☊ ЗЭНДИ

(Книга вторая, глава 24)

«Возможно, мои подозрения и замечания в самом деле казались им навязчивыми. Но, в конце концов, это были лишь мысли отчаявшегося и запутавшегося человека, волей судьбы брошенного в новый, незнакомый ему мир! Я никого прямо не обвинял. Я лишь пытался понять, что со мной происходит!» — рассудил я.
Постояв немного возле закрытой двери и не зная, что делать с очками «зэнди», я направился по дороге в сторону леса.
К двум часам дня солнце окончательно завоевало свои позиции, растворив молочно-белый туман, и теперь его лучи время от времени ложились мне под ноги, высвечивая участки дороги и изумрудные резные листья папоротника, склонявшиеся к моим ногам.
Повертев в руках очки и не надевая их, я приложил дужки к уху. Ответом мне была полная тишина, нарушаемая лишь криками птиц, стрекотом кузнечиков и цикад. Решив, что это был какой-то трюк, действие которого прекратилось, как только я отошел от дома, я вновь надел очки. Музыка зазвучала. На этот раз я услышал кристально чистые аккорды рояля, зависшие в дрожащем воздухе. И я мог поклясться, что это был тот самый Бёзендорфер: рояль Вагнера, на котором я играл во время праздника! Удивительным образом гармонируя с шумами природы, окружающей меня, аккорды эти были будто рождены моей памятью: эта музыка не казалась чужой, каким кажется всё, что слышишь и видишь в первый раз. Помимо всего линзы отсекли не в меру яркий свет, выжигающий насыщенные цвета, придав окружающему миру полноту красок, кристальную прозрачность и четкость.
Я сделал несколько шагов по направлению к лесу и вскоре зашагал уверенно, полностью поглощенный музыкой, звучавшей у меня в голове. Нежные скрипичные аккорды получили свое развитие… добавился ритм, под который было легко шагать, будто ритм этот был рождён биением моего собственного сердца.
Стараясь вопреки неприятным переживаниям сегодняшнего утра быть бодрым и веселым, я вошел в лес и остановился…
Короткий отрезок дороги до леса я преодолел, вовсе не взглянув по сторонам, околдованный волшебной музыкой, но смена декораций заставила меня замереть и оглядеться. Теперь я не был в силах сделать ни одного движения и лишь пялился по сторонам как ребенок, попавший в огромный волшебный магазин игрушек; забыв о происшествии в гостиной, о разговоре с Региной, о ее обиде и моем отчаянии. Диковинный лес сразил меня, ударив одновременно по всем органам чувств. Влажная прохлада проникла, казалось, под кожу, а мелкие мошки тем временем приятно, до эротического возбуждения — так, что не хотелось их отгонять, защекотали шею и волосы на руках и ногах. Ароматы слились в тяжелую микстуру, при дыхании возбуждающую ноздри; причем, главенствовали здесь запах древесного гниения и пряный аромат цветения. Горькая мята эвкалипта осела на языке, проникнув в горло, и теперь нос не просто вдыхал тяжелый воздух: с каждым вдохом я принюхивался, словно зверь, и хотелось дышать, дышать бесконечно, до головокружения.
Перед глазами же зарябили обрывки синего неба, серая дорога под ногами и тонкие лучики солнца, процеженные сквозь изумрудную листву. В изумрудной этой листве разлетелись крики птиц (не пение или щебет, а именно крики, похожие на человеческие), и оркестр в моей голове подхватил эти крики. Тонкая оркестровая труба, почему-то казавшаяся расщепленной на конце, вплетаясь в звуки оркестра, пленительно и протяжно, до дрожи и мурашек на коже, прокричала в ответ птицам, а потом голос ее затерялся в пространстве между стволами деревьев.
Какое-то время я просто стоял, пытаясь прийти в себя и собраться с мыслями. Затем я опустил глаза, вглядываясь в удивительно чёткую и красочную текстуру грунтовой дороги. Текстура эта пленяла еще больше, чем сам лес.
Поразили муравьи, каких прежде я никогда не видел. То тут, то там грунтовую поверхность пересекали, словно вырезанные рукой резчика по дереву, тонкие бороздки, вдоль которых в обоих направлениях торопились эти диковинные создания: большие, черные, полные энергии. Сверху муравьиные тропинки были похожи на автобаны с тем лишь отличием, что движущиеся по ним насекомые постоянно сталкивались друг с другом, не соблюдая принятых в мире людей правил дорожного движения.
Склонившись над одним из таких автобанов, я разглядел, что муравьи не просто сталкиваются, но касаются друг друга усиками-антенками, очевидно, передавая друг другу какую-то важную информацию. И тут произошло совсем уж невероятное: я услышал их голоса! Нет, это не было фантазией на тему, как я представляю общение между собой насекомых — я в самом деле услышал звуки: тихий скрежет и шорохи, которые наконец превратились в членораздельную человеческую речь! И, в отличие от голливудских фильмов, два муравья, касавшиеся друг друга антенками, говорили по-немецки — на том языке, на котором я общался в последнее время с людьми…
«Привет, Пятьсот-сорок-третий, ты куда?»
«Салют, Восемьсот-двадцать-пятый! Я в третий муравейник, несу вот это толстое длинное бревно для укрепления перекрытия на уровне «С», что провалилось месяц назад во время того страшного урагана. А ты?»
Хлопнувшись на землю, я уставился на это чудо, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть свои явно наркотические видения.
Муравьи тем временем продолжали общаться:
«А я спешу за подмогой, — отвечал Пятьсот-сорок-третий, — на Весёлой поляне нашли гусеницу. Нас там всего тридцать рабочих, и в таком жалком количестве мы не справимся с ней — уж больно сильная. Кстати, ты в курсе, что Двадцать-одна-тысяча-сто-сорок-девятый погиб?»
«Нет, а что с ним случилось?»
«Недавно джип этот американский проезжал… Сам знаешь, какие потери несет наш брат после таких поездок!»
«А что в джипе-то было, уже узнавали?.. Может быть, сахар или конфеты липкие и сладкие…»
«Если бы! Певца какого-то привезли. Теперь и он будет шляться по нашему острову как слон в посудной лавке. Кому-то из нас это будет стоить увечий, а может, и жизни! Ты уже в курсе, поди, что Пабло предложил ему остаться в наших краях?»
— Не переживайте, — обратился я к обоим, — я буду очень осторожен, обещаю.
Услышав собственный голос и поняв, что разговариваю с насекомыми, я с силой сжал виски, только сейчас нащупав пластиковые дужки и вспомнив об очках зэнди. Прозрачные линзы не мешали смотреть, поэтому я про них и забыл; а оправа была так легка и удобна, что переносица не ощущала тяжести, как почти всегда бывает с обычными очками. И тут я осознал, что со мной происходит. Зэнди! Очки-зэнди влияют на меня!
Казалось, после этого открытия нужно бросить опасный предмет на землю, втоптав в пыль. И я сделал бы это непременно, не приди мне в голову мысль, что именно так поступил бы неандерталец, случись ему увидеть перед собой телевизор или экран лэптопа. Ко всему прочему, голоса насекомых и музыка, звучавшие во мне, были столь прекрасны, сколь и естественны: ни разу у меня не возникало желания убавить или увеличить громкость: я даже не задумался над тем, что не знаю, как это делается. Моё сознание больше не в силах было отвергать реальность происходящего со мной чуда. Вслушиваясь в дрожание воздуха, в крики птиц, которым вторило гулкое эхо, и в тоскливый и вместе с тем торжественный голос трубы, я двинулся дальше, вновь начав пялиться по сторонам — заколдованный и загипнотизированный. Именно пялиться, раскрыв рот от удивления и восхищения, и пребывая в некоем подобии прострации.
Тем временем лес становился всё гуще. Прямые лучи полдневного солнца были похожи на тонкие серебристые пики: они врывались сюда, прокалывая листву широколистых деревьев, напоминающих дубы своими необхватными стволами. Правда, в отличие от дубов, эти растения возносили свои кроны на толстых, абсолютно гладких стволах высоко вверх, и лишь только там, на высоте десяти с лишним метров, пускали во все стороны ветви. Это был не лес, а собор с обилием стройных колонн, подпиравших зеленый свод, вознесшийся к самому небу… свод, защищающий девственную зелень от солнечного пекла.
Неба за этим сводом почти не было видно. Лишь редкие лучи — ослепительные и колкие, прорывали раскинувшийся над головой зеленый шатер, напоенный ароматами влажной травы и испарениями эвкалипта. Лучи эти переплетались со звуками расщепленной трубы и, торжественно звеня, вонзались в ковер, которым была устелена земля. Поскольку прямой солнечный свет не проникал в этот густой лес, зелень внизу не выгорала, и ковер из трав и мха был влажен и нежен на ощупь. В некоторых местах — там, где солнечным лучам удавалось прорвать густые кроны, ковер вспучивался огромными, с человеческий рост, кустами папоротника, и в этом мягком, не знающем резонанса настиле, лучи и звуки терялись, медленно тая и умирая.
Тем временем в ослепительной пустоте тихо и вкрадчиво зазвучали аккорды органа. С аккордами этими спорил гомон леса: то тут, то там с громким хлопаньем огромных цветастых крыльев на дорогу вылетали необычного вида птицы, похожие на попугаев. Из их глоток раздавались клекот и стуки, напоминающие цоканье языком, но лишь во много раз громче. Птицы, завидев меня, шарахались в сторону, задевая стволы деревьев и теряя перья, и с новым клекотом и цокотом улетали, исчезая в глубине леса, сопровождаемые догоняющими их скрипичными пассажами.
Совершенно сбитый с толку, я снял очки-зэнди. Музыка тут же прекратилась, а глаза, лишившись защитных линз, пронзило неприятной болью. Вытащив из кармана шортов солнцезащитные очки, привезенные мной из Гамбурга, я водрузил их на нос, тут же перестав что-либо видеть. Протерев стекла, я вновь надел гамбургские очки, очень удивившись, как фирма Версаче может выпускать такую халтуру, и почему я не замечал этого прежде.
Гамбургские очки отправились в карман, а на их место вернулись зэнди; и я вновь погрузился в кристальные скрипичные аккорды, а лес, по которому я шел, вновь засиял промытой изумрудно-золотистой зеленью.
Вскоре справа засинела подсвеченная солнцем кромка голубого озера. Я решил пройти к озеру через лес, напрямик. Музыка в моей голове словно поддержала мое желание — легкий, ненавязчивый ритм пробился сквозь пленительную мелодию, и под этот ритм я решительно свернул с дороги.
Ноги тут же провалились в мох. Прелая земля, всосавшая в себя и хранившая теперь влагу былых тропических ливней, пахла сладкой гнилью. Никогда в своей жизни я не думал, что запах прелой земли может быть так приятен и даже эротичен. Решив, что виной всему волшебные зэнди, я снял очки, но возбуждающий аромат земли не улетучился.
Мох под ногами был настолько мягок и свеж, что я с трудом поборол желание лечь на землю, уткнувшись с головой в сладкий, прелый зеленый ковёр, и кончить в мягкую земную плоть.
Вопреки этим диким инстинктам я продолжал пробираться через лес, ни на минуту не останавливаясь, подгоняемый музыкой, которая теперь разрывала мне сердце своим мощным, победным звучанием.
«Интересно, — подумал я, — это всё мне только кажется, или музыка на самом деле рождается в этих фантастических зэнди?.. Потому что если музыка звучит сейчас, то ее можно, наверное, как-то зарегистрировать. И поскольку создает ее моя фантазия, я могу в полной мере являться автором этих шедевров!». Но меркантильная эта мысль недолго просуществовала в моем сознании, стремившемся освободить место для новых впечатлений…
Время от времени мне под ноги бросались маленькие красные птички, с пронзительным чириканьем возмущавшиеся, когда я приближался к одиноко стоящим стволам особо толстых деревьев. Казалось, птички защищают от посторонних свои жилища или птенцов в гнездах, хотя я не знал — подходящий ли для выведения птенцов месяц июнь. Может быть, в здешних краях птицы не придерживаются определенного графика и выводят птенцов, когда им заблагорассудится? На этом острове нет необходимости думать о таких сложностях, как перелёт в жаркие страны!
Рассуждая так, я вдруг застыл, окаменев. Я узнал этих птичек. Именно такие красноперые пташки влетали в окно темницы на картине Пабло Эс-Андроса! Печальная Кристина сидела в белом нарядном платье, боясь шелохнуться, на согнутых же ее коленях устроилась птичка, которая вот также, наверное, волновалась, как птахи, порхающие передо мной, прося не обижать ее и не пленять. А подле Кристины лежали на сером холодном камне красные перышки, упавшие с тревожных крыльев… Хотя, возможно, это были не перья вовсе, а лепестки роз. Конечно! Лепестки Оманских роз — тех самых, из которых делали благовония для умащения стоп Иисуса. Вот так Пабло Эс-Андрос создавал свои картины. Он не копировал остров, вдаваясь в подробности и детали, как это делают Дитрих и Кристина на своих полотнах; он подмечал лишь особо яркие моменты и вырывал их из жизни, как вырывают жрецы сердце священного агнца; а затем бросал их на жертвенник: на холст художника. Бросал свободной, решительной рукой жреца.
— Заметил ли ты, Юнус, что ты говорил сейчас о тех самых полотнах, которых ты, по уверениям художников, пока и в глаза не видел? — спросил я сам у себя, тут же ответив себе:
— Я не идиот, Дьюи, я прекрасно понимаю, что меня разыграли как по нотам.
— И ты это так оставишь? — спросил Дьюи.
— Представь себе, что да, — ответил Юнус. — Потому что всё, что произошло со мной сегодня утром и происходит сейчас, можно назвать Событием. Если же тебе не нравится такая жизнь, можешь отправляться на континент и воевать там с налоговой полицией, со Штефаном Шулером, фрау Штази, Свеном и его газетой Глас Предков!
Прохладный и влажный мох под моими ногами стал редеть: его словно пересыпали песком. Стволы деревьев расступились и вывели меня на гребень высокого, крутого откоса.
Я замер, ошеломленный: отсюда, с головокружительной высоты, озеро виделось как на ладони, и со всех сторон по крутым откосам падали в него белые языки шумных, бурлящих водопадов. Брызги, поднимаемые прохладными струями, разносились над озёрной гладью ветром, и в самом центре низины висела над водой сверкающая радуга — такая яркая, что цвета можно было не только сосчитать, но и отделить друг от друга, выявив их оттенки. Воздух вновь задрожал в кристальной тишине, а затем надо мной грянул целый оркестр, невероятная мощь которого умножалась, отражаясь от расщелин скал.
Цепляясь за свисающие с обрыва корни деревьев и за стволы ползучих растений, похожих на лианы, я принялся спускаться вниз, вовсе не ощущая страха высоты. Через мгновение я оказался на грунтовой дороге, стелющейся теперь почти вдоль самого озёрного берега. В восторге от головокружительного спуска, я готов был уже пробежать дальше и броситься в прохладную и прозрачную воду, но мысль о том, что зэнди боится влаги, остановила меня в самый последний момент. Успокоившись, я двинулся по дороге влево, вдоль кромки озера — как я полагал, в северную часть острова, к гавани, расписанной Саймоном.
Вскоре дорога увела меня в сторону, скрыв великолепный вид, а затем раздвоилась. Основная, широкая колея, по которой два дня назад мы с Петером ехали на джипе, направилась в центр острова к пустынной равнине; узкая же тропка вела прямо к гавани, углубляясь в небольшой лесок, более напоминавший садовые заросли кустов рододендрона.
Я решил пройти в гавань по тропинке — напрямик через этот кустарниковый лес, а затем, несмотря на пекло, пробежаться по широкой дороге через равнину. Опасаясь змей, наверняка водящихся в этих краях, я внимательно вглядывался в грунтовую поверхность под ногами. Один раз дорогу пересекла тонкая блестящая живая ленточка. На несколько секунд она ровной линией перечеркнула серую полосу дороги, а потом столь же неожиданно, как и появилась, исчезла — я даже не понял, в каком направлении.
После того, как змея уползла, я перевёл дух и оглянулся по сторонам. Удивительная картина предстала перед глазами: кусты тропических азалий, гораздо выше и массивнее тех, что я видел в Саду Пабло, цвели в толще зарослей огромными желтыми цветами. Помимо дикого, насыщенного цвета, огромные бутоны, похожие на болотные лилии, источали сладкий, жаркий и пьянящий аромат. Своя, довольно буйная жизнь бурлила здесь: вокруг ярких цветов жужжали шмели, порхали столь же яркие бабочки, а из опаленной солнцем травы доносилось ритмичное, пульсирующее «с-с-с-с», издаваемое цикадами. Жар царил в дрожащем воздухе; и время от времени с нервными прерывистыми «вжиками», на бреющем полете, о мое тело ударялись и тут же исчезали огромные изумрудные мухи.
Я стоял в этом растопленном солнцем, жужжащем и копошащемся знойном мареве, и странное ощущение того, что я попал в своё детство, вновь вернулось ко мне.
Присев на корточки, я вгляделся в черную, пересыпанную жарким золотым песком землю. Из небольшой трещины вылез огромный изумрудный жук-короед. Завидев меня, он выставил перед собой свои отполированные, словно покрытые рояльным лаком клешни, и угрожающе зашевелил тонкими витыми усами. Именно таких жуков я собирал в детстве в целлофановую оболочку, снятую с пачки сигарет. Нет, я сам к сигаретам не имел никакого отношения — мой папа вынимал пачку «Белки» из кармана брюк, снимал с широкой, похожей на портсигар коробки прозрачную целлофановую оболочку и протягивал её мне…
— Держи, будешь собирать сюда жуков-короедов, — услышал я голос отца у себя над головой.
На этот раз я не вздрогнул и не сел на землю от неожиданности. Поднявшись с корточек, я спокойно ответил:
— Спасибо, папа. Ты думаешь, я не буду смешон, если стану собирать жуков в прозрачные бумажки?
— Кто же будет над тобой смеяться здесь? — удивился отец. — Они сами собирают короедов в фантики, а потом рисуют их тонкими перьями, до мельчайших подробностей прописывая жучиные усики и ножки!
— Кто это делает? Крисси?
— Дитрих, если тебе это интересно. Самый твердый, точный и решительный из всех. И от этого самый опасный.
— Я почему-то так и думал, что Дитрих, — ответил я, пропустив мимо ушей мнение отца о Дитрихе и нисколько не удивляясь тому факту, что мой отец знаком с обитателями острова.
Тряхнув головой и сняв наваждение, я оглянулся по сторонам. Разумеется, никакого отца рядом не было. Голос его, очевидно, возник в моем сознании вместе с воспоминаниями. Я опустил взгляд, посмотрев на короеда, копошившегося на земле в жарком золотистом песке. Что-то прозрачное сверкнуло у меня в ладони. Это была целлофановая оболочка от пачки сигарет.
Достав свою пачку «Мальборо», я с удивлением обнаружил, что целлофан на ней не тронут. Развернув же скомканную оболочку, я был удивлен еще больше: она была гораздо шире, чем пачка Мальборо. Более всего она подошла бы к тем папиным сигаретам «Белка» с их широкой, похожей на портсигар коробкой. Сердце заколотилось, а воздух застыл в легких густым комком. В ужасе бросив прозрачную хрустящую плёнку в кусты, я двинулся дальше, пытаясь выровнять дыхание.
Наконец лесок кончился и расступился. Корни азалий выпростались наружу, потеряв опору в виде твердой почвы, а мои ноги по щиколотку утонули в рыхлом, чистейшем раскаленном песке: его жар чувствовался даже через кроссовки. Солнечные лучи, сопровождаемые аккордами органа, ударили, словно золотые литавры.
Впереди передо мной простиралось море песка — великая редкость на острове со скалистыми берегами! Может быть, этот песок и не был таким чистым и не серебрился на солнце, как песок, заказанный Пабло в Мексике и сваленный в воду возле павильона, но всё равно это был настоящий курорт, где можно вдоволь загорать на солнце, а потом, спустившись с откоса, плескаться в воде.
Загорать и купаться? — тут же рассмеялся я своим собственным фантазиям. — Какое может быть купание и загар, если сегодня ты собираешься сообщить Петеру о своем отъезде?!! Ты пообещал это сделать и тебе придется выполнить обещание!
Эта мысль звучала очень печально.
— Я не хочу уезжать отсюда, — проговорил я на этот раз вслух. — Всё, что здесь произошло со мной — только лишь начало. Я уже чувствую в себе силы творить: сочинять, петь, даже рисовать, чорт возьми!
— А потом наряжаться в нацистскую форму и расхаживать по острову с пистолетом, — заметила скептическая часть меня.
— Кстати… очень даже неплохая идея, — прозвучал вдруг голос, не принадлежащий ни одной из моих частей.
Образ художников, одетых в нацистскую форму, тут же выплыл из моего сознания на поверхность… военная форма, надетая на голое тело… Регина в нацистском кителе, стягивающем ее упругие груди…
От видения, представшего предо мной, я упал на колени в песок и судорожно потянулся к ширинке, расстегивая брюки, освобождая восставшую плоть и тем самым еще более подгоняя свою фантазию.
— Да, да, — зашептал я, — именно нацистская форма… именно здесь! Потому что здесь она — символ совсем иного… а там, откуда я пришел, фашизм скрывается под нейлоновыми чулочками симпатичной блон…
Я не договорил. Фонтан вырвался в голубое небо вместе с победными звуками симфонического оркестра, и белые брызги, осветившись неистовым солнцем, словно жемчужины, зависли на какое-то мгновение в прозрачной синеве, а затем упали мне на живот.
Некоторое время я лежал, не шевелясь, подставив солнечным лучам голое тело и слушая мерное биение тамтамов в дрожащем воздухе, разморённом полдневной жарой. Затем, натянув шорты, я поднялся на ноги, тревожно озираясь вокруг: видел ли меня кто-нибудь?..
Разумеется, никто не видел. Я был один на этом клочке земли, затерянном в океане. Но жизнь в большом городе научила меня каждую минуту озираться по сторонам, особенно когда совершаешь нечто, не вписывающееся в общепринятые рамки. Здесь мне придется отвыкать от этой привычки — разумеется, если я хочу жить, не стесненный ничем. Возможно, о существовании этого места не знает никто из живущих на острове. Песок здесь нетронут: лишь мои следы отпечатались на ровной, усеянной барашками песчаных волн поверхности.
…Я стоял на высоком откосе, закопавшись лодыжками в горячий песок. Отсюда порт со скалой, расписанной Саймоном, был виден, как на ладони. Также были видны часть смотровой площадки и владения Рамана: невысокое бунгало со стоянкой для авто в небольшом дворе, да огромное белое строение, похожее на сарай. Крыша этого строения была уставлена сателлитными антеннами, какими-то локаторами и конусообразными башенками. Возможно, именно отсюда зэнди принимали сигнал — всю эту музыку, что звучала в моей голове.
Возле этого строения я заметил Саймона. Широкая стена, обращенная к солнцу, была бела, как холст или лист бумаги, и Саймон, как видно, решил использовать эту поверхность для своего нового творения. В правой части необъятного холста появились уже первые линии темно-зеленого и голубого цвета. Саймон стоял перед начинающим проявляться рисунком с рюкзаком за спиной. Правая рука, одетая в черную перчатку, стремительно летала вдоль белой поверхности, оставляя следы спрея, в левой же руке он держал тетрадь с эскизом. Из рюкзака Саймон время от времени вытягивал тот или иной флакон, покрывая стену новыми разноцветными штрихами.
Спустившись вниз по песчаному откосу, я двинулся вдоль берега в сторону гавани, потом не выдержал и побежал, чувствуя прилив сил и непонятных эмоций. Хотелось кричать, обнять Саймона, весь мир… и я закричал бы, но вместо крика из моего горла вырвалась музыкальная фраза — вновь на белибердянском языке, что меня, впрочем, теперь ничуть не смутило. За первой музыкальной фразой последовала вторая, затем еще…
Наверное, в голове моей всё перевернулось, ибо мне вдруг показалось, что музыка, излучаемая зэнди, повторяет движение мелодии песни, сочиняемой мною на ходу.
На одном дыхании я взбежал по узкой деревянной лестнице, ведущей на смотровую площадку, и тут же бросился к Саймону.
— Эй, — прокричал я, — как работается в такую жару?
И вдруг я замер, уставившись на рюкзак Саймона, из которого выползала черная змея…
— Саймон, не двигайся! — скомандовал я, приближаясь к парню.
Тут же вздох облегчения вырвался из моих легких вместе с фразой:
— Отбой тревоги! Я думал, что это змея у тебя в рюкзаке… А это просто канат!
Следующие слова мои губы произнесли без участия памяти и мозга, чисто автоматически:
— Тендон-статик!
Мне показалось, что Саймон вздрогнул. Повернувшись ко мне, он внимательно заглянул мне в глаза. И не было никакой отрешенности в его взгляде.
— Тендон-статик, — повторил я. — Так, кажется, называется эта штука. Это же канат для альпинизма, да?
Саймон махнул рукой в сторону гавани. На его языке это означало: «Разумеется, канат для альпинизма! Как иначе, по-твоему, я расписывал ту скалу? И потом, Регина же сказала тебе, что я альпинист!»
— Когда мой очень близкий друг закончил жизнь в веревочной петле, — начал я, — полиция постановила, что это самоубийство. Но один проницательный моряк, капитан Торвальдсон, нашел на месте смерти вот такую штуку, что у тебя в рюкзаке, и объяснил мне, что веревка, в которой мой друг удавился, была не просто веревкой, а канатом для альпинизма. И называется этот канат «тендон-статик». И еще он сказал, что на канатах «тендон-статик» никто не вешается. И что моего друга, скорее всего…
Я умолк, понимая, что начинаю говорить не просто глупые, но очень оскорбительные и опасные вещи. Но от вида этого каната меня невольно бросило в дрожь, а события тех дней по-новому высветились в памяти…

После разговора с капитаном Торвальдсоном я постоянно спрашивал себя: кто мог проникнуть на корабль, чтобы убить очередную жертву? Матрос Марвин описал мне парня, проникшего на Штубниц перед самой гибелью Гамлета: «Говорил безо всякого акцента и был чистокровным немцем. Выглядел, как нормальный пацан, только накачанный и загорелый. Даже бронзовый от загара». В какой-то момент я решил, что альпинистским снаряжением пользовался Бенсон и его ребята. Возможно, — думал я тогда, — Бенсон сводил с Гамлетом свои счеты… да и подходил он по описанию Марвина на того чувака: мускулистый и опалённый солнцем. А еще Марвин говорил, что уходя, убийца небрежно бросил: «Пока, чубрик», а Бенсон тоже использовал это словцо… Но когда Бенсон погиб, стало ясно, что убийство может быть делом того самого Америкоса. Вот уже у кого был повод сводить счеты со своими прежними друзьями. Гамлет, — решил я, — просто попал под раздачу.
Об альпинистской веревке и о загорелом убийце я больше не думал. Пока не увидел этот канат, так напоминающий змею, в рюкзаке у Саймона.
Нет, Саймон не мог быть причастен к этому делу, потому что он просто не способен на убийство. К тому же, Саймон не говорит. А тот парень разговаривал, да ещё на чистом немецком. Но почему-то, бог знает, почему, образ хладнокровного, бронзового от загара мускулистого атлета с альпинистским канатом «тендон-статик» в руке очень подходил к образу любого из парней Пабло Эс-Андроса. Понятно, что это полный бред, но что-то очень неприятное ощутил я, когда увидел этот канат.
— Сайэм, — проговорил я, прогоняя дурные мысли, — я видел сегодня твои настоящие картины!!! Никто кроме тебя не изобразил этот маяк… На простых досках — книга. В книге — текст и иллюстрация. На этой иллюстрации — белая башня маяка!
Саймон оставил рисование, вновь взглянув на меня: непонимающе и тревожно.
— Картины, — напомнил я. — На досках лежит книга, в книге — текст и иллюстрация. На иллюстрации этой — белая башня маяка!
Саймон повернулся к стене, которую расписывал. Рука, сжимавшая баллончик спрея, пришла в движение, и на белой поверхности проступили цифры: «321».
— Триста двадцать один, это количество баллов, которые ты даешь сам себе, или цена, за которую мне можно купить эту работу? — поинтересовался я, весьма довольный своей шуткой и находя ее очень остроумной.
Саймон вновь повернулся к стене, проведя полупрозрачной струёй краски по уже нарисованному числу. Цифры на белой стене стали еще более различимы.
— Хорошо, — обрадовался я, — за триста двадцать один евро я у тебя ее покупаю!
И тут за моей спиной раздался голос Рамана.
— Гуляешь -те? — поинтересовался он у меня, комичным образом обращаясь ко мне одновременно на ты и на вы.
От неожиданности я чуть не вскрикнул. Саймон же, казалось, просто запаниковал при виде индуса. Повернувшись к стене, он принялся покрывать ее красками, в одно мгновение превратив число «321» в замысловатый узор.
— О! Мы видим, что приборчик уже у вас -те на голове! — веселым и беззаботным голосом воскликнул Раман, на этот раз повеселив меня тем, что о себе самом он говорил также во множественном числе. — И как вам -те восприятие реальности?
Вначале я не понял, о чём идет речь.
— Это вы про зэнди? — сообразил я, снимая очки и, ослепленный солнечным светом, вновь водружая их на лицо. — А я даже позабыл про них, настолько они удобны!
— Что же вам -те слышится в них? — поинтересовался Раман, подходя ко мне с пластикой вора-карманника и нежно поддевая меня за локоть.
— Это отдельная история, — заговорил я. — У меня такое ощущение, что они живут со мной одной жизнью. Я понимаю, что это звучит как сумасшествие, но…
— Ничего не объясняй -те, — прервал меня Раман, — иначе чудо может прекратиться!
Очень плавно, всё ещё держа под руку, он увлек меня в сторону бунгало.
— Так значит, есть всё же чудо? — поинтересовался я, чувствуя себя неуютно от вынужденной близости к индусу.
— Чудо — это всё, что нас здесь окружает, не так ли? — уклончиво ответил Раман.
— В самом деле, — согласился я, с тревогой и удивлением прислушавшись к тишине в моей голове. — Но постойте, мне кажется, у зэнди батарейка села. Музыки больше не слышно.
— Не переживай -те, это называется музыкальная пауза, — просветил меня Раман. — К нам идёшь -те, или просто гуляешь -те по владениям своим?
Я даже вздрогнул от этих слов.
— Почему по моим?..
— Ну, безусловно, они твои -те! Коль скоро вы здесь желанны, столь скоро можете и владеть. Вот и владейте на здоровье!
«Вот мы и владеем, владеем, владеем…», — вспомнил я слова Белоснежки-Регины, умилившись тому, что Раман прировнял меня к ученикам Пабло Эс-Андроса.
— Раман, — проговорил я, удивляясь, откуда вдруг взялись эти слова, которых я совершенно не собирался произносить: — Как только я вас в первый раз увидел, то сразу почувствовал что-то родное. Я так благодарен вам за то, что вы есть! И Пабло я тоже благодарен! За то, что он есть; и всем моим друзьям, которые…
Неожиданно я осекся, встретив устремленный на меня взгляд Саймона. Взгляд его напугал меня. Саймон смотрел так, словно на голове у меня, как у Медузы Горгоны, копошился клубок змей.
Раман заметил напряженный взгляд Саймона.
— Смею пригласить вас к себе на бокал чего-нибудь влажного, — проговорил он нежным голосом. — В наших условиях просто необходимо всё время потреблять жидкость. А вы, как я вижу, отправились в дальнюю прогулку даже без фляги.
До этого я не ощущал никакой жажды, но чем дольше говорил Раман, тем сильнее пересыхало у меня в горле. Это было похоже на наваждение или… на гипноз.
— Ну что же вы стоите?
Ничего не ответив, я направился к входу в бунгало.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление