⍒ Раман

(Книга вторая, глава 25)

Миновав небольшую, но массивную дверь, которую (когда-то, очень давно) в отчаянии пинал ногами Петер, мы прошли в жилище индуса.
Внутри было вовсе не так, как можно было ожидать. Милая с виду лачуга оказалась неприступной крепостью, сложенной из камня (наверное, того самого песчаника, о котором говорила Крисси). Стены были с полметра толщиной, что казалось очень странным — и для такого небольшого строения, и для здешнего климата, где не было необходимости хранить тепло или долгими вечерами пережидать зимние морозы. В помещении было прохладно, если не сказать холодно, и вовсе не чувствовалось той липкой влажности, что царила повсюду на острове.
— Компьютеры не выносят влажности и жары, — объяснил Раман, заметив мой удивленный взгляд. — Это скромное строение является сердцем всего нашего острова, а без хорошо функционирующего сердца мы не смогли бы продержаться здесь и дня.
Сердце… сердце… На какое-то мгновение я отвлёкся, пропустив мимо сознания объяснения индуса, ибо в голове моей прозвучало вдруг: «за этой невзрачной дверью находится сердце нашего научно-исследовательского института». Образ ученого-физика Карла Бредуна на секунду соткался в воздухе, тут же растаяв.
— Здесь расположены самые важные приборы, — донесся до меня голос индуса, — начиная с сейсмографов, ловящих любой подземный толчок, любое дыхание нашего вулкана, заканчивая аппаратурой, которая позволяет держать связь с островами, с полицией Орихуэлы (при этих словах он почему-то выразительно глянул на меня) и даже с континентом, непосредственно через спутник.
Из небольшой прихожей мы прошли в просторную гостиную. Вопреки моим ожиданиям, здесь не было никаких приборов, указывающих на работу «сердца»: не сверкали лампочки, не светились экраны компьютеров и сейсмографов.
— Мой кабинет. Прошу чувствовать себя как дома, — объявил Раман.
Посреди того, что было названо кабинетом, стоял низкий столик, со всех сторон обложенный подушками, брошенными на дощатый, янтарного цвета пол — такой чистый, что на него грешно было ступить в кроссовках, которые я тут же и скинул.
Справа от входа висел широченный телевизионный экран. Возле экрана располагалось кожаное кресло — одинокое и, по всей видимости, безумно дорогое: в любой момент оно могло превратиться в шезлонг, в компьютерный офисный стул, в табуретку — во что угодно.
Слева комнату украшала стеклянная стена, бросающая на янтарный пол своё отражение: словно картина, поставленная на зеркало. За широким стеклом таким же аскетизмом и чистотой блистал идеально прибранный внутренний сад. В саду этом, в отличие от его сородича — сада внешнего, не было места ни сараю с инструментами, ни высохшим пальмам в кадках, ни прочему хламу. По центру здесь голубым сапфиром блистал овальный бассейн, вокруг которого, словно дорогая оправа, расположились цветные зонтики от солнца с лежаками под ними. Возле ближнего лежака я заметил особого, местного пошива шлёпанцы, повидимому, оставленные здесь одной из орихуэлок.
Ясно было: Раман — не последняя фигура на этом острове, Раман — защита для всех здесь живущих, и Раман знает толк в жизни и в мирских удовольствиях. А еще стало ясно, что строение это со стороны фасада умышленно превращено в безликую хибару. Предположим (только лишь предположим, потому что этого не может быть в цивилизованном мире), что кто-то решит завоевать этот остров, пленив его обитателей. Так вот, лучшего места для того, чтобы скрыться и вызвать помощь, не найти. Злоумышленники и грабители, поднявшись сюда из гавани, тут же бросятся в центр острова, на поиски «роскошного миллионерского» особняка. Никто и внимания не обратит на унылое строение. Кстати, и особняка они тоже не найдут: дом Пабло построен так, чтобы скрыть свои истинные размеры и предназначение. Даже окна гостиной с обратной стороны фасада закрываются какими-то хитрыми приспособлениями. Как там объяснила Регина?.. «На внешней части дома приходят в движение специальные панели цвета скальной породы, выполненные в виде жалюзи. Эти панели скрывают здание: оно сливается со скалой». Если не считать необходимости затемнения во время этих дурацких игр с отгадыванием авторства под дулом пистолета, то основная задача этих жалюзи — скрывать дом от папарацци. Но теперь я начал в этом сомневаться. Я родом из СССР и прекрасно знаю, как в нашей стране камуфлировали военные и режимные объекты. Все жилые постройки на этом острове похожи на режимный объект: они выполнены так, чтобы быть скрытыми не просто от любопытных, но и от обзора с воздуха; так, чтобы остров казался необитаемым даже для спутниковых систем ГУГЛ-карты. Почему?..
На лице моём, очевидно, отразилась тень тревоги.
Раман, неверно истолковав выражение моего лица, поинтересовался:
— Разочаровались -ся?..
— Удивлён, — признался я, слукавив: — Я ожидал груду всяких приборов, техники… ну, как в центре управления полётами…
Раман оживился:
— Центр управления из голливудских фильмов — раскидистая «липа», выращенная в кѝно-парниках для успокоения граждан. Мигание лампочек и сотни экранов убеждают их в том, что они не зря платят налоги: «враг не пройдет сквозь столь мощную защиту из мониторов и огней!». Но в наше время всё это мигание лишнее: запустить ракету и контролировать ее с земли можно благодаря простому компьютеру со спутниковой связью, а взломать любой банк — с помощью переносного лэптопа.
Легким жестом индус пригласил меня занять место возле низкого столика, расположенного посреди гостиной, сам же мягко, с кошачьей (или воровской?) пластикой прошел в соседнее помещение, вернувшись с подносом, на котором стояли два стакана и старинная на вид бутылка.
— Предлагаю небольшой тост, — проговорил он.
Я принял один из стаканов.
— Это не просто алкоголь или дешевый шартрез. Это настойка из трав, — пояснил Раман. — А выпить я хотел бы за сей остров, где каждый из нас волен быть самим собой, не притворяться, жить полнокровной счастливой жизнью и благоденствовать!
С этими словами он опрокинул свой килишек.
— Пейте, — поторопил он меня.
Как только зеленоватая жидкость пролилась в горло, меня крутануло, мышцы расслабились, а голова стала ясной: мысли выстроились в ряд, словно солдаты на параде.
— Почему вы сказали, что необходимо успокаивать граждан, убеждая их, что враг не пройдет? — поинтересовался я, постепенно расслабляясь и наполняясь философской благожелательностью. — Вы какого врага имели в виду?
— Как это, какого! — удивился Раман, подняв брови. — Во-первых, врага из космоса. Вы же не будете отрицать, что космос таит в себе много нераскрытых тайн и опасностей?..
— Пожалуй, — согласился я, вспомнив фильм «Чужой» с Сигурни Вивер: про мерзкую тварь, которая проникла-таки на Землю, поработив человечество.
Раман, так же как и я вдохновившийся напитком, продолжал:
— А террористы… их тоже нельзя сбрасывать со счетов! Мы все знаем, какими опасными технологиями они завладели в наш технотронный век. Разве не представляют они угрозу, от которой надо постоянно искать всё новые и новые виды защиты?
Я кивнул.
— Вот видишь -те, — возликовал Раман. — Вы тоже находитесь под властью фашистской системы…
На этот раз я даже не понял, что он имеет в виду. А когда понял, то опешил:
— Я? Под властью фашистской… Что вы такое говорите?!! Я никогда не исповедовал идеологии фашистов!
— О-о-о, дорогой мой гордый друг, — протянул Раман, вот тут вы глубоко заблуждаетесь. Человек не может быть полностью свободным от общества, в котором существует. И коль скоро вы вышли из фашистского общества, то это соответственно означает, что вы находились под властью его системы.
— Моя страна вовсе не фашистская, — буркнул я обиженно, вот-вот готовый подняться с пуфика, поблагодарить хозяина дома за радушный приём и выйти прочь. — Россия никогда не была фашистской, — уточнил я, не сдержавшись и добавив: — Чего нельзя сказать о Германии середины прошлого века.
— Так я и говорю не о России, а о Германии: об обществе, из которого вы только что вылезли, — обрадовался захмелевший Раман.
— Но сейчас Германия — свободное демократическое государство!
На этот раз я снисходительно улыбнулся.
— Ещё добавьте, что Германия — это безопасная страна, в которой люди чувствуют себя защищенными от всех угроз! — предложил Раман.
— Ну, если не считать некоторых проблем, с которыми я столкнулся, то так оно и есть. Но я — иностранец, а у иностранцев всегда возникают проблемы при столкновении с чужой культурой.
Перед моим внутренним взором возникла вдруг протока Эльбы и лицо мальчика, кричавшего: «Мама, папа, смотрите! Иностранец в грязную воду полез!». И ещё я увидел сытую, довольную, холёную Даниэллу, в азарте пишущую статью для газеты Глас Предков…
— Во всяком случае, те, кто родился в Германии, чувствуют себя там превосходно! — резюмировал я с ноткой печали (или зависти?) в голосе.
— Это всё потому, — хмыкнул индус, — что те, кто родился в Германии, с самого рождения находятся под воздействием строгой системы, которую и принято называть фашистской.
— Вы так не любите эту страну, — проговорил я, пытаясь сохранить на лице снисходительную улыбку. — Тогда я не пойму, что у вас общего с Пабло Эс-Андросом и с его учениками? Они ведь родились и жили именно в Германии, которую вы только что оскорбили.
— Во-первых, — начал Раман, — Пабло и его ученики уже давно не являются подданными Германии. А во-вторых, с моей стороны не было никакого оскорбления. Фашизм — сложное явление, которым пропитана вся Европа — издавна, начиная с Римской империи: с момента, когда государство начало задумываться о научном подходе к укреплению своей власти. С того момента и потянулась эта ниточка по старушке-Европе, на которую позже, словно бусинки, были нанизаны и Чарльз Дарвин, и ваш любимый Рихард Вагнер — я видел, как вы смотрите на его рояльчик — и почти все немецкие философы, вдохновившие в свою очередь Муссолини на его террор и Гитлера на создание концлагерей. Но главным аспектом фашизма всегда оставалась именно власть и теория её укрепления.
Как видно, настойка из трав сильно ударила по индусу, помутив его сознание, потому что дальше он произнёс такое, от чего я чуть не скатился с низкого пуфика:
— А между тем, эта теория стóит детального изучения хотя бы потому, что практически во всех странах Европы в наше время практикуются именно фашистские методы управления. И, надо вам сказать, происходит это не случайно, ибо фашистская система — это самая надёжная система, обеспечивающая народу порядок и то самое довольство жизнью, которое, по вашим же словам, испытывают коренные жители Германии.
На минуту в помещении воцарилась тишина.
Раман, как видно, не спешил добивать меня. Я же, опомнившись от шока, решил прояснить эту тему до конца. Я понимал, что не договорив сейчас и начав возмущаться, я навсегда посею в своей душе ненависть не только к индусу, но и к Пабло Эс-Андросу и даже к его ученикам.
— Вот вы говорите, что фашистская система приносит в общество порядок, — начал я, стараясь рассуждать здраво, несмотря на легкую эйфорию от зелёного напитка. — Не знаю, какой порядок вы имеете в виду, но немцы, во время войны со всем миром, своей фашистской идеологией погрузили человечество в полный хаос.
Раман, повидимому, тоже понял, что не оправдавшись сейчас за свои слова, он лишится не просто моего доверия, но станет для меня врагом номер один. Мне показалось, что теперь он говорит в смущении, при этом также пытаясь справиться с эйфорией…
— Если мы договоримся, что вы не начнёте вскакивать и кричать, а будете вести себя как цивилизованный человек, — предупредил индус, — то охотно объясняю. Немцы далеко зашли в развитии технологии власти. И их можно понять. Так же как в конце девятнадцатого века многие ученые и деятели культуры впали в ужас перед наступающим переломом рубежа веков, так и нацисты запаниковали к концу Второй мировой. Каким бы образом Германия не вышла из той передряги, её народу нужна была сильная рука, способная предотвратить хаос. О том, как страшна разрушительная сила послевоенного хаоса, ихние политологи знали ещё по Первому походу на весь мир. Вот и решили, опираясь на фашистскую методику, разработать систему, которая обеспечила бы в их стране полный, тотальный порядок.
— В их собственной стране — фашистская методика?!!
Я был в отчаянии. Но вместе с тем слова индуса заставляли глубоко задуматься… Что я сказал, когда встретил на дамбе ту бабу, владелицу плавучего домика; а позже — фрау Штази и многих других жителей Гамбурга? Не я ли воскликнул, что все они нацисты?!! Почему во Франции это слово ни разу не приходило мне в голову? Только ли печальное прошлое Германии тому виной?..
— И что, разработали они эту свою систему? — выдохнул я.
— Разработали. И настолько действенную и совершенную, что теперь она обеспечивает порядок почти во всех странах Европы, называемых «развитыми».
Не дав мне опомниться, индус продолжал:
— Я не случайно спросил вас, мой друг, считаете ли вы Германию безопасной страной, где народ чувствует себя защищенным от всех угроз…
Я молчал, пытаясь прийти в себя и соображая, где на этот раз будет подвох.
— Так считаете или нет? — напомнил о себе Раман.
— Да, считаю, — признался я. — Я считаю, что Германия безопасна. Хотя бы, в том плане, что там я вполне мог выйти на улицу в два часа ночи, не опасаясь, что на меня нападут. В Москве или в Кёниге я бы в два часа ночи не вышел, — добавил я неохотно.
— И этот уровень безопасности ясно показывает, что в России фашистская система управления не так развита, как в Германии! — сообщил Раман, хлопнув в ладоши.
— То есть, Россия — не фашистская, а Германия — да? — не понял я.
— Мой ученый друг, вы вновь пытаетесь перепутать все понятия, — деланно возмутился индус. — Мы говорим не об идеологии, а о системе управления государством и народом. И да, коль скоро у вас на родине могут ещё напасть ночью на человека, это значит, что Россия не подчиняется фашистской системе управления так глубоко, как Германия.
— Мне всегда казалось, что в Германии не нападают на людей потому, что люди там сознательные и… в принципе, добрые, — предположил я, очень теперь сомневаясь в этом своём предположении.
— Знаете ли вы, — спокойным голосом заговорил Раман, — что существует два типа доброты: доброта естественная, исходящая от сердца, и доброта вынужденная, продиктованная страхом? Люди в Германии, подчинённые фашистской системе управления, добры не потому, что быть добрыми им подсказывает сердце, а потому, что доброта позволяет избегать открытых конфликтов. А открытые конфликты при фашистской системе запрещены. И эта формула касается не только доброты, но и любого аспекта отношения к жизни. Кстати, есть очень интересный тест, который заставит вас повеселиться. Спросите кого-либо из своих знакомых, почему, едучи на своём бюргерском автомобиле, он порой останавливается на перекрёстке. Если вам ответят: «Потому, что горит красный свет», вы сразу поймете, что перед вами человек, находящийся в страхе перед запретом. Потому что нормальный, живой человек скажет…
— Я стою на перекрёстке потому, что если я поеду, в меня могут врезаться проезжающие мимо автомобили, — опередил я ответ Рамана.
— Не только «в меня врезаться», — добавил Раман, но и «я могу врезаться в кого-то, погубив чью-то жизнь». В этом и заключается осознание причин, по которым вы действуете: либо «доброта, спущенная сверху как непреложный закон», либо доброта осознанная, пришедшая от сердца. Вот почему никто ни на кого не нападает в Германии: им приказано быть добрыми.
— Возможно, это и так, — ухмыльнулся я, — но именно в Германии я встретил очень много людей, которые злобно нападали на меня…
— И как они на вас нападали?.. Разрядили в живот обойму из «магнума» или обездвижили ловким приёмом кун-фу?..
— Они зачитывали мне кучу разных параграфов и правил, из которых выходило, что место мне не в свободном обществе, а в тюрьме.
— Да, — воскликнул Раман, — только такая борьба возможна в государстве, управляемом фашистскими методами, и только такое оружие фашистская система вручила своим гражданам для борьбы: параграфы и предписания.
— Это уж точно, — согласился я, сам не замечая, как начинаю входить во вкус беседы и даже веселиться. — Была у меня такая соседка на улице Большого Пенделя, фрау Шлези… Всё время пыталась придраться ко мне и не успокоилась до тех пор, пока не прижучила меня, когда я качал фильмы из интернета. А когда увидела у меня на компе программу «торрент», то просто засыпала меня законами, по которым нельзя ни качать, ни слушать, ни передавать нелицензионную музыку. И всё хвалилась тем, что ни она, ни её знакомые этого не делают!
— А вы можете мне ответить, чем отличается такое оружие как нож от оружия под названием «предписание»? — поинтересовался Раман, также начиная веселиться от нашей беседы.
— Ну… ножом можно не только пырнуть в живот, но и намазать масло на хлеб, — предположил я неуверенно.
— Не совсем точно, но главное направление вы угадали. На самом деле нож в качестве аргумента может привести к самым непредсказуемым последствиям, тогда как используя в качестве оружия предписания, вы получите заранее предсказуемый результат.
— Предсказуемый? — хмыкнул я. — Вот только предписание — не нож и не пистолет. Оно не обездвижит меня и не убьёт. Кто помешает мне с предсказуемым результатом этим не согласиться?
— Судебная инстанция, мой друг, — улыбнулся Раман, поинтересовавшись: — Вы не заметили, что в Германии — в магазинах, в офисах или просто на улице — между людьми постоянно существует определенная дистанция, сократить которую невозможно? Как бы вы ни старались, вы никогда не перейдете с немцами на человеческий способ общения.
Я вспомнил, что за всё время пребывания в Гамбурге лишь продавец русского магазина Петр Андреич общался со мной как с живым человеком: хлопал по плечу, негодовал, радовался, укорял за проживание в турчатнике. Все остальные в самом деле были похожи на биороботов: ни о каком человеческом общении с ними и речи быть не могло.
— Все, кого я встречал в Гамбурге, либо сразу нападали на меня, либо держали оборонительную дистанцию… как в боксе, — признался я.
— А всё потому, что в случае конфликта судья первым делом поинтересуется: какие у обеих сторон были отношения. И если панибратские; если, к примеру, с продавцом в магазине вы были на «ты», то многие параграфы, по которым можно предъявить обвинение обидчику, перестают действовать.
Я решил, что ослышался или не понял сложной фразы…
— Вы хотите сказать, что в общении друг с другом немцы изначально заточены на судебное разбирательство?!!
— А как иначе вы добьетесь предсказуемого результата? — развёл руками Раман. — Именно судебные инстанции направляют клинок предписаний в цель. Вот почему эта ваша фрау Шлези гордилась тем, что никаких фильмов не качает. Эта мадам понимает, что в любой момент предписание может уткнуться своим острием не только в противника, но и в неё самоё. Гражданин, вооруженный предписаниями, зорко следит не только за своим окружением, но и за самим собой. С такими людьми у системы никогда не будет проблем. Они никогда не станут не только качать фильмы, но даже приставать ночью к прохожим на улице.
— Вы так говорите, будто приставать к прохожим — это благо…
— Благо, не благо, но это признак того, что вы свободны, ибо вправе выбирать метод приспособления к окружающей обстановке, а также метод воздействия и выбор аргументов. Вы знали, что в Вашингтоне в среднем происходит от десяти до двадцати убийств в день?
— Нет.
— Как вы думаете, каковы показатели для Гамбурга?.. Ноль, зеро!
Образ Гамлета соткался в моем сознании. «Он говорит правду, — прошептал Гамлет. — А я не в счёт».
— И как вы думаете, почему в Гамбурге, как и в других городах Германии, не происходит убийств? — поинтересовался Раман.
— Фашистская система управления государством, — резюмировал я теперь уже очевидное. — Система, направленная на успокоение граждан с целью избегания конфликтов.
— И если вы думаете, что система эта зиждется на каких-то страшных вещах типа седативных средств, подмешиваемых в пищу, или на насилии, то глубоко ошибаетесь, — подхватил Раман. — Всё держится на тех самых принципах подавления личности, над которыми нацисты работали в своих концлагерях. И бьюсь об заклад, что принципы эти вы легко узнаете, если я вам их перечислю, ибо эти принципы применяются повсеместно, не только в государствах, но и в коллективах и даже в семье.
— Перечислите, — сдался я.
Теперь мне уже в самом деле было интересно: чем таким можно подавить волю человека? Интересно потому, что именно в Германии за считанные дни пребывания там, я превратился в бессловесное, запуганное создание. Но, что самое ужасное, это то, что только сейчас, в разговоре с индусом, я начал это осознавать.
— Итак, принцип первый, — начал Раман. — Необходимо втянуть граждан в выполнение бессмысленной работы. Знакомо вам это?
— Сколько угодно, — хмыкнул я. — Половина служащих и чиновников занимаются этим, и не только в Германии.
— Хорошо, — согласился Раман. — В таком случае, следующий шаг… Необходимо создать особые предписания, беспрекословно следуя которым, вы непременно будете что-то нарушать; а затем заставить граждан эти предписания выполнять.
— Взаимоисключающие правила! — догадался я. — У Айзека Азимова в одном его романе был такой способ уничтожать… только не людей, а роботов. Роботу давали два приказа. Первый — убить человека; а робот этого сделать не мог, потому что в его программе было заложено: «не причини человеку вреда». Тогда давали второй приказ: «Но если ты не убьешь этого человека, погибнет твой хозяин». А в программе робота был также заложен пункт: «Делать всё возможное, чтобы не допустить гибели хозяина». Вот от таких взаимоисключающих правил робот и ломался!
— Вы не совсем точно вспоминаете Азимова, — проговорил индус. — В его романе робот не ломался от такого воздействия, а…
— Оседал на землю и сидел так без движения всё время, пока его не выключали, — выдохнул я, покрываясь ознобом… — Азимов знал об этих принципах, — проговорил я, ощущая, как всё тело начинает бить колотун, — ведь как раз на этих принципах они там и тестировали своих роботов, совсем как… — я запнулся.
— Совсем как военные в концлагерях. Только там они проводили эксперименты не на роботах, а на живых людях. И первые два принципа вышли оттуда, распространившись по миру, как и многие другие. Как вам, к примеру, такой принцип: «Для управления и подчинения себе группы людей необходимо ввести коллективную ответственность». Звучит весьма демократично, не правда ли? Но это тоже фашистский принцип.
Подавленный и разбитый, я молчал. Этот принцип был основным в любой структуре СССР. И из-за него меня сломали ещё в детстве…
Когда мне было одиннадцать, родители отправили меня в пионерский лагерь. Всё там было интересно, в этом лагере. И всё — мне в новость. В первый же день меня поставили на общественную работу: поливать растения. Чтобы не стоять со шлангом, я изобрёл «поливалку-дождь». И эта поливалка-дождь в тот же день залила через окно комнату вожатого. Что, вожатый наказал меня? Если бы! Он наказал вместе со мной весь отряд, после чего на меня стали посматривать косо. Но я всё же придумал ещё одно «ноу-хау»: как быстро раздавать в столовой к обеду тарелки, ложки и вилки, чтобы легко и красиво. Но моя система вновь дала сбой, и половина столиков осталась без приборов. Когда в очередной раз наказали всех, мои друзья поймали меня в коридоре и устроили «тёмную». «Чтобы больше не высовывался», — пояснили они. И я больше не высовывался. Во-первых, за мной теперь следили, а во-вторых, я стал бояться что-то предлагать, придумывать… даже тайно мечтать.
— Я знаю, о чём вы сейчас думаешь -те, — вернул меня к реальности Раман, заставив вздрогнуть. — Вы вспоминаете, как это было в армии, когда за провинность одного бойца наказывали целую роту.
— Точно, — согласился я, радуясь тому, что Раман на этот раз не отгадал моих мыслей.
— Тогда вам понравится следующий принцип: «Необходимо внушить людям мысль, что от них в этой жизни ничего не зависит». Вам, конечно же, не знаком такой образ жизни, но многие живут именно так: утренний подъём по будильнику, спешно выпитый кофе, чтобы взбодриться, гонка по городу, чтобы не опоздать на службу (опоздание карается наказанием), неожиданные визиты начальства, распоряжения и придирки, вечный страх перед увольнением, конкуренция, никакой личной инициативы… работа заканчивается, но гонка продолжается: нельзя пропустить свой самолет, нужно соблюдать сроки, вовремя доставить детей в детский сад и забрать обратно… И всё это объясняется современным стилем жизни. Даже термин соответствующий внедрили: «Die Hektik der heutigen Welt» — суета нынешнего мира. Заметьте, звучит как поэзия. А тем временем, словечко «Hektik» означает вовсе не суету и активный образ жизни, а «изнурение от туберкулёза». Этот термин пришел из медицины и начал применяться именно в нацистских концлагерях.
Несколько минут Раман смотрел на меня, будто бы наслаждаясь моей подавленностью, а затем продолжил:
— Именно в лагерях нацисты-исследователи заметили, что испытуемые, находящиеся в цейтноте, подгоняемые надзирателями, лишённые возможности мыслить и из-за бесконечных предписаний, правил, требований, были наиболее склонны к заболеванию туберкулёзом.
Я молчал, убитый наповал.
— Вот вам и «суета нынешнего мира» — печально добавил Раман.
— Теперь я понимаю: они пытались уничтожить меня… — прошептал я. — Сколько жутких, бессмысленных предписаний зачитывали мне в Корабельном Товариществе! И система работала… Я помню, как после разговора с представителем этого товарищества господином Крессином я долго смотрел в пустоту перед собой, не в силах ни двинуться с места, ни даже закричать в ужасе и страхе. Они обездвижили меня, лишили воли. Но вы правы, Раман… эта система существует везде… Все, кто встречался мне в моей жизни, медленно и бесповоротно подводили меня к тому моменту, когда я начал превращаться в покойника. Покойника при жизни…
— Именно для покойников при жизни существует ещё один принцип, — бодро заговорил Раман. — Звучит он так: «Необходимо вынудить человека преступить моральную черту, которую он никогда в жизни не преступил бы вне системы»…

…Это тоже удалось сделать со мной?.. Могло так получиться, что впав в безчувственное состояние, я не заметил, как преступил через свой внутренний моральный закон?
Мама… — всплыло у меня в сознании. — Не буду выгораживать себя, но когда она умирала, она хотела лишь одного: чтобы я находился рядом. Но у меня были концерты в Париже. Этот Барбасье устроил мне очень выгодный тур. Я мог бы заплатить неустойку, но он остановил меня одним вопросом… вопросом, который, как и мой ответ, до сих пор сжигает мне сердце… «Вы хотите возиться со своей мамочкой или делать карьеру?» — спросил он меня. И я ответил ему: «Делать карьеру». И не поехал… не поехал туда, где мне в тот момент надо было находиться.
От этой мысли горло у меня защекотало, а из глаз полились слёзы, которые теперь мне больше не хотелось сдерживать. Слёзы, копившиеся в моей почерневшей душе все эти годы…

Большая ладонь выплыла из темноты опущенного в себя взора, и я услышал:
— Это хорошо, Юнус, что вы сейчас плачете. Это значит, что вы всё же не превратились в живого покойника, потому что последнее правило гласит: «Заставь человека отбросить всякую попытку осмыслить своё собственное состояние; сделай так, чтобы в голове его не возникало никакого личного отношения к происходящему».
С этими словами Раман перегнулся через стол и накрыл своей ладонью мою руку, безвольно лежавшую на планшетке стола. И от этого прикосновения мне вдруг стало тепло и… уютно.
— Думаю, теперь вам понятно, почему Пабло Эс-Андрос удалился на этот остров, забрав с собой своих самых верных и талантливых учеников.
Он отнял свою ладонь и неожиданно живо поинтересовался:
— Во сколько вы здесь встаёте утром?..
— Не знаю… Когда захочу, тогда и встаю, — ответил я.
— А во сколько ложитесь?
— Когда сморит сон.
— От вас требовали здесь выполнения каких бы то ни было норм? Зачитывали распорядок дома или правила поведения в присутствии Пабло Эс-Андроса?
— Нет, — помотал головой я, утирая мокрое от слёз лицо.
— А может быть, вы выполняете здесь какую-то бессмысленную работу, которую выполнять вам не хотелось бы?..
— Нет, Раман, я абсолютно свободен. Я делаю только то, что хочу.
— И это всё потому, что на этом острове не применяется фашистская система. Система, которая, увы, распространилась по всему миру, как чума.
Раман наклонил старинную бутыль над моим, а затем над своим килишком, и на этот раз я выпил охотно, ощущая, как мягкое тепло и благодать медленно разливаются по всему телу.
— Нет, я понимаю руководителей государств, — донесся до меня тихий, спокойный голос, — мир сейчас погряз в насилии и хаосе. Надо как-то сдерживать эмоции людей… Как урезонить их? Как успокоить, не дав растревожить общество изнутри? Только с помощью перечисленных принципов. С другой стороны, все эти бессмысленные законы, принципы, предписания, ограничения, коллективная ответственность, торговля хаосом и страхом перед террористами и пришельцами — всё это отодвигает на задний план людей мыслящих нестандартно! Ели бы талантливым и развитым людям дали возможность как-то влиять на нашу жизнь, мы бы уже давно летали по ровным дорогам на электромобилях!
Я улыбнулся сквозь высыхающие слёзы, вспомнив желтый электрокар и зависть Петера к этой машине.
— Мне в самом деле печально, Юнус, — пожаловался Раман тихим голосом. — Мы лишились огромного количества технических разработок, произведений искусства, открытий во многих областях… Мы губим свою планету потребительским к ней отношением… Мы не развиваемся… По сравнению с первобытным человеком, умевшим обеспечить себя всем необходимым; обладающим смекалкой и недюжинной силой, мы — варвары. Мы даже не думаем о том, что человек изначально рождается талантливым: эта мысль уничтожена той самой фашистской системой. Но природа берёт своё, и по факту мы всё равно рождаемся если не талантливыми, то способными на многое. Вот только любой талант и любые способности должны развиваться. А развитие происходит там, где есть риск, ошибки, новые попытки, дерзания. Знаете, чем страшна фашистская система?.. Она тормозит развитие внутри самого человека. Личность, во имя спокойствия, сама, вполне добровольно, прекращает мечтать, дерзать, действовать на страх и риск. Представляете, как это удобно и выгодно?!! Система не нуждается больше в надзоре за гражданами: граждане сами следят — друг за другом, и за собой. Много вы видели в Германии полицейских на улице?..
Я молчал. Сидел и молчал, стыдясь того, из какого мира я сюда пришел. А ещё я думал о том, что поспешил присвоить Раману образ тупого прислужника при Пабло Эс-Андросе, выполняющего все прихоти хозяина. Поразило же меня не то, как глубоко рассуждал этот человек, а то, с какой болью он говорил о нашем мире. Казалось бы, в обстановке довольства и полной обеспеченности можно забыть о том, что творится снаружи, в «несовершенном» мире… Многие, поднявшиеся на вершину, так и делают… Но то, как говорил сейчас Раман, не оставляло сомнений в его искренности и боли, которой была наполнена его душа.
— Мы добились того, что человек Разумный перестал соответствовать тому образу, по которому его создал Бог, — заключил Раман. — Вот скажите, почему говорят, что общение с животными влияет на человека позитивно, оздоравливает, укрепляет иммунитет?
— Наверное, так оно и есть, — предположил я. — Животные вообще излучают живую, чистую энергию. Дельфины, например. Во многих дельфинариях даже есть специальные секции для детей, страдающих всякими заболеваниями. Дети плавают вместе с дельфинами, общаются с ними и… выздоравливают.
— А почему не с людьми? — удивился Раман.
Вначале я не понял вопроса…
— Что, не с людьми?
— Почему они не плавают со своими родителями, к примеру?
— Ну, потому, что люди не излучают той энергии…
— А почему? Что, по-вашему, Господь Бог, создавая человека, вложил в него меньше сил и старания, чем в того же дельфина?
— Вы хотите сказать, что если бы человек оставался таким, каким его задумал Создатель, ему не пришлось бы обращаться за помощью к дельфинам и прочим животным?
— Разумеется. Если бы мы были такими же, как окружающие нас животные — свободными от предрассудков, неразрешимых проблем, злобы, ненависти, стяжательства, мы жили бы в этом мире наравне с другими его обитателями, как полноправные жители Земли…
Я был ошеломлен — настолько эта теория была убедительна и проста. В самом деле: Бог не мог создать нас несовершенными! Ведь ясно сказано в Библии, что создавались мы по Его образу и подобию…
— Наверно, Бог потому и прогнал Человека из Рая, что человек уже тогда начал выискивать системы, которые могли бы повлиять на ближнего, — предположил я, понимая, что несу полную чушь.
— Разумеется… Вкусить от древа познания — что может быть позорнее? Какой-то, не то философ, не то проплаченный американский маркетолог утверждал, что знание — это сила. Но это не так. Во всяком случае, не всякое знание делает человека сильным и процветающим. Посмотрите на современного человека: много ли стало счастливых и свободных людей в техногенном мире с его «всемирной паутиной», готовой ответить на любой вопрос, дать любые знания? Люди стали лишь более раздражительными и злыми. Вот что сделало с ними знание. Люди перестали упражняться в чувствах. Мы все искушены знанием, как Адам и Ева — тем злосчастным яблоком. В том мире (Раман махнул рукой в сторону гавани) больше не радуются простым вещам, таким, как цветы на лужайке, камушки на берегу моря, из которых можно построить песчаный замок, письмо в конверте от далекого друга… и знаете, почему это больше не радует?..
Я неуверенно пожал плечами, вспоминая, с каким презрением обыватели наблюдали за мной, ворочающим камни на берегу Эльбы; вспомнил, что человека увлечённого тут же начали подозревать в меркантильных интересах, потому что просто так, от полноты жизни нельзя ворочать камни, строить кострище, сажать на общественной территории кусты роз…
— Людей не радует простота потому, что они знают: есть вещи более сложные. А сложное в этом новом мире — суть «интересное, достойное внимания» и… приносящее прибыль определённому кругу.
Я молчал.
— Это и есть искушение знанием, мой драгоценный друг, — заключил Раман. — На любую простую вещь, восхищающую вас, искушенные ответят: «Подумаешь! И не такое видали!». И это не какая-то дерзость с их стороны: это стремление обороняться, ибо человек защищается не только от зла, но и от добра. Так уж мы устроены: каждый объект стремится сохранить свое физическое состояние, будь то состояние покоя или движения.
Ничего не поняв из сказанного, я молчал.
— Но здесь, на острове Салемандрос, у человека просто не может развиваться оборонительный инстинкт, ибо не от кого обороняться, — продолжал Раман. — Здесь нет зависти, нет злобы, ибо все поставлены в одинаковые условия довольства и возможности самовыражения.
— Но человеческая натура… вы же сами только что показали, какие гадости заложены в человеке, — осторожно начал я, вспомнив при этом издерганную сомнениями Регину, завистливую Крисси и Саймона, превращенного ими в слугу-бармена. Я был уверен: если пожить здесь еще немного и лучше узнать учеников Пабло, червоточина обнаружится и в приветливом Пауле, и в неуёмном, живом Дэннисе, и в Дитрихе: невозмутимом и пугающе холодном. — Насколько я понял, человек не может не проявить своей сущности…
— Простой человек — несомненно, — согласился Раман. — Но не те, кто окружает вас здесь. Эти люди практически совершенны: они чисты, просты и безобидны. Они не имеют изъянов, которые, как считается, волей-неволей должны с течением времени проступать на теле и даже в мимике.
— Мне кажется, Пабло Эс-Андрос просто-напросто собрал среди своих учеников очень красивых людей, — заметил я. — Именно в этом и заключается их совершенство.
— О, нет, — возразил Раман. — В таком случае мы говорили бы о селективном отборе. А это уже методы фашистской системы. Здесь же речь идёт о том, что внешнее совершенство указывает и на совершенство внутреннее. В Индии, к примеру, люди убеждены, что чистота кожи и ее эластичность говорит о чистоте души и мягком характере; а здоровые, блестящие волосы — признак здоровых и похвальных намерений. Изъяны же есть признак того, что нечто отрицательное происходит в вашем организме и во внутреннем мире.
Я улыбнулся, тихо порадовавшись тому, что никто здесь не может видеть прыщей на моей ягодице, вскочивших, как я полагал, не из-за дурных намерений, а от излишнего потения и чрезмерной влажности в этих краях.
— Есть много способов, как ориентируясь на внешние дефекты или на отсутствие таковых, определить внутреннюю чистоту человека, — продолжал тем временем Раман. — Так, способность избегать различных проблем и приключений есть один из признаков совершенства…
И вновь я улыбнулся, потому что попадание в самые жуткие истории в последнее время стало моей отличительной чертой.
— Даже нарушенное зрение говорит о том, что человек внутренне несвободен!
— Дитрих носит очки, — несмело напомнил я.
— Это не диоптрические очки, это зэнди, сделанные по его заказу, — расплылся в улыбке Раман. — Мальчик не любит затемненных стекол. А ходит он эти дни в очках потому, что на текущей неделе именно он — дежурный по связи с моим постом. Так что, — продолжал Раман, — здесь вас -те окружает самая что ни на есть идеальная атмосфера. И я уверен, что вы на правильном пути. В любом случае, мерзости той жизни для вас позади.
В это хотелось верить, но действительность говорила об обратном. Я не чувствовал себя здесь свободным. Ученики Пабло пугали меня. Я боялся признаться себе в этом, но нечто тревожное исходило от них. Лишь с Региной я чувствовал себя легко. После разговора с Саймоном во дворе у сарая я начал понимать, что смог бы быть откровенным и с ним. Саймон понравился мне с самого начала, с первого взгляда; но, увы, миллион новых ощущений и впечатлений отвлекли меня от него.
…Действительно ли, «новых ощущений и впечатлений»?.. А, может быть, кто-то нарочно отвлекал меня от Саймона, ибо догадывался, что между нами может случиться некий магический контакт, который поможет мне раскрыть тайны, скрываемые на этом «беззаботном» острове? Да так оно и было в самом начале! Мои видения, голос Саймона в голове… не поэтому ли они «переиграли» мой приезд, воздействовав на меня гипнозом?.. А Саймон… почему я беспрекословно поверил рассказу Регины о том, как тот потерял здоровье? Может быть, всё было как-то иначе?.. Может быть, ОНИ сделали его таким, ибо он что-то знал? Кто — ОНИ?..
Я не понимал, что со мной происходит. Всё время пребывания на этом острове меня будто швыряло волнами в шторм: от благодушия — к крайней подозрительности. Нет, гораздо хуже: мне всё время казалось, что я расщепляюсь надвое. И одну свою личность, наделенную страхами и опасениями, я знаю не до конца… Сейчас во мне проявилась именно эта личность, и Раман вновь, как при первой встрече, показался мне неприятным. Зачем вся эта беседа?.. Зачем он учит меня жизни?.. Что пытается объяснить… или, лучше сказать — внушить?..
«Так это же и есть фашистская система!» — чуть не прокричал я вслух. Память тут же полетела, унося меня на несколько дней назад. Всё время моего пребывания на острове его обитатели не давали мне возможности спокойно и свободно развиваться; они нагружали меня теми самыми неразрешимыми проблемами, которые, как и сказал Раман, не позволяют человеку свободно мыслить и в полной мере ощущать эту жизнь!
В идеальных условиях, попав в великолепную гостиную в доме Пабло, я должен был удивиться, насколько она просторна и удобна для жизни. На это хозяева должны были ответить рассказом, что в их прекрасном доме есть много чего удивительного. Потом они должны были бы пригласить меня в гости в свои квартиры или как там у них это называется… В нормальном мире я с удовольствием посмотрел бы, как живёт Регина, как она устроила свой быт, как готовит пищу. Мне интересно, как справляется с бытом Саймон, помогает ли ему кто-то: например, Магда. И потом, они же рисуют где-то! Наверное, их жилища — это настоящие мастерские, полные света и воздуха, с картинами вдоль стен: законченными или теми, что ещё в работе. Почему я всего этого не видел? Виноват в этом я сам, или они в самом деле отвлекали меня, нагружая придуманными проблемами?..
А вагнеровский рояль… не считая безумного праздника, на котором я почти ничего не соображал, я за эти дни так и не притронулся к его клавишам! Нормально ли это?.. Да в любом доме, где стоял бы такой инструмент, гостю дали бы возможность просто-таки утонуть в его звуках — тем более, если гость пианист, и об этом все знают!!! А сам остров… когда еще мне доведется побывать в такой дикой, нетронутой, экзотической природе?!! Позапрошлым летом мы с Татьяной ездили к друзьям в Бордо. Так вот, в тот же день, вечером, мы исходили все их широкие, бескрайние поля и виноградники, посетили два замка в округе — полуразрушенных и таких таинственных… А здесь — целый остров! И у меня почему-то всё время нет возможности побродить по окрестностям!!!»
«Постой, — проговорила моя вторая личность, — но разве полчаса назад ты не бродил по этой земле, не общался с мурашами, бабочками и прочей живностью?.. не зарывался в горячий песок, освобождаясь от сексуального напряжения?!!»
— Вот только перед тем, как отправиться сегодня на прогулку, в меня вкачали столько ужаса и неразрешимых проблем, что хватит на всю мою оставшуюся жизнь! Отгадывать авторство, да еще под прицелом автомата! — возмутился я. — Это, как я понимаю, и есть та самая система…
— Позвольте, разве отгадывание авторства картин оказалось для вас неразрешимой проблемой? — донёсся до меня голос Рамана, и я оцепенел: только теперь я сообразил, что говорю всё это вслух.
— Дорогой мой друг, — продолжал Раман, — да будет вам известно, что полная праздность тела и души приводит к неминуемой смерти. Свобода и благоденствие подразумевают неустанную работу мозга и всех наших органов! Не знаю, что там за прицел автомата вы выдумали, но если ваши друзья устроили вам экзамен на отгадывание авторства, то лишь для вашей вящей пользы! Надеюсь лишь, что вы не провалили этот экзамен.
— Не провалил, — с непонятной гордостью проговорил я. — Но работа мозга под прицелом оружия… это, согласитесь, стресс. Тот самый хаос, который убивает в человеке всё живое.
— Я повторюсь: меня там не было и я не знаю, что с вами произошло, — ответил Раман. — Могу лишь заметить, что отгадывание авторства картин — весьма популярное занятие среди художников всего мира, во все времена. И если вас, милейший друг, вовлекли в эту игру, значит, вы стали для них своим. И потом, небольшие стрессы, которые принято устраивать в ситуации замкнутого пространства, идут только лишь на пользу.
Я знал, что озвучивать этого не стоило, но не выдержал:
— Именно такие стрессы устраивали ученики Пабло своему новому другу Руди Лемстеру?..
— Лемстер был болен, — мягко и печально проговорил Раман.
— Раман, кажется, я начал понимать вашу задачу здесь, на Салемандросе, — выдохнул я, пытаясь исправить свой промах с упоминанием имени Руди. — Вы защищаете Пабло и его учеников не только от зловещей системы, но и от грязи, которой вечно поливают известных людей; и делаете это из очень веских побуждений. Мне кажется, с вами… с вами там, в том мире, случилось нечто страшное, да?.. Именно поэтому вы здесь и именно поэтому так привязаны к Пабло?
Какое-то новое умозаключение, что-то очень важное вот-вот готово было возникнуть в моей голове: «нечто, дающее понять, раскрыло бы… то, что изменило бы…»
Я заметил вдруг, что никак не могу сосредоточиться.
— С вами в том мире случилось что-то неприятное, — вновь повторил я, скорее, для самого себя, чтобы понять: «что меня так волнует?». Ничего не поняв, я продолжил:
— С вами случилась неприятность, и Пабло Эс-Андрос помог вам… спас, укрыв на этом острове… Я вовсе не жалею вас, поймите меня правильно… Наоборот, я восхищаюсь вами. Я знаю, что вы компьютерный гений…
Как мне показалось, это замечание ударило в цель.
— В принципе, мой друг, — проговорил Раман, улыбнувшись, — я в состоянии сделать многое… взломать любой сайт, модифицировать любой контент, достать любую секретную информацию…
Теперь он смутился, явно польщенный.
…И в моей голове созрел план…
— Раман, — проговорил я, стараясь звучать как можно спокойнее, — возможно, это покажется излишне сентиментальным, но я хотел бы попросить вас об одной услуге…
Индус вновь напрягся.
— Я хочу освободить одного своего друга от грязи, которую на него налепили…
— Друга или себя? — поинтересовался индус.
— Друга. Хорошего друга.
— Признаться, я предполагал, что вы будете меня сегодня о чём-то просить, но и не думал, что речь пойдёт о… хотя, неважно. Ну, так что случилось с вашим другом?
— Вообще-то, он погиб. Его убили. Но именно поэтому я за него и прошу. Живых часто смешивают с грязью, но на то они и живые, чтобы это терпеть. Тем более, они всегда могут отмыться… в смысле, оправдаться. А вот когда человека уже нет, а грязь осталась…
Я понял, что запутался; что не смогу выразить сложные чувства на чужом мне языке.
— Вы сказали, что можете взломать любой сайт, модифицировать контент… Так вот, речь идёт о такой штуке как экстрим тотализатор. Это когда люди соглашаются за деньги делать всякие, порой очень нехорошие вещи.
— И ваш друг сделал нечто, за что теперь ему там, на небесах, может быть стыдно? — безо всякой иронии уточнил Раман, поразив меня тем, как точно он выразил мысль, которую я никак не мог оформить.
— Да. Мне даже неловко, что вам придется это увидеть…
— Мне не обязательно ничего видеть, — проговорил Раман, вставая с подушек.
Отойдя к стене, которая вся была уставлена полками с настоящими бумажными книгами, он легко сдвинул в сторону один из стеллажей.
В неглубокой нише была устроена сейфовая дверца. Набрав код, он отвалил эту дверцу в сторону, вытащив на свет небольшой чемоданчик. Заперев сейф, компьютерный гений вернулся к низкому столу, осторожно поставив чемоданчик на его поверхность.
— Это ядро нашего сердца, — пояснил он, открывая чемодан, также снабженный кодовыми замками.
Я приготовился к миганию разноцветных лампочек и космическим звукам, но вместо этого Раман достал из чемодана простой — совсем, как у Петера — лэптоп.
— Наверное, редкая модель, если вы ее так прячете, — заметил я.
— Модель вполне обыкновенная, но начинена огромным количеством дополнительных функций и информации, — охотно ответил польщенный индус. — А прячем мы ее потому, что в руках человека, разбирающегося в компьютерной технологии и программировании, эта штука может быть опасным оружием; а в руках маньяка или безнравственной личности — оружием смертельным.
Раман посмотрел на меня всепроникающим взглядом:
— Налицо проблема нашего тысячелетия: несоответствие уровня морали уровню технологии. Этот мир очень скоро пойдет ко всем чертям, если технология будет и дальше развиваться столь стремительными темпами, а мораль — отставать и падать всё ниже. Можно было позволить себе быть варваром в каменном веке, когда единственным оружием была дубинка, а средством коммуникации — гортанный нечленораздельный крик; но в наше время, при наличии целого арсенала методов воздействия на человека, быть варваром — значит навсегда покончить с цивилизацией.
С этими словами он нажал на кнопку «Старт» во внутренней части корпуса. Лэптоп в то же мгновение запустился, даже не собираясь шуршать винтами кулера, которых у него, скорее всего, просто не было. Через пять секунд на экране появился абсолютно чистый десктоп при полном отсутствии интерфейса.
— Ну что ж, давайте посмотрим. Назовите мне имя вашего друга.
— Его зовут Саша Штайн, прозвище «Гамлет». Думаю, вам это поможет, потому что когда я нашел тот материал, который теперь прошу удалить — некое видео, я набирал слова «гамлет, экстремалы, придурок года».
— Хорошие слова, — тихо, вновь безо всякой иронии или насмешки проговорил Раман. — Могу себе представить, что надо сделать, чтобы заслужить звание придурка года…
Склонившись над лэптопом, он нажал виртуальную кнопку на простеньком интерфейсе какой-то невзрачной программы, после чего на экране появилось окошко с невероятно быстро мелькающими строчками, разобрать которые не представлялось возможным.
— Тем не менее, эти ваши слова сработали, молодой человек, — заметил Раман. — У вас чутьё на составление кодовых слов. Не хотели бы податься ко мне в ученики?
Программа звякнула и выдала окошко с сообщением: «МЕТАБАЗА ДАННЫХ СОСТАВЛЕНА».
На экране к моему ужасу появилось то самое видео, где Гамлет решает вопрос «быть или не быть», стоя на полу общественного туалета перед кучей испражнений.
Раман заметил мой метнувшийся в сторону взгляд.
— Не переживайте. Я в своей жизни еще не такое видел, — успокоил он меня, защелкав по клавиатуре, после чего окошко с видео, как впрочем, и сама нехитрая, но весьма продвинутая программа исчезли, уступив место абсолютно черному полю.
Только я успел подумать, что Раман вырубил свой лэптоп, дабы не осквернять его той мерзостью, в которую я его втравил, как с верхнего края черного поля на экран стали наползать белые строчки. Это были слова на английском, какие-то символы, цифры, точки, тире, скобки и прочая неимоверная жуть. Рамана эта жуть, повидимому, очень взбодрила. С невероятным вдохновением он защелкал по клавиатуре, подавая своему компьютеру письменные команды, на которые тот отвечал с не меньшим вдохновением. Я сидел молча, ожидая, когда он раскроет ну, хотя бы, тот же Ю-Тьюб, на котором я видел ролики Гамлета, и продемонстрирует мне их исчезновение. Но ничего подобного не произошло. Через некоторое время Раман встал из-за низкого столика, с хрустом потянулся и сообщил:
— Ваш друг, наверное, вздохнул сейчас с облегчением там, на небесах.
— Получилось? — воскликнул я.
Восклицание, наверно, вышло кислым, потому что Раман повернулся ко мне, проговорив участливо и спокойно:
— Если не верите, можете сами проверить. Но только не за моим компьютером, и не здесь.
Я был очень благодарен, но благодарить не хотелось. И легче мне, почему-то не стало. Наоборот: после того, как я посвятил индуса в историю Гамлета, на душе стало пакостно и скверно.
Но новое событие заставило меня забыть — и о Гамлете, и о пакостности на душе. Резкие звуки, похожие на гамбургскую полицейскую сирену, впились в мои барабанные перепонки.
— Что это? — подпрыгнул я.
— Похоже, наши незваные гости не желают о нас забывать, — отозвался Раман, тут же скинув с себя спокойное благодушие.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление