ᛉ СКРЫТЫЕ РЕЗЕРВЫ

(Книга вторая, глава 27)

Выйдя на главную дорогу, я прибавил темп, и музыка, умолкнувшая, когда я остановился, зазвучала с еще большей силой и драматизмом. Ритмичные аккорды, напоминающие биение сердца, своим темпом и напором ускоряли мой бег. Теперь я уже не бежал, а летел, словно спринтер, рассуждая на бегу о том, что Сайэм в самом деле выглядит немного диковатым.
— Странная вещь, — рассуждал я. — Имея голос, не будучи немым, объясняться знаками! Что он хотел сказать мне этим числом триста двадцать один?.. Если он хочет предупредить меня о чём-то, то не лучше ли выразить мысль словами?!! Предположим, мне грозит смертельная опасность… а он: «Один, два, три… Три, два, один!». Так что ничего мне не грозит. Будь что-то в самом деле не так, он не удержался бы… сказал!
Успокоившись таким образом, я забыл про Саймона и его знаки, еще более ускорив бег.
Вновь предстала передо мной долина, водопады вокруг озера, лес. Когда я вбежал в него, то осознал, что пронесся в невероятном темпе при удушающей жаре довольно большое расстояние: когда я начал заниматься спортом на прохладных дамбах Гамбурга, подобные пробежки были мне не по силам.
Удивленный такой выносливости, я остановился и прислушался к собственному телу. Никакой усталости, даже пульс не ускорился! А когда я замер, мой внутренний ритм будто успокоился вместе с телом, и бешено пульсирующая музыка зависла в длинном, протяжном легато скрипок. Это уже не было совпадением.
Я вновь рванул дистанцию. Музыка, словно тяжелый ротор, медленно, но решительно начала набирать обороты.
— В самом ли деле это рождено моей мыслью? — рассуждал я. — В таком случае, я могу управлять тем, что слышу.
Усилием воли я попытался представить, как вхожу в гостиную, где возле простецкого занавеса из ракушек стоит «Bösendorfer», на котором играл Рихард Вагнер… подхожу к мерцающему черным полустёршимся лаком инструменту, медленно приоткрываю крышку, скрывающую пожелтевшие клавиши, и нажимаю по привычке первую, главную из них: «ля» первой октавы; ту самую, по которой настроен камертон.
Удивительно, но нота «ля» тут же прозвучала в моем сознании — и так явственно, будто я не шел сейчас по извилистой тропке, а сидел в гостиной за великим роялем. Когда же я добавил к ноте «ля» аккорд в малой октаве, магия акустического резонанса превратила простое трезвучие в звук целого оркестра. И я вдруг понял, почему рояль Вагнера стоял в проходе, длинным коридором уводящим в гулкое нижнее помещение: этим самым рояль наполнял звуками весь дом, и дом отвечал инструменту чистым, богатым на модуляции резонансом.
Morté… overe se i hai é cantor, — пропел я, аккомпанируя себе на воображаемом рояле.
Как только звон струн разлетелся под сводами листвы, невидимые музыканты бросили смычки на струны и, с небольшим запозданием, словно поддаваясь силе инерции, но всё же проиграли напетый мной мотив.
Я застыл, как вкопанный.
Ave disse, vetiano con te, n’e bonon, — добавил я невольно к сложившейся строчке новую, также пришедшую из ниоткуда.
Эхо моего голоса пронеслось среди высоких и гладких стволов деревьев, а невидимый оркестр вновь послушно повторил за мной музыкальную фразу.
Безумие. Это было настоящим безумием. Этот странный зэнди не просто транслировал музыку в мою голову — он оркестровал мелодии, которые рождались в моём сознании! Но если эти мелодии — из моей головы, то что же за музыка звучала всё время, пока я путешествовал по острову?!! Получается, что автором всего этого оркестрового великолепия был я — тот, кого вечно обвиняли в неспособности слышать аранжировки и в глупом пристрастии к фортепиано?!!
Вдохновлённый, я бросился вперед по дороге, выводящей из леса к дому, удивительно ровным дыханием выводя:

Hai, Diego, Diego, tu me sembre ti calma,
re si ti ha m’hotel — amore di Calpidon.
Cabale te ciĝma tu nu spudeĝba,
que bedelia: «amén camor»… ponĝar…

Так я и вбежал в дом.
В гостиной не было никого. Бросив взгляд на вагнеровский рояль, я прошептал:
— Жди, я сейчас подойду и расскажу тебе, что со мной приключилось!
— Хорошо, — ответил рояль. — Только приходи поскорее. Мне тут очень одиноко: ты единственный, кто за последние сто тридцать лет открыл мою крышку…
Вовсе не удивляясь, что разговариваю с роялем, я прошел на террасу, свесившись с парапета и высматривая в саду людей. Никого не обнаружив, я вернулся в гостиную, сняв очки-зэнди. Тут же я услышал голоса, музыку и какой-то металлический лязг. Звуки доносились из проема, завешенного ракушками. Идя на эти звуки, я спустился вниз по лестнице, обнаружив в нижнем зале, где стояли спортивные тренажеры, настоящий фитнес-клуб: Регина, вся взмыленная, крутила колеса велотренажера, Крисси бежала по подвижной дорожке — скорость ее была при этом просто крейсерская! Пауль с Дэннисом поднимали тяжести на силовых тренажерах, которые и издавали тот самый металлический лязг.
У широких окон стояли орихуэлки, с которыми я вчера встретился у Пабло. Я помнил, что худенькую со жгучим взглядом звали Айо — от нее Пабло требовал Orichuela Baccio — поцеловать меня по-орихуэльски, заявив после, что теперь она моя сводная сестра. Теперь моя сводная сестра плавно размахивала большим широким веером из страусовых перьев, насаженным на длинный шест, разгоняя по помещению прохладный воздух. Тем же занималась и вторая девушка.
Aio, ole, — крикнул я своей сестре, тут же бросившись к художникам и напрочь забыв о неприятном утре, проведенном в их компании.
— Произошло чудо, — выпалил я, — этот зэнди вытаскивает из меня симфоническую музыку моего собственного сочинения и проигрывает мне мои собственные импровизации!!!
— Произошло еще одно чудо! — закричали мне в ответ, — Пабло хочет немедленно говорить с тобой! Кажется, он решил заняться твоей судьбой.
— Юнус, — проговорила Регина с торжественной улыбкой на лице, будто не было между нами недосказанности и обид, — постарайся ухватить свою Синюю птицу за хвост! Если Пабло хочет тобой заняться, считай, весь мир у тебя в руках!
— Тебя уже разыскивали повсюду, — вмешалась Крисси. — Хорошо, что Раман сказал, что встретил тебя! У него какие-то новые идеи, которые касаются непосредственно тебя, Юнус!
— У Рамана? — воскликнул я, пропустив фразу Регины о Пабло Эс-Андросе, и думая только лишь об индусе и о волшебных очках-зэнди.
— У Пабло, боже ж ты мой!
— Вы не понимаете, — не успокаивался я. — После того, как я надел зэнди, во мне рождается музыка! Вот, смотрите! С этими словами я пропел то, что у меня сложилось, пока я бежал к дому:

Morté — overe se i hai é cantor…
Ave disse: «Vetiano con te, n’e bonon !»
de ber que tensano sembro…
Te baglia no si va, o pore chi di ha se t’amo,
lamene sei — bandole sei ?

Vai de cantar endo se peré
overe te sentiamo tantare cane te sei a m’ha Dia.
Porai, ne se, que «no», de samo ŝ pecheŝ.

Hai, Diego, Diego, tu me sembre ti calma,
re si ti ha m’hotel — amore di Calpidon.
Cabale te ciĝma tu nu spudeĝba,
que bedelia: «amén camor»… ponĝar…

Hai, Diego, Diego ! E me se fermato l’chiampade
fosme en’liĝba ! Cando desse pel miá,
forme si chengo del mar —
que me ne sembreia: «Ho! Sei ballor !»…
Сhe me settano del ellghi. 

Esse fér! E vette vere que tengo á dell,
e ovesse Lira i ho vecceteĝba, hai combe da recceté,
angore chelespa, e giambro.

Hai, Diego, Diego, ovette’l que il vie…
ovette que bel strano hàvir…
Avere que tanza e ha amore tanga-Vellecó
Diego, Diego, adesso farme pro.

Это, конечно, пока тарабарский, — пояснил я, — но…
Manoŝ periosos! Come chi stara di carpa! — воскликнула вдруг Айо.
Все повернулись к ней.
Uŝtedos dos paroles de nuestra tierra! — проговорила Айо смущенно.
— О чём это она? — удивился я.
— Кажется, она говорит, что ты поешь не свою композицию, а слова из орихуэльской песни, — ухмыльнулся Пауль.
— Этого не может быть! — оскорбился я. — Я музыкант и прекрасно отдаю себе отчет, когда ворую у кого-то, а когда пишу что-то свое! Nache pranola — esta a verdad la canzona orichuela? — обратился я к Айо.
При этом Регина посмотрела на меня удивленным взглядом, да и я сам весьма удивился, ибо не готовил этой фразы — она произнеслась сама, совершенно спонтанно.
Di lingua orichuela, — засмеялась Айо, — todos dejan dos paroles d’amoroŝ para la canzona bajer de la strana! Che bella poesia! Ascoltava la nada!
— Что она говорит? — поинтересовался Пауль. Лицо его было напряжено, будто в этот момент решалась судьба всего мира.
Все в таком же напряжении повернулись ко мне.
— Она говорит, что стихи эти написаны на орихуэльском диалекте. Что эти слова часто произносят, когда признаются друг другу в любви, но эту песню она слышит впервые, — проговорил я, с удивлением открывая для себя самого, что начинаю понимать орихуэльский язык.
— Подействовало! — выдохнули разом Пауль, Крисси и Регина.
— Что подействовало? — напрягся я.
— Пабло говорил, что зэнди освобождает в человеке скрытые резервы, но до сих пор эта штука придавала нам лишь физические силы, погружая в медитацию… Никто из нас пока не заговорил на непонятном ему самому языке и песен не писал, — сказала Регина.
— И что же теперь? — не понял я.
— Теперь немедленно иди к Пабло и расскажи ему заодно о том, что с тобой произошло! Он так ждал момента, когда зэнди превратит кого-то из нас в клира!
— А это что еще такое — вклира?
— В! Клира! Клир! Тебе теперь должно быть это ясно и без перевода: Claro — это же светлый! Что же тут непонятного!
— Зэнди прочистил мне мозги?
— Зэнди прочистил твоё эго! — торжественно воскликнул Пауль.
Я улыбнулся:
— Тогда пойду быстро помою под душем уши и нос, а затем побегу к Пабло, пока не растерялись все мои дарования!
Никто не обрадовался мой неудачной шутке, а Регина с серьёзным лицом предложила:
— Подожду тебя в гостиной, а потом провожу в кабинет. Только не задерживайся, Пабло не любит ждать!

***

Очутившись в какао-свите, я скинул с себя одежду и направился в ванную комнату, встав под холодную струю воды. Но под душем не стоялось: нетерпение давило на нервы. Выскочив из-под душа, я прошел в кухню, заглянув в холодильник. Огромное плоское блюдо, наполненное крабами, стояло там, а также несколько мисок с салатами. Одну из мисок вместо крышки накрывала записка, сложенная вчетверо. Развернув записку, я прочитал:

Как вам сегодняшнее шоу с нацистской формой и автоматом у виска? Поверьте мне, это ещё цветочки. Эти люди ещё не на такое способны. Эти люди весьма опасны, Дьюи, так что подумайте над нашим с вами разговором и не теряйте времени. Сматывайтесь отсюда, пока не поздно!

На этот раз записка была написана нервным, торопливым почерком. Ясно было, что несмотря на мою помощь в собирании роз, Магда не оставила надежды спровадить меня прочь с острова моей мечты.
Прихватив с собой миску с салатом, я подошел к рабочему столу, вытащил из сумки, лежавшей обок, блокнот для записей, вырвал из него листок и накарябал на нём ответ:

Магда, мне кажется, Вы переоценили свои силы, вступив со мной в борьбу. У меня накопилось достаточно наблюдений и выводов, способных стать для Вас роковыми. Не стойте у меня на пути. Если Вы разозлите меня, билет на континент в серую обыденную жизнь обеспечен не мне, а Вам!
Пока еще Ваш друг, Дьюи.

Развеселившись от своей неожиданной для самого себя дерзости и находчивости, я сложил записку вчетверо, засунул ее «цветком» прямо в нетронутый мною салат, и отодвинул миску к стене.
«Крак» — что-то с треском ударилось об пол…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление