы по верхней крышке, прислушиваясь к протяжному стону: это эхо всех тех мелодий, которые когда-то играли на этой машине.
А потом я медленно и осторожно опустил бы палец на клавишу «ля», вслушиваясь, как старинный механизм приходит в движение: сперва клавиша легко поддается нажатию, проваливаясь, будто по своей воле, а затем отзывается легким струнным звоном. И только после этого полилась бы музыка: если бы Вагнер позволил мне играть…
Регина спросила меня, хочу ли я спеть, и я, погруженный в воображаемую музыку, с радостью согласился, пододвинувшись поближе к музыкантам. Моё желание было понято без слов, а для того, чтобы зазвучал аккомпанемент, потребовалось пропеть лишь две начальные строфы.
Это была Молитва Франсуа Вийона, переведённая мною на немецкий.

Solange der Erdball kreist, und
solange die Sonne scheint,
gib, lieber Gott, jedem Menschen,
was er nicht hat und nicht meint
, — так начиналась песня…

Пока земля ещё вертится,
Пока ещё ярок свет,
Господи, дай же ты каждому,
Чего у него нет!..

Несомненно, только художники, как люди, говорящие по-немецки, понимали смысл стихотворения Булата Окуджавы, и именно поэтому для меня было величайшим открытием, что орихуэльцы могут не только увлеченно петь, но и вдохновенно слушать, не понимая языка.
«Умение слушать и способность к концентрации внимания — есть одна из отличительных черт человека разумного. У животных это свойство отсутствует и заменено инстинктом всматриваться, вслушиваться и принюхиваться во время охоты или когда грозит опасность», — говорил Дарвин. Возможно, он прав насчёт того, что касается человека разумного, но я вспоминал в этот момент улицы Гамбурга, на которых играли порой потрясающе талантливые ребята, и — галдящую толпу, проносящуюся мимо: орущих детей, измазанных по уши мороженным, парней, влюблённых в своё отражение в витринах, девушек с резкими, властными движениями собственниц. Никто не останавливался возле музыкантов, никто не очаровывался музыкой. Всё потому, что настоящий артист, по мнению немцев, не поёт на улице. Настоящего артиста мы пойдём слушать в настоящий театр, где билеты по двести евро на нос; а потом всю неделю будем рассказывать завистникам-знакомым, где были и кого слушали. И неважно, что выступающий был полным дерьмом — зато в престижном театре!
…Стихотворение Булата Окуджавы попросили спеть ещё раз.
Когда я кончил петь, Регина пошепталась о чём-то с Паулем, а затем обратилась ко мне:
— Можно эти слова будут нашим гимном?
— Вы не одиноки в вашем желании, — засмеялся я. — Миллионы русских поют… пели эту песню, как гимн.
— И к кому теперь нужно обращаться за официальным разрешением? — поинтересовалась Регина.
— Наверное, к своему сердцу, — предположил я.

Песни пели до самого утра. Но лишь светлое марево без теней проникло в лагерь, осветив потухшие уголья кострища, орихуэльцы принялись собираться в дорогу. Упаковав свой скарб и натянув на себя вполне европейскую одежду, они спустились по отвесной лестнице к подножию бухты, занимая места в тростниковых лодках с боковыми поплавками. Мы последовали за нашими гостями, помогая парням погрузить скарб в лодки. В одну из лодок с величайшей осторожностью был перенесен подарок от Пабло: плетеная корзина с французским коньяком двадцатилетней выдержки.
Затем лодки отчалили, минуя рифы и выйдя на открытую воду, где их тут же встретила океанская волна. В этот же момент я понял, зачем лодке нужны боковые поплавки. Парни, опытные гребцы, направляли лодку не как европейцы — носом на волну, а боком, противоположным тому, на котором те самые поплавки крепились. Поплавки не давали лодке перевернуться и позволяли легкому суденышку перепрыгнуть через вал, стремящийся затянуть путешественников обратно в гавань.
Выйти в океан оказалось вовсе не простым делом и дважды одна лодка переворачивалась под общий смех. Девушки вылетали из нее в воду, а затем, как ни в чём не бывало, вновь забирались на борт. Идя наперекор волнам, лодки не без труда одолели пару-тройку довольно высоких гребней прибоя, после чего беспрепятственно устремились в розовеющую предутреннюю даль.
Цвет розовых восходов, — прозвучало в моей голове. — Руди называет этот цвет «разбавленный гранатовый сироп».
Но на этот раз я заставил внутренний голос умолкнуть.
Всего из Южной гавани отчалило пять лодок. Мы стояли внизу возле самой воды и махали отъезжающим руками; те кричали нам уже привычное «оле», гребцы налегали на вёсла, и скоро лодки приблизились к горизонту, почти исчезнув из виду. И тут произошло чудо. Поравнявшись с горизонтом, маленькие черточки медленно, словно в удивительном сне, поднялись над водой и плавно направились в небо, время от времени теряясь в нависших над горизонтом стадах жемчужных облаков, тронутых лучами утреннего солнца.
Я решил, что безумный вечер оставил след на моем рассудке.
— Что это происходит?!! — в священном ужасе выдохнул я, наблюдая, как лодки поднимаются в небо.
— Это Фата Моргана, — засмеялся Пауль.
— Утренний мираж, — пояснила Регина. — Сплошная наука и никакой мистики: преломление лучей в неравномерно нагретых слоях воздуха. На самом деле горизонт находится намного выше, и лодки плывут не среди облаков, а как бы в их отражениях.
Я стоял, слушая разумные объяснения Регины, а лодки всё плыли и плыли по небу, выстроившись клином и теряясь в облаках, словно улетающие в дальние края птицы.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление