★ УДАЧА И ДЕНЬГИ

(Книга вторая, глава 29)

На этот раз Регина послушно сидела на диване в гостиной, как и обещала. Мы поднялись по лестнице на внутренний балкон, а затем повернули — но не налево, к коридору, ведущему в жилой корпус, а направо. Здесь оказалась небольшая арка, которой прежде я не замечал.
— Я думал, Пабло живет во флигеле!
— Там живёт худòжник Пабло Эс-Андрос. Но помимо искусства Пабло приходится решать другие задачи. И решает он их в своем офисе, — объяснила Регина. — Ну, сам понимаешь, бумаги всякие, компьютер, деловые звонки… Тебе уже, наверное, ясно стало… Южная бухта, да и сюрпризы с переодеваниями, это скорее было для тебя устроено…
— С переодеваниями? — я вздрогнул, сняв зэнди-очки, которые надел, идя по коридору. Неприятные воспоминания о нацистской форме и фонаре вновь всплыли на поверхность сознания, омрачив всё вокруг.
— Ну, конечно, с переодеваниями! — подтвердила Регина. — Мы же переодевались в сказочные персонажи, забыл? — и она лукаво мне подмигнула.
— Успокойся, — я обнял ее, и неприятный образ исчез. Но слово «переодевание» всё равно ассоциировалось не со сказкой, а с нацистской формой. — Я прекрасно понимаю, что вы хотели всё сделать как лучше, — заключил я.
— Мы, если честно сказать, работаем каждый день, как звери, — прошептала Регина, прижимаясь ко мне.
— Я уже давно вышел из возраста любителей Эм-Ти-Ви и сам прекрасно понимаю, что такое работа.
— Пабло настоящий бизнесмен, — не унималась Регина, будто пытаясь в чём-то меня убедить. — И потом, он истинный меценат. Не из тех, кто даёт деньги в расчете на скорую прибыль, а тот, кто искренне поддерживает и помогает. Знал бы ты, сколько он выложил за ту форму!
— За какую форму? — вздрогнул я, вновь вспомнив сегодняшнее утро.
— На обучение и экипировку пожарной команды на Орихуэле! У них даже есть свой вертолёт! А обустройство аэропорта, покупка систем навигации, дороги…
— Ты сущий ребенок. В глубине души ты — чистый и светлый ребенок! — заметил я, успокаиваясь.
Мы подошли к двери.
— Приятных переговоров. Настройся на деловую волну, — напутствовала меня Регина. — Мне кажется, сегодня решится твоя судьба.
Сказав это, она повернулась и исчезла в полутемном коридоре.

***

За витражной дверью, ведущей в кабинет бизнесмена Пабло Эс-Андроса, господствовала вовсе не деловая атмосфера. Высокий столик с патефоном был установлен теперь здесь, а из разрисованного раструба неслась всё та же знакомая мелодия:

Как сердце плачет,
Как сердце стонет,
К тебе, о, друг мой,
Оно рвется в тоске! — пела низким утробным голосом Цара Леандер.

Широкое окно, завешенное приспущенными жалюзи, впускало в помещение рассеянный свет, словно снаружи было раннее утро, и белел молочным маревом утренний туман. Предметы здесь не отбрасывали теней и казались призрачно-нереальными.
Сам художник сидел за огромным столом, удалённым от окна, водрузив на нос простенькие, совсем не симпатичные роговые очки, и всматриваясь в светящийся экран монитора. Заметив меня, нерешительно стоявшего в проеме приоткрытой двери, он снял очки, положив их на планшетку стола. Мельком я бросил взгляд на их дужки. Нет, дужки не имели утолщений. Это были простые очки — не зэнди, как мне в какой-то момент показалось.
Пабло тем временем поднялся мне навстречу, раскрыв объятия:
— Ну, как поживает наш городской нервотик?
— Невротик, — нерешительно подсказал я.
— Нет, именно нервотик, — упрямо поправил меня Пабло.
Подойдя к высокому столику, он снял тяжелую иглу граммофона с пластинки. В просторном кабинете воцарилась тишина.
— Невротик — это человек, больной неврозом. Нервотик же — это просто нервный человек, — объяснил Пабло в этой тишине, продолжив:
— Правда, внимательно вглядываясь в тебя, я замечаю, что следов нервности на твоем лице становится всё меньше и меньше. Угадал? — Он пытливо заглянул мне в глаза, улыбаясь беспечной улыбкой ребенка.
— Вы так говорите, будто я попал сюда на излечение, — заметил я, поздно поняв, что вновь меня тянет говорить бестактности. Нет, скорее, это было нечто другое. Мне вдруг показалось, что я разговариваю с Пабло не как с великим художником, а как с человеком, которого уже давно знаю, отчего частица бессловесного уважения и трепета пропала. Ещё в такой манере часто общаются с людьми, с которыми у вас зачастую бывали конфликты. Но у меня не было конфликтов с Пабло Эс-Андросом!
Но имелось еще одно, более реальное объяснение… Удивительным образом после разговора с Раманом я почувствовал себя свободным. Я понял, что имею право общаться с великим художником как с равным — ведь именно так поступают несломленные, правда?..
Но всё же, я поспешил исправить неловкость:
— Простите. Просто здесь на острове всё так необычно… Я пытаюсь адаптироваться, что ли…
Пабло заметил зэнди у меня в руках.
— Неплохая игрушка, правда?.. Бьюсь об заклад: то, что ты услышал в своей голове, требует серьезной адаптации!
— Это была музыка, рожденная моим собственным сознанием?
— Это была музыка, подсказанная твоему сознанию тем волшебным миром, в котором ты находишься! Знаешь ли ты, что всё в этом мире звучит, не переставая? Я имею в виду не шум океанских волн, не крики чаек или шелест листьев в лесу, а те звуки, которые не уловимы простым слухом. Солнце не только светит над нами, но еще и поёт нежными скрипками; а Океан зовет!
Я вздрогнул, а Пабло продолжал:
— Океан зовет, не переставая, протяжными трубами органа!
— Солнце и океан звучат? — по-глупому прервал я Художника.
— Представь, что да! Наше дневное светило издает звуки подобно музыкальному инструменту. Мириады протуберанцев с различной частотой и амплитудой распространяются на его поверхности, создавая систему устойчивых волн. По своим акустическим свойствам они схожи с теми волнами, которые возникают в трубах органа и скрипках. Совсем недавно, всего каких-то полтора столетия назад, люди умели слышать эти звуки… внутренним слухом, разумеется. Иначе, откуда в восемнадцатом столетии на свет пришло столько великих музыкантов!.. Вагнер, почти осязавший музыкальное полотно; Бах, словно великий математик, управлявший полифонией и гармонией; Шопен, король мелодий, после которого уже никто не может написать ничего нового… все нынешние — уже ничто по сравнению с ними. Все нынешние черпают вдохновение у мастеров того времени — не только у музыкантов — у всех художников золотого Века. А знаешь, что означает черпать вдохновение у других художников? Это значит питаться с чужого стола. Жрать объедки, попросту говоря. А что, думаешь, талант в Человеке исчез? Как бы не так! Талантливых людей вокруг — хоть пруд пруди, да только заткнули им уши и отобрали все другие органы восприятия!
— Отобрали? — не понял я.
— Отобрали возможность общаться с Космосом, — многозначительно проговорил Пабло, при этом почему-то ткнув пальцем не вверх, к небу, а вниз, в каменный пол кабинета.
— Исток трагедии прост, как это всегда бывает, — продолжил он, тяжело дыша от прилива эмоций и вдохновения. — Никаких заговоров, никакого увядания цивилизации. Причина в том, что мы опутали Землю несметным количеством проводов, лучей и излучений. Вот они-то и создают экран, не позволяющий больше слышать гармонию Космоса. Нелепо, правда?..
Я молчал, пораженный такой детской на вид теорией, объясняющей при этом причину духовной бедности современного человека.
— Но здесь, на этом острове, как вы уже догадались, мой дражайший друг, нет никаких излучений! — воскликнул Художник и продолжал:
— Бьюсь об заклад, что когда ты впервые надел эти волшебные очки, то подумал, что обитатели острова намереваются отравить тебя какой-то отравой, меняющей сознание…
На этот раз я нервно дёрнулся, потому что именно так и подумал, и намного раньше, ещё до того, как надел зэнди. Когда я потерял над собой контроль после праздничного вечера, то сразу вспомнил о «Зове океана», и подумал: «Меня облучают!»
— Но тебя никто и не думал облучать, — воскликнул Пабло, словно читая мои мысли. — С тобой произошло как раз таки обратное: покинув континент с его сетью, экранирующей всё живое, идущее из Космоса, ты испытал здесь перерождение. А любое перерождение, как ты, наверное, знаешь, очень болезненно!
— Но всё по-настоящему удивительное началось у меня именно от волнового излучения, — проговорил я.
— Какого такого излучения? — Пабло напрягся, взглянув на меня с подобием ужаса.
— Зэнди… они же излучают что-то, как объяснил мне Раман…
— Зэнди ничегошеньки не излучают, — засмеялся Пабло с видимым облегчением. — Они просто-напросто усиливают музыку сфер, которая льется здесь, словно из рога изобилия. Но, помимо этого, зэнди улавливает и твоё эмоциональное состояние, и твой внутренний биоритм. Полученные зашифрованные в цифру данные отсылаются на общий компьютер; компьютер усиливает сигнал и обрабатывает его, устраняя диссонансы и возможную аритмию. Таким образом, окружающая природа корректирует твоё эмоциональное состояние, вдохновение, тонус… с помощью компьютера, разумеется! Что поделать! Компьютер — необходимая мера на сегодняшний момент: слишком уж оглохли мы за последние двести лет!
— Постойте, но если компьютер корректирует вдохновение, тонус и эмоциональное состояние, то это уже не будет «музыка сфер», потому что за компьютером сидит человек, и именно он решает, где диссонанс, а где — нет. Раман мне так и сказал, что может наблюдать за эмоциональным состоянием каждого, кто имеет такой зэнди…
Ничего не ответив, Пабло подошел к монитору, надел на нос свои смешные очки в розовой оправе и, подвигав мышкой, продекламировал:
— Для всех это был хлам, а для меня за этими предметами скрывался целый мир, который при желании можно было расшифровать, оживить в своей фантазии, сделать еще более достоверным, нежели тот, в котором жили обладатели всех этих вещей.
Оторвавшись от экрана и взглянув на меня поверх очков, Художник проговорил с улыбкой:
— Это и есть твоя болезнь, мой нервный мальчик: докапываться до первопричин. Определять авторство. Что бы ни произошло, мозг твой тут как тут: «а каковы причины?!!». С одной стороны, это неплохо. Знаешь, что сказал великий Дарвин в одной из своих неопубликованных работ? Единственное, что отличает человека от животного — это способность делать умозаключения! Но, друг мой, а если явление возникло само собой, без посторонней помощи?.. В этом случае задача определения авторства ох, как нелегка! Можно и голову сломать… или нарушить душевное равновесие!
Меня качнуло при этих словах. Нечто подобное произнес тот сиплый голос сегодня утром в гостиной: нелегкое дело — определять авторство. Первая твоя ошибка, и мы стреляем в правую ногу
— К тому же, видеть мелочи, означает забыть о главном, — предупредил Пабло, вновь обратившись к экрану и выразительно продекламировав:
— Я всегда любил восстанавливать события и атмосферу из мелочей, часто ускользающих от нашего внимания…
Шагнув к столу, я увидел, что на экране монитора открыт текст моего романа в переводе на немецкий…
— Я не могу! — вдруг выкрикнул я, перебивая Художника, который зачитывал цитату из моей книги, предвкушая казуистическую расправу над моей мыслью. — Я не знаю, что со мной происходит! Только что я летел как на крыльях, и музыка звучала в моей голове; я любил всех и вся: и этот остров, и Рамана, и вас, и даже Крисси! Но — одно неосторожное слово, брошенное кем-то, и всё тут же рушится…
— Разумеется, рушится, — невозмутимо проговорил Пабло.
Оторвавшись от текста, он внимательно посмотрел на меня поверх экрана, а затем заговорил спокойным, умиротворяющим голосом:
— Принято считать, что на нашу судьбу и на состояние нашего тела и души влияют вполне конкретные вещи: людское окружение, созданные со вкусом предметы обихода, книги, фильмы, природа. И мы изо всех сил заполняем свою жизнь приятными, умными людьми, красивыми вещами, романтическими поездками в экзотические страны…
На секунду Пабло умолк, а затем, хлопнув ладонью по планшетке стола так, что я подскочил от неожиданности, возмущенно воскликнул:
— Чорт возьми, ведь денег же тратим уйму на всю эту хренову чушь! Книжки по развитию читаем, разумные решения стараемся принимать, согласуясь с американскими всеопытными гуру! А гуру, эти проходимцы с большой дороги, учат нас, как закрыть все бреши, выставив на воротах надёжную охрану!
Я в удивлении смотрел на Пабло, не понимая, к чему он клонит и про какие такие ворота рассуждает.
— А между тем, — продолжал тот, успокоившись и вновь перейдя на тихий ровный тон, — враг проникает в нас не через широкие двери, а в лазейки, называемые «подсознательное». И знаете, что это за враг такой?.. Это то, что на самом деле влияет на нашу судьбу, на душу и тело. То, от чего мы ежечасно с презрением отворачиваемся, считая раздражающим и недостойным внимания.
« Вспомните, что твердят нам американские маркетологи: «Плюньте на несущественное, займитесь чем-то важным! Раздражает вой сирены скорой помощи?.. Научитесь его не замечать. Что-то обидное сказали коллеги по работе?.. Отмахнитесь и идите дальше!». Мы внимаем этим россказням, продолжаем покупать красивые вещи, отдыхаем в колоритных странах, а мерзость, не осознанная нами, накапливается, пожирая нас изнутри. Вот почему, где бы мы ни были и какими бы красивыми вещами себя не окружали, к вечеру мы сваливаемся в постель как убитые!
Я молчал, стоя перед Художником, словно нашкодивший школьник и понимая, что он прав. Сколько раз в моей жизни, устав от собственного невыносимого характера, я пытался начать новый день с чистого листа: делать всё правильно, любить людей, быть милым и добрым… И всё равно, к вечеру я чувствовал себя препогано — так, словно целый день убивал старушек и добавлял соседу в суп хлорку.
— Вы видели, чтобы кто-то из моих учеников изнемогал в гостиной, сломленный к вечеру усталостью? — воскликнул Пабло, обращаясь ко мне.
— Нет, — помотал головой я, вспомнив, правда, истерику Регины на дне рождения острова и шприц с успокаивающим в руке Пауля.
— Но почему же большинство людей, даже те, кто окружили себя всем самым приятным и дорогостоящим, падают к вечеру, словно убитые?
— Может быть, тому виной работа? — предположил я. — Здесь, на острове, у ваших учеников нет никакой тяжелой работы, физической нагрузки, стресса… А у людей на континенте… с его нормированным рабочим днём… Вот и обрушивается человек к вечеру.
— Нет, мой просвещенный друг! — воскликнул Пабло, вновь хлопнув по столу ладонью. — Их тело рушится в коллапсе не от стресса, а раздавленное вирусом из всего того, что они засунули в течение дня в своё подсознание! И сон в наши дни стал не предвидением чего-то великого, как случалось с нашими предками, а тщетной попыткой упорядочить это вышедшее из-под контроля подсознательное. Вот почему просыпаясь, мы не помним ничего из наших больных, горячечных сновидений. Думаете, древние забывали свои сны, только лишь спустив ноги с раскладушки? Отнюдь! Власть подсознательного — болезнь лишь нашего больного века!
Воззрившись на меня поверх своих простеньких очков, Пабло оперся на планшетку стола и обратился ко мне на этот раз доверительно, подняв уровень доверия обращением на «ты»:
— Ты сказал, что стоит тебе услышать неосторожное слово, брошенное кем-то, и всё тут же рушится?..
Я кивнул.
— А кто произносит это «неосторожное слово»? — продолжал Пабло. — Враги? Как же! Все «неосторожные слова» говорят тебе твои друзья. Те самые, которых ты записал в «лишнее, раздражающее, подозрительное»…
Пабло поднялся из-за стола и подошел к окну, отодвинув в сторону одну из широких, очень плотно пригнанных друг к другу полосок жалюзи. В помещение ворвался яркий солнечный свет, а в образовавшуюся щёлку я увидел кромку океана и пару жемчужных облачков на горизонте. Будто в подтверждение слов о моем состоянии, в голове завертелись совершенно противоположные мысли: «Мой боже, — подумал я, — что я делаю в этом кабинете?!! Как я трачу считаные часы, отпущенные мне на то, чтобы наслаждаться океаном, бесконечным пространством, свободой?!!». И тут же — тот самый яд, то самое подозрение, о котором только что говорил Художник: «Он умышленно приоткрыл эти жалюзи. Сейчас он будет распевать о том, как прекрасен этот остров. Не имею представления, как они это делают, но они обрабатывают меня!»
— Знаешь, почему я процитировал твою книгу? — поинтересовался Пабло, становясь со мной всё более добрым и нежным.
Я в напряжении молчал.
— Мне показалось болезненным твоё стремление расшифровывать этот мир, анализировать и подвергать сомнениям каждый очевидный факт вместо того, чтобы просто радоваться жизни. Будь со мной честным, ты же всё это время подозреваешь, что мы тебя каким-то образом, с непонятной целью обрабатываем!
Я вновь дёрнулся в нервной конвульсии: именно так оно и было! И от Пабло не укрылась эта моя реакция на его слова.
— Не надо быть экстрасенсом, чтобы понять, что я проинтуичил тебя! — Он довольно потер руки. — Но ты, разумеется, не веришь в такую вещь, как простая интуиция. Ты уже сочинил теорию о том, что Раман изобрел машину по отгадыванию мыслей!
Это было ужасно, но я действительно готов был начать думать в этом направлении.
— А всё объясняется просто, — продолжал Пабло. — Нужно-то всего немного: чуточку внимания к людям, с которыми ты находишься рядом. Добровольное осознание их ощущений, стремлений, мотивов, поступков… Как я угадал твои мысли? Да очень просто: я подключен к тебе безо всяких компьютеров; ты мне интересен, и поэтому я наблюдаю за тобой, только и всего. Я осознаю тебя! Ты для меня не что-то подсознательное, спрятанное прочь как раздражитель, а нечто прекрасное, что живёт рядом!!! Ты же смотришь на нас как на раздражающий фактор… относишься ко всем нам предвзято, я бы даже сказал, неуважительно.
Я молчал, понимая, что Пабло прав. Более того: все свои проблемы, всё свое напряжение я принес сюда — к тем, кто искренне пригласил меня в свой дом. В то же время из памяти не выходили слова Магды: «Эти люди обладают огромной силой убеждения»… и шёпот в подвале: «Если устроит, значит, он ему действительно нужен»… «Я предупрежу его». «Не трать зря сил — только навлечешь на себя беду». Может быть, она была не так уж и не права?..
— У меня есть причины предвзято относиться ко всему, что здесь происходит, — решился я наконец. — Мне рассказали, что первое моё появление на этом острове было обставлено как шутовской фарс, идиотский спектакль в стиле братьев Гримм, с переодеваниями в соответствующие шмотки; и что я довольно неадекватно отреагировал на сие действо. Тогда Раман использовал какой-то гипноз, после чего меня погрузили в сон, вновь отнесли в самолет и разбудили, сделав вид, что я только-только прилетел.
Будучи уверенным, что этим заявлением я положил Пабло на обе лопатки, я почти великодушным тоном проговорил:
— Можете ничего не отвечать, вы знаете, что это правда.
— Я скажу тебе больше, — заговорил Пабло почему-то радостно и вдохновенно, — к этому идиотскому спектаклю мы все долго готовились, обсуждали сценарий, радовались, когда достали подходящие костюмы. Если тебе интересно, то шмотки, как ты выразился, изготовил специально по этому случаю сам Ян Пауль Гайль-Тир*. (*Пабло намеренно перекорёживает имя модельера Жана Поля Готье, играя с тем, что французское написание этого имени, будучи прочитанным буква в букву по-немецки, образует нелепое сочетание: «Ян-Пауль-Сексуально-озабоченный-зверь».) А что касается меня, то в кратчайшие сроки я даже выучил наизусть одну из песен Цары Леандер!
— Вы хотите пробудить во мне чувство вины? — догадался я. — В таком случае, я скажу вам еще кое-что. Я случайно присутствовал при вашем разговоре с Раманом позапрошлой ночью на лестнице. Помните, вы приказали ему найти меня во что бы то ни стало, пока я не впал в панику и не натворил, как вы выразились, делов? Так вот, мне до сих пор интересно, что вы имели в виду. Или что означала фразочка о том, что моё пение на белибердянском языке будет исследоваться на предмет потока мысли. Вы обвиняете меня в том, что я способен анализировать и логически мыслить. Возможно, это мой минус. Но благодаря этой способности я уже давно понял, что вам не нужны были мои песни! Вы программировали меня перед моим выступлением! Впрочем, и не было никакого выступления, как и праздника. Вам просто был нужен поток моих мыслей, пока еще не знаю, зачем! В любом случае, я был для вас подопытным кроликом. А теперь вы мне твердите про внимание и любовь к людям!
— Где ты скитался, кстати, в ту ночь? — неожиданно, вместо оправданий проговорил Пабло, сверкнув на меня хитрым взором.
— Уснул на внутреннем балконе в «космическом» кресле! — не моргнув глазом, ответил я уже давно припасенной фразой.
— И как тебе спалось под шум океана?
Я смутился:
— А какое это имеет отношение…
— Я родился в Ливиралии, посреди Мирового океана, недалеко от Гипоталамуса, там, где знаменитая Белая Бухта, — прозвучало мне в ответ.
Не глядя на экран, Пабло Эс-Андрос цитировал строки из моей книги:
— «Мы жили на самом берегу океана, в местечке Ирисл. Ирисл в переводе с ливиралийского означает Серый Бугор. Так оно и было: песок, серый, будто выжженный солнцем, и океан. Больше ничего…». Узнаваемо, правда?
— Может быть, — проговорил я, смущенный еще больше. — Хотя, здесь у вас я мало что сумел увидеть…
Пабло оторвался от монитора, повернувшись ко мне.
— Очень правдоподобно написано, смею тебя уверить. Тебя самого не интересует сейчас, откуда ты всё это знал?
И не дожидаясь моего ответа, он продолжил, обратившись на этот раз к экрану:
— После очередного шторма океан выбрасывал на берег множество всяких предметов: от мячиков, с которыми играют собаки, и одноразовых зажигалок до портмоне и курительных капитанских трубок. Для всех это был хлам, а для меня за этими предметами скрывался целый мир, который при желании можно было «расшифровать», оживить в своей фантазии, сделать еще более достоверным, нежели тот, в котором жили обладатели всех этих вещей.
Закончив цитировать отрывок из моей книги, Пабло вновь повернулся ко мне, заметив:
— Можно подумать, что ты описывал наш остров.
— Клянусь, это было написано задолго до того, как…
— Я понимаю, — перебил меня Пабло, — и цитирую этот отрывок вовсе не затем, чтобы поинтересоваться, каким образом ты проинтуичил мой остров. Более того, если тебе самому не понятно, я могу объяснить. Но сперва отбросим все эти прозрачные намёки на Гипоталамус и прочие части человеческого мозга, упоминание коих в данном контексте является проявлением твоей слабости и жалкой попыткой оправдаться перед людьми, недостойными оправданий. Всё это мишура. Но вот твой рассказ о самóм острове — не что иное, как очень четкая внутренняя модель твоего собственного существования. Иными словами, в атмосфере фрустрации и полного недовольства своим настоящим положением ты абсолютно спонтанно, на высшем уровне сознания создал картину жизни, которая могла бы тебя удовлетворить!
— Вы хотите сказать, что остров Ливиралия — это моя мечта, сон, какой бы я хотел видеть в реальности? — проговорил я удрученный тем, что как бы я ни старался, наш разговор всё равно протекает по правилам Пабло Эс-Андроса.
— Именно это я хочу сказать, — обрадовался тот моей понятливости. — Ну, с гипоталамусом всё ясно, — продолжал он, — а можете вы мне ответить, молодой человек, откуда вы взяли «Ливиралию», «Ирисл»?..
— Ирисл — это обыкновенная надпись на контейнере в порту Гамбурга, — признался я. — Мне понравилось само слово и цвет контейнера — изумрудный с оранжевым шрифтом названия; поверху же — четыре полоски неизвестного мне флага: зеленая, синяя, красная и белая. Словно цветовой символ: листва деревьев, бездонное небо, огонь и лед.
— А Ливиралия?
— Вы же знаете, это из моего детства, — пожал плечами я. — В русском языке это слово имеет общий корень с понятием слишком усердно фантазировать; по-русски это звучит как одно слово — «zavirat’». Впрочем, Ливиралия могла родиться от латинского «liberum», но в этом я сомневаюсь: в пять лет у меня еще было плоховато с латынью.
— Я навёл справки по этому вопросу, — проговорил Пабло тоном ребенка, играющего в бизнесмена. (Я нисколько не удивился тому, что он это сделал — залез в Интернет и принялся разыскивать Ливиралию.) — Такой страны и такого названия нет. Знаешь, почему мне было важно это узнать?
Я пожал плечами, Пабло же провозгласил торжественным голосом:
— Потому что теперь за вами права авторства, молодой человек! Это очень важный аспект для тех, кто пытается добиться успеха: иметь как можно больше запатентованных ноу-хау, которые принадлежат лишь вам одному. В этом случае вас будет легче продавать, простите за такое грубое выражение.
Только тут я вспомнил слова Крисси о том, зачем меня хотел видеть Пабло Эс-Андрос. «У него какие-то деловые идеи, которые касаются непосредственно тебя, Юнус!», — сказала та.
Повернувшись к компьютеру, Пабло тем временем сверился с какими-то данными на экране, а затем вновь повернулся ко мне:
— Это правда, что роман про Россию насчитывает более тысячи трехсот книжных страниц?
— Правда, — ответил я.
— И как же тебе удалось написать столько? — удивился художник.
— Это не так уж и сложно, — буркнул я. — Нужно каждое утро садиться за компьютер и писать по десять страниц в день.
— Но в этом и состоит проблема, — заметил Пабло. — Не каждому удается писать каждый день, да еще по десять страниц!
— Отнюдь, — засмеялся я. — По моим подсчетам каждый второй взрослый человек в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет пишет в день не меньше; мысли же, излагаемые пишущими, вполне достойны иного философа. Только я пишу в Майкрософт Ворд, а философы — в соцсéти, в «ай-си-кью», строчат эмейлы…
— Тысяча триста страниц… это будет около полумиллиона слов, не так ли? — поинтересовался Пабло, тут же сам себе ответив: — Если так, то ты побил рекорд самого Рона Хаббарда!
— Рона Хаббарда? — переспросил я.
О Роне Хаббарде во Франции знал каждый — по огромному скандалу, разразившемуся год назад в связи с открытием в главных городах Европы центров Саентологии. В Париже люди протестовали против этого акта, а по телевидению рассказывали всякие ужасы о сектах, попасть в которые было легко (саентологи встречали с распростертыми объятиями всех несчастных, недовольных жизнью, отвергнутых и обделенных), а выйти — практически невозможно. Имя Рона Хаббарда неизменно присутствовало в телевизионных материалах — душераздирающих рассказах о матерях, бросающих своих детей, и детях, уходящих из дома.
Теперь же, когда Пабло произнес это имя, да еще с какой-то трепетной интонацией, мне показалось, что я ослышался.
— Рона Хаббарда?!!
— Его, сердечного! — кивнул Пабло. — Ученого, выдвинувшего теорию негативного воздействия на человека спрятанных в подсознание моментов, и писателя, создавшего самый большой роман в мире!
— Это вы говорите с юмором? — удивился я.
— Это я говорю серьезно. Вполне возможно, ты побил рекорд, не побитый с тысяча девятьсот восемьдесят второго года! Подожди, — проговорил он, пулей выскочив вон из кабинета и оставив меня в полной растерянности.
Оставшись один, я подошел к столику с граммофоном. Пластинка Цары Леандер притягивала меня как магнитом. Взяв в руки чёрный диск, я перевернул его, чтобы посмотреть, какая песня записана на обратной стороне. Диск оказался непривычно тяжелым, а обратная сторона была гладкой, словно зеркало: ни звуковых бороздок, ни наклейки — просто гладкая поверхность, и всё.
Услышав за дверью шаги, я поспешно водрузил странную пластинку на место и отошел к столу.
— Вот, — проговорил Пабло, возвращаясь в кабинет совсем в ином образе. Теперь передо мной стоял тот самый гений-ребёнок, которого я впервые встретил в павильоне, возле картины с плененной Крисси.
— Изволь полюбоваться! Самый большой в мире роман! — Пабло протянул мне огромный толстенный «кирпич», на обложке которого был изображен неандерталец с прилизанной прической, вместо каменного топора вооруженный чем-то наподобие революционного маузера.
«L. RON HUBBARD» — красовалось строгими белыми буквами на верхней вставке, а ниже, красным тревожным шрифтом было начертано: «BATTLEFIELD EARTH», Поле Боя — Земля.
— Ну как объемчик? — поинтересовался Художник, любовно проведя ладонью по широкому корешку книги.
— Вы делаете большую ошибку, рассказывая мне о своем пристрастии к Хаббарду, — честно предупредил я.
— Ты не любишь толстенные романы? — удивился Пабло.
— Я ничего хорошего о нём не слышал, — ответил я.
— А ты читал его книги?
Мне пришлось признаться, что не читал.
— Тогда не рассуждай о том, чего не знаешь, а вначале почитай. По-английски умеешь?..
— Да.
— Тогда дарю, — и Пабло протянул мне кирпич. — За это подаришь мне свой фолиант. Очень надеюсь, что он будет не тоньше хаббардовского.
— У меня в двух томах, — предупредил я.
Пабло замер на мгновение, а затем, капризным жестом забрав у меня Хаббарда, опустился в кресло перед компьютером, жутко опечаленный.
— Тогда ты проиграл, — проговорил он еле слышно, затем поднялся, нависнув над столом, и воскликнул: — Ну как ты мог!!! Как ты мог сделать из единого романа два тома?!! Это же такая реклама — побить самого Хаббарда! Нет, — Пабло вновь без сил рухнул в кресло, — не могу. Не могу спокойно смотреть на тех, кто не умеет выгодно преподнести свой талант! Ты что, думаешь, что им интересны твои умные мыслишки? Ошибаешься! Умничать отправляйся в свой Фейсбук! Здесь же искусство, а искусство — это блеск, скандал, бесконечные сплетни и недоумение!
Как видно, Художник разозлился не на шутку. Выскочив из-за своего огромного стола, он беспокойно заходил по комнате, размахивая руками и негодующе выкрикивая:
— Неужели ты думаешь, что им так интересны были мои картины?!! Чёрта с два, выкуси! Их задело, что Хуберт купил мой холст за три миллиона!
— За шестнадцать, — поправил я.
— Вот видишь, — взвыл Пабло, — и ты тоже первым делом этим поинтересовался! Ты видел картину-то?
Мне пришлось ответить, что не видел.
— А искал, чтобы увидеть?
— Нет, — признался я.
— Вот так-то! — победным голосом возвестил Художник. — Чтобы насладиться моим творчеством заочно, тебе было достаточно этой веселой мишуры: «Куда мы едем? На какой-то остров к какому-то придурку?.. А кто он, собственно, такой? Нужно посмотреть в Интернете. Смотрите-ка! Про него пишут, что папаша Римский зарыдал, глядя на его веселые картинки! И продаются они по миллиону за квадратный метр! Тогда — порядок. Тогда еду на остров. Ха-ароший дядечка, как видно, приглашает меня в свои гости! Настоящий художник!»
Я молчал, потому что, при всей своей нарочитой игре в детскую наивность, Пабло был вновь абсолютно — трагически прав. Я и в самом деле успокоился только лишь тогда, когда прочитал, что миллионер Эл Хуберт раскошелился на картину Пабло Эс-Андроса.
«Интересно, — подумал я, — прочитай я в ГУГЛе о том, что Пабло Эс-Андрос пишет прекрасные глубокие работы, увы, не оценённые по достоинству современниками, полетел бы я к нему в гости на какой-то там необитаемый остров?» — «Нет, — ответил я сам себе, — не полетел бы».
Так что всё верно. Без мишуры, без скандалов и блеска я могу отправляться писать свои ежедневные десять страниц текста в фейсбук.
Пабло тем временем принялся крутиться на стуле перед экраном компьютера, веселясь как ребенок, в отсутствии родителей залезший в интернет…
— Наберём «Эс-Андрос», — предложил он. — Смотри, смотри! — позвал он меня к экрану, зачитав вслух странный текст: — Группа с телевидения «Про-Зибэн», пытавшаяся проникнуть на остров Пабло де Эс-Андроса, была обстреляна самонаводящимися пушками, выпускающими сто тридцать тухлых яиц в секунду. Обстрел длился пять минут, до тех пор, пока лодка с журналистами не удалилась на безопасное расстояние!
— Круто, — восхищенно произнес я.
— Видишь, они произвели меня в графья! — Пабло горделиво выпятил брюшко. — Теперь они говорят «дэ» Эс-Андрос. Полезно иметь дело с Про-Зибэн*! (*Частный телеканал в Германии)
— А это вправду было, обстреливание тухлыми яйцами? — поинтересовался я.
— Конечно же, вправду, — по-детски надулся Пабло, с наслаждением повторяя за мной неправильно произнесенное слово, — это была новая система, разработанная Раманом и управляемая с помощью следящих сенсоров, установленных на берегу. Любой объект, приближающийся к острову, фиксируется чувствительной аппаратурой. Цель отслеживается, и на нее наводятся пневматические пушки. В случае же, если противник находится вне зоны досягаемости пушек, приходится вылетать лично.
— В каком смысле? — не понял я, вспомнив о том, что рассказывал мне Раман. Тогда я решил, что индус смеется надо мной, придумывая о Художнике всякие небылицы. — В смысле, вы в самом деле садитесь в самолет?!!
— В самом прямом: садишься в самолет и летишь. В этом случае метать яйца приходится вручную.
Пытаясь сдержать смех, я по-идиотски хрюкнул.
— И можешь не хрюкать, — проговорил Пабло. — Если хочешь знать, это целая наука: метать тухлые яйца в противника.
— И что, действует такой метод?
— Разумеется! Ну, а когда противник не сдается, активируется особый лазерный луч, довольно чувствительный для человека.
Я поежился.
— Да, да, — уверил меня Пабло с гордым видом, — ожог третьей степени гарантирован! К сожалению, деятели с Про-Зибэн не испытали на себе этой штуки. Им хватило яиц.
При этих словах на лице Пабло Эс-Андроса появилось странное мечтательное выражение, и мне показалось, что в фантазии Художника в этот момент созрела картина: «Архимед-дэ-эс-Андрос сжигает триеру врага светом Солнца».
— Хорошо, — выдохнул Пабло, — теперь посмотрим, какими скандалами кроме тракторов, столиков и стуликов блещешь ты.
Застучав по клавишам, он набрал мою фамилию. На экране выскочила опухшая фиолетовая физиономия какого-то странного небритого типа.
— Что это? — в ужасе проговорил Пабло Эс-Андрос.
— Не знаю, — пожал плечами я, с удивлением вглядываясь в свою фамилию, которой была подписана фотография. — Пилорамов… Алексей, — прочитал я, обрадовавшись: — Это не я, не я!!! Это кто-то другой, потому что меня надо набирать вместе с моим именем!
— И ты считаешь это нормальным? — поднял брови Пабло.
— Что? — не понял я.
— Много Эс-Андросов ты отыщешь в интернете? — поинтересовался он.
— Этот Алексей появился после меня! — запротестовал я.
— Дорогой мой, фамилия художника должна быть такой, чтобы ни одному довольному круглолицему типу не стукнуло в голову то же сочетание букв! И ни одна мамочка не должна родить ребенка с такой фамилией! Фамилия художника должна быть неповторимой, как отпечатки пальцев! Много ты встретил Эс-Андросов, когда выяснял про меня в Интернете?
— А откуда вы знаете, что я выяснял про вас? — поинтересовался я.
— Петер рассказал мне, что когда ты открыл в самолете свой лэптоп, на экране у тебя светился Пабло Эс-Андрос.
Добавив в поисковую строку перед фамилией мое имя, Пабло кликнул в кнопку Поиск, и ГУГЛ нехотя выдал довольно скромный список моих заслуг.
Предприимчивый русский эмигрант сдает в аренду третьим лицам государственную собственность, — прочитал Пабло.
Посмотрев на меня поверх очков и покачав при этом головой, он вновь повернулся к экрану монитора:
Поиски человека, находящегося в международном розыске, закончились на берегах Эльбы. По пока неподтвержденным данным Дурий Пилорамов, с личностью которого связан ряд драматических событий и даже смертей, погиб при попытке бегства от полиции, — зачитал он следующий перл.
Волосы встали дыбом у меня на теле, а по коже прошел озноб. Подскочив к столу, я бросил взгляд на экран через плечо художника.
«Есть предположение, что исчезновение комиссара Вольфганга Грюнера, занимавшегося расследованием дела Пилорамова, также связано с неуловимым и крайне опасным русским», — значилось в следующей строке. И дальше: «Но в настоящее время разрабатывается версия, по которой Пилорамов всё ещё жив. Мы просим обратить внимание граждан на это фото. Возможно, кто-то из вас видел этого человека. Этот опасный аферист вполне мог вновь сбежать от полиции, инсценировав свою гибель, что он уже однажды сделал, прыгнув в Эльбу с Аргентинского моста».
Ниже была помещена моя фотография, сделанная месяц назад на поляне Даниэллой Шванц.
— Юнус, вы уверены, что это реклама творчества художника? — усомнился Пабло, поворачиваясь ко мне. — Более похоже на полицейскую ориентировку!
— Но это же всё ложь! — воскликнул я. — Я не убегал ни от какой полиции, а когда прибыл с Петером в Гамбург, то даже отказался звонить этому Грюнеру! Более того, в интернете есть ссылки на моё творчество! Сам мосье Барбасье делал мне сайт, когда начал работать со мной. Сайт на французском, но там много моих песен, журналистских отзывов…
Постепенно интонации моего голоса теряли уверенность, ноги же начали подкашиваться. Отдыхая на этом острове в компании художников, бродя по тропинкам среди лиан и по берегу моря, слушая музыку сфер, доносящуюся из чудо-гаджета «зэнди», я совсем забыл о своей реальной судьбе: о той, которая ждёт меня там, на континенте. Я даже и представить не мог, насколько ужасна моя ситуация! Что будет, когда я вернусь в Гамбург или в Париж? А это должно рано или поздно произойти! Да меня тут же схватят, как преступника!!!
— Исчезновение комиссара Вольфганга Грюнера… — пролепетал я, только теперь до конца осознавая смысл этих слов. — Я чувствовал в тот день, что что-то пошло не так… Когда фрау Чеснок не смогла до него дозвониться. Значит, они его тоже прикончили…
В ужасе склонившись над экраном, я перечитал весь текст…
— Находится в международном розыске… Но это какая-то ошибка, — воскликнул я. — И потом, почему обо мне говорят как о преступнике, не предъявляя никаких конкретных обвинений?!! Где хвалёная презумпция невиновности демократического общества? Но даже если всё это так, то несколько дней назад в интернете я лично видел ссылку на мой незаконченный роман об Острове на Эльбе, который, правда, продается одним типом! Пожалуйста, посмотрите внимательно, наберите мое имя еще раз! Это же всё не могло разом вдруг исчезнуть!!!
Подчиняясь моей просьбе, Пабло вновь склонился над монитором, напечатав в поисковой строке: «Дурий Пилорамов, Остров на Эльбе».
«…и жалкое тявканье чужака Пилорамова не угробит идею истинного благоустройства нашего Острова на Эльбе», — зачитал он.
Я ошалело глядел на монитор через плечо Пабло. Статья была подписана именем Хельмут Циллер, газета «Глас Предков». Я не верил своим глазам. Пабло же продолжал озвучивать всю эту провокацию с теперь уже явным интересом…
— После гамбургского наводнения шестьдесят второго года во многих домах Острова на Эльбе завелась особая плесень, не поддающаяся выведению, — прочитал он.
— Ага! — восторжествовал я, — вот вы и нашли мой незаконченный роман!!!
— Это не роман, насколько я понимаю, — спокойно ответил художник. Это сообщение о реконструкции на острове Эльбы в Гамбурге. Вот, смотри сам: Реконструкция на острове Эльбы. Многие дома из-за их аварийного состояния будут снесены. К работам подключена строительная компания Индертрой.
— Это провокация, — воскликнул я. — Этот Индертрой просто хочет выжить простых людей с их законной территории и построить на дешевой, ставшей вдруг модной земле, коттеджи и теннисные корты!!! Именно об этом я и написал в своем манускрипте, который потом оказался украден!!!
— Как сообщает проектное бюро компании Индертрой, сносу подлежат дома на улице Шизоидов, а к тому же три единственных дома на улице Большого Пенделя, — продолжал вещать Пабло с детской улыбкой на лице, будто мы читали не документальную историю конца всей моей жизни, а сказку братьев Гримм.
— Конечно, — закричал я на этот раз в полный голос, — теперь уже и до Шизоидов добрались…
И тут меня будто обдало холодной волной.
— Что вы сейчас прочитали? — прохрипел я в ужасе, — какие улицы… сносу?..
— Сносу подлежат дома на улице Шизоидов, а к тому же три единственных дома на улице Большого Пенделя. — Пабло ткнул пальцем в строчку на экране.
— Но это же улица, где в доме номер три, в съемной квартире лежат мои вещи!!! Что значит «домá на улице Большого Пенделя подлежат сносу»?!!
Теперь, казалось, и Пабло удивился, лишившись даже своей детской улыбки. Курсор направился к строке про улицу Пенделя, и на экране появился полный вариант текста, с уже знакомыми мне грамматическими неточностями:

«Ура, — воскликнули жители, пропивающие в непосредственной близости от печально известных домов по улице Большого Пенделя, — наконец-то дома, распространяющие вредоносные шпоры грибка плесени, будут внесены!»
«Тополя и каштаны во время сноса пораженных домов мы всячески охладим от повреждений», — уверяет представитель компании Индертрой, что разработала проект благоустройства острова на Эльбе. «Первая техника уже прибыла на место благоустройства».
Единодушное понимание встретили работники компании Индертрой со стороны жителей домов, пораженных плесенью. Все жители радостно готовы в месячный срок, заявленный в плане реконструкции, покинуть означенные аварийные дома, подыскав себе новое жильё. Работу по реконструкции задерживают лишь два квартиросъемщика: госпожа Чеснок, наотрез отказавшаяся выезжать из аварийного дома, и эмигрант из страны «третьего мира», Рурский по национальности, товарищ Пилорамов — по одним неподтвержденным данным находящийся в бегах и в розыске, а по другим неподтвержденным данным, не так давно погибший в водах Эльбы.

— Но это же полный, очевидный бред, — вскричал я. — Подумайте только! По одним данным, по другим данным… Утонувший в Эльбе отказывается освобождать квартиру! Кто, вообще, это писал?!! Не иначе как Глас Предков! Узнаю их почерк!!!
Компания Индертрой спешит заверить жителей близлежащих домов, что работы по сносу улицы Большого Пенделя всё равно начнутся в срок. В случае отпора со стороны Пилорамова и Чеснок, означенные квартиросъемщики будут выселены принудительно, — дочитал Пабло последний абзац.
Я молчал, погруженный в ступор.
— Да, хорошенькая реклама творчеству певца! — проговорил Пабло, закончив читать. — А где же блеск, загадка, нескончаемые сплетни? Ну что это такое: Дурий Пилорамов, претендующий на звание художника, разыскивается полицией! Хорошо, это можно себе как-то представить. Но «Дурий Пилорамов, претендующий на звание художника», а рядом — какая-то Чеснок, любительница ежевичного варенья — никак!
— Вы не понимаете, Пабло, — воскликнул я, в своем порыве совершенно не обратив внимания на то, что Художник упомянул о любви фрау Чеснок к ежевичному варенью, о чём ни он, ни кто-либо другой на острове, кроме Магды, знать не мог.
— Речь теперь идет не о рекламе и блеске, — продолжал я, — а о том, что моя судьба рухнула под откос! Даже если выяснится, что я не совершал никаких преступлений и не виновен в исчезновении Вольфганга Грюнера, то через каких-то полмесяца мне просто негде будет жить!
Пабло Эс-Андрос, как видно, и в самом деле не понимал глубины драмы. Оторвавшись от экрана монитора и крутанувшись в кресле, он совершил пируэт, ловко катапультировавшись на середину кабинета. Подойдя к высокому столику, он завел граммофон и поставил иголку в бороздку.

Как сердце плачет,
Как сердце стонет,
К тебе, о, друг мой,
Оно рвется в тоске! — сообщила в который раз Цара Леандер.

— Ничего себе, негде жить! — воскликнул Художник, прослушав сие музыкальное сообщение и самозабвенно пригладив при этом ус. — Целый остров в его распоряжении, а он говорит, что жить негде!
— Понимаю, — проговорил я, — вы пытаетесь до конца сохранить образ гостеприимного хозяина. Но я ни в коем случае не соглашусь на роль гостя, приехавшего на три дня, а оставшегося на месяц!
— Почему же обязательно гостя? — удивился Пабло, для которого в этой жизни, как видно, вовсе не существовало проблем. — Ты сам пять минут назад разговаривал со мной доверительно, как с другом. Талантливый художник, да еще и мой друг… не значит ли это, что ты по праву принадлежишь к числу избранных и огражденных от всей этой мишуры? — Пабло небрежно кивнул в сторону монитора.
В отчаянии я кинул взгляд в противоположном направлении, в сторону окна с отодвинутыми в сторону жалюзи, за которыми сиял небосвод и светился изумрудной кромкой океан.
Рупор граммофона вырисовывался на фоне океанской дали, сиявшей за стеклами, а из его раструба всё струился и струился вкрадчивый нежный голос:

Du bleibst mir Herr,
Und fűr alle Zeiten
Wird mich dein Bild
Tag und Nacht begleiten…

Мой господин,
Вплоть до самой смерти
Я сохраню
Память нашей встречи…

— Вы намереваетесь стать для меня чем-то вроде покровителя? — в сомнении проговорил я, тут же объяснив: — Мне не очень хотелось бы, чтобы кто-то управлял моей жизнью.
— Ты слышал когда-нибудь от моих друзей это слово — покровитель? — поинтересовался Пабло.
Я сказал, что не слышал, умолчав о том, что Петер называет Пабло хозяином.
— Не лучше ли сказать, что твой друг предлагает тебе возможность творить, оградившись от суеты и всего этого стресса? — продолжал Пабло. — Подумай только, как много тебе удастся сделать, если твое время не будет занято борьбой с ветряными мельницами, с несуществующими или с неразрешимыми проблемами!
— Певец не может жить на острове вдали от своей публики!
— Да, певец не может жить вдали от публики, но писатель — вполне! — парировал Пабло. — Что тебе будет стоить, проснувшись утром под шум океанского прибоя, выйти на скалистый берег со своим компьютером и написать те самые десять страниц в день?.. Да здесь у тебя может возникнуть целый новый роман! А что касается пения, я назову тебе огромное количество имен исполнителей, не баловавших свою публику лайв-концертами. Сейчас можно прожить и на выручку с продаж дисков.
Кое-что становилось ясным. Они уже давно обсуждают мою судьбу: именно эту мысль Пабло озвучивала Регина, расписывая мне прелести Салемандроса.
— Извини, что я вроде бы давлю на тебя, — продолжал тем временем Пабло. — Пойми… то, что я сейчас прочитал в Интернете, не просто привело меня в отчаяние, но разозлило!
И в этот момент разозлился и я.
«Как прекрасно было бы, — подумал я, — если бы все эти подонки узнали из газет и телевидения, что жалко тявкающий чужак Пилорамов, угробивший, по их мнению, идею благоустройства Острова на Эльбе, счастливо живет на другом, настоящем острове: на острове мечты в Атлантическом океане! На острове, на который они даже и носу своего сунуть не посмеют без того, чтобы не быть обстрелянными тухлыми яйцами!»
Несмотря на все сомнения, внутренний восторг поднялся в моей душе при этой мысли. Не зря говорят, что лучшая месть — это успех. Никакие суды и борьба с ветряными мельницами, как выражается Пабло, не сравнятся с таким способом мести!
С другой стороны, то, что я называю местью, мои враги расценят как трусливый побег. Написал же этот козёл Штефан Шулер, укравший у меня манускрипт: «Напился, как все «Рурские», полез в воду и утонул»! Когда узнают, что это не так, и я преспокойно проживаю на острове миллионера, они и скажут: «Сбежал от проблем с законом, укрывшись под крылышком у богатого папика»! Да ещё мерзких «подробностей» напридумывают: я знаю, как это делается, не в первый раз со мной такое.
— Это так заманчиво, — проговорил я наконец, — остаться здесь и писать книги, сочинять песни… Но как же фрау Чеснок и остальные жители Острова на Эльбе? Их же обманули: как иначе объяснить, что наши соседи и жители из других домов кричат «ура», узнав, что нас выселяют?!! Они просто не понимают, что очень скоро их постигнет та же самая участь! Я не могу оставить жителей острова Эльбы в заблуждении; я должен поехать и…
— Герой, который спасает мир? — ухмыльнулся Пабло. — Пусть этим занимаются персонажи американских боевиков. Ты же думай в первую очередь о себе. Наша жизнь так коротка! Даже при лучшем раскладе мы едва успеваем выполнить то, что нам предназначено по минимуму, понимаешь?
— Но жить на иждивении, — засомневался я. — Я никогда не жил на чьем-то содержании!
— На иждивении и на содержании — две разные вещи. Жить на иждивении — штука плохая; а содержание… разве театры, предлагающие тебе контракты, не содержат тебя таким образом?..
— Вы собираетесь предложить мне контракт?
— Эта идея, между прочим, тоже не лишена смысла, но всё произошло столь неожиданно, что мне необходимо время, чтобы подумать. Если бы ты писал картины, мы бы сделали из тебя гения… (Эта фраза заставила меня улыбнуться: я догадывался, что «гениев» делают именно таким способом, но никогда не думал, что о производстве гениев можно говорить вот так — во всеуслышание.)
— Пока же могу совершенно точно предложить тебе одну скромную работёнку, которая принесет тебе неплохую сумму, — продолжал Пабло.
— Помогать вашей распрекрасной Магде варить варенье из обоевнуха, — ухмыльнулся я.
Пабло воспринял мои слова со снисхождением.
— Не надо умалять своего великодушия, — проговорил он. — Магда уже успела рассказать мне о том, как ты помог ей со сбором лепестков роз. Над Магдой подтрунивают, я знаю. Очень быстро они забыли, каким был этот дом без неё. Если бы не Раман с его железной дисциплиной, они давно передрались бы, споря, кому убирать посуду после завтрака и мыть пол в гостиной. А теперь, когда Магда с нами — отгремел праздник, все разошлись, а утром спокойно направились на чистый, прибранный балкон пить кофе!
«На который тебе заслонят дорогу грудью, предупредив, что резать сыр на досочке из кориандра воспрещается», — подумал я, но мысль эту не озвучил, найдя ее малодушной после всего, что мне теперь предлагали.
— Помочь Магде — благородное дело, — продолжал Пабло, — но то, что я хотел тебе предложить, заключается в ином. (Цара Леандер тем временем отпела свой хит, и Пабло остановил граммофон, откинув иглу.) Как ты относишься к тому, чтобы помочь мне?
— В любое время, — ответил я.
— Этот остров не так уж и изолирован от жизни, как тебе кажется. Очень часто ко мне приезжают заказчики и потенциальные покупатели. В последнее время появилось много русских, довольно состоятельных. Источник их богатства меня мало волнует: я служитель музы, а не бизнесмен или политик. Проблема же состоит в том, что общаться с этими русскими крайне трудно. Они всегда говорят одно, а замышляют другое. Было бы прекрасно, если бы ты помог мне в переговорах. В этих беседах речь обычно идет об очень больших деньгах, к тому же, как ты сам понимаешь, эти люди не афишируют ни себя, ни свою деятельность. Так что уровень доверия к тебе и уровень предстоящей ответственности чрезвычайно высок. Соответственно будет высок и твой гонорар.
— Так что же мне надо делать? — не понял я.
— Поработать переводчиком. — Пабло посмотрел на меня чистым, ясным взором.
— Мне надо немедленно дать ответ? — спросил я.
— Ты можешь вовсе не давать ответа, ибо это предложение возникло у меня только что, совершенно спонтанно в связи с тем, что с тобой произошло.
Я смутился. Получалось так, что сам Пабло Эс-Андрос, возвышенный в своем благородстве, предлагал мне бескорыстную искреннюю помощь; я же, неблагодарный, еще раздумывал и ломался. К тому же я понимал: перспективы, связанные с этим предложением, довольно незаурядны. Многие сейчас мечтали бы оказаться на моем месте.
— Честно скажу, — проговорил я, — таких предложений я не получал никогда в жизни и навряд ли когда-либо получу. Сразу же ответить я не могу лишь потому, что для того, чтобы участвовать в переговорах в качестве переводчика, мне нужно присутствовать на острове; а как раз сейчас из-за всех моих проблем с выселением мне придется отсюда уехать.
— Уехать? — воскликнул Пабло, добавив с неожиданной агрессией в голосе. — Если ты принимаешь мое предложение, можешь забыть о своих проблемах на материке! Нечего туда даже соваться!
— Но даже если я последую вашему совету и не стану играть роль героя, спасающего мир, мне всё равно надо забрать свои рукописи, книги и памятные вещи, пока их не выкинули на улицу; затем мне необходимо отправиться в районный муниципалитет, выписаться из квартиры, в которой я сейчас прописан, а также найти человека, который согласится прописать меня у себя, ибо в Германии без прописки жить незаконно; кроме того, что-то нужно делать с мебелью. У меня ведь там полно мебели, — соврал я. — Подписывая же контракт с квартиросдатчиком, я согласился на пункт, в котором стоит обязательство полностью освободить квартиру в случае переезда. Ужас заключается в том, что я и понятия не имею, куда девать кровать, два стола, телевизор и прочее… не выбрасывать же всё на улицу!
— Именно! — воскликнул Пабло. — Именно на улицу! Или ты считаешь, что здесь тебе потребуется твой телевизор или стенной — ха-ха — шкаф?
— Разумеется, нет. Но когда-то мне всё равно придётся отправиться назад, на континент. Я не хотел бы вернуться к разбитому корыту, не имея даже пианино или телевизора. Однажды я уже потерял свой дом в Париже на улице д’Онуреса, и всё дорогое, что было связано с моей семьей!..
— Ну что за нищенская психология! — воскликнул Пабло бесцеремонным тоном. — Да когда ты вернешься на континент, у тебя в банке будет лежать пара миллионов!
Дрожь пробежала по моим коленям, но задетый за живое этой его бесцеремонностью, я возразил всё же:
— Это не нищенская психология, а рациональный подход к жизни. Не принимайте мои слова на свой счет, но — сегодня у вас хорошее настроение и вы предлагаете мне золотые горы, а завтра случается что-нибудь непредвиденное, и я отправляюсь, так сказать, в свободный полёт. Извините, но я хотел бы застраховаться от внезапной смены настроения тех, в зависимость к кому собираюсь попасть.
Как ни странно, Пабло воспринял мои слова с улыбкой.
— Теперь я понимаю, почему мне так трудно найти общий язык с русскими, — заметил он.
— Не знаю, с какими русскими вы пытались до сих пор найти общий язык, — ответил я, вновь задетый за живое, — но я из тех русских, которые не могут в случае необходимости позвонить богатому папеньке, требуя одолжить на нескончаемый срок пару тысяч. И еще я из тех русских, которые не ждут с нетерпением и трепетом смерти своих близких родственников, заранее зная, в чью пользу написано завещание, и кому отойдет двухэтажный особняк и квартира в Ницце. У меня есть одна лишь надежда: на себя и на свои силы. А теперь сами решайте, трудно ли вам будет сговориться с таким русским, как я.
Закончив свою речь, я умолк, ожидая крика «вон!»
Вместо этого Пабло покрутил ус, обиженным тоном проговорив:
— Мог бы постесняться стыдить меня моим состоянием. Да будет тебе известно, свои первые самостоятельные шаги в этой жизни я делал простым, правда, очень профессиональным грузчиком!
— В таком случае, как бывший профессиональный грузчик, лучше посоветуйте, как мне перевезти на другую квартиру мебель и другие тяжелые вещи, — предложил я, поздно сообразив, что начинаю хамить.
— Но для этого есть Петер! — воскликнул Пабло, не уловив в моих словах укола. — Тебе даже не надо поднимать свой зад вот из этого кресла! Петер поедет на континент и всё уладит.
— Петер тоже был профессиональным грузчиком?!! — деланно восхитился я, не в силах остановиться в своем хамстве.
— С чего ты это решил?
— Вы же говорите, что он поедет и вынесет вещи за меня!
— Ну да. Только не лично, а устроит всё для этого необходимое, — терпеливо объяснил Пабло. — На то он и секретарь по всем проблемам!
— И как он будет определять, что для меня важно, а что нет?..
— Ты хочешь сказать, что намереваешься всё же нас покинуть? — Пабло заметно опечалился.
— Я хочу сказать, что если я решусь принять ваше предложение, мне, так или иначе придется уехать на какое-то время и пройти весь этот ужас с чиновниками, — сдержанно объяснил я, в отчаянии ища возможность выправить ситуацию с хамством.
— Дорогой мой, — проговорил Пабло после небольшой паузы, — предположим, тебе действительно нужно забрать рукописи и ценные предметы. Но ужас, который ты описываешь, существует лишь в твоем воображении! Хорошо. Ты полетишь. Но непременно в сопровождении нашего секретаря и, разумеется, лишь на один, максимум два дня. Петеру будет достаточно этого времени, чтобы всё уладить.
Пабло присел в стул и задышал, будто пытаясь прийти в себя после долгого бега.
— Уф! Как с вами, с художниками, сложно! — выдохнул он. — Любимые вещи, ностальгические сувениры… Я очень надеюсь, их окажется не так много, иначе самолет не сможет оторваться от земли! Но что касается мебели и, тем более, освобождения квартиры… сними этот груз со своих плеч, и потрать драгоценную энергию на что-нибудь более ценное!
— Если Петер поможет мне, я управлюсь быстро, — ответил я, сам не заметив, что теперь говорю о сборе вещей и отъезде с континента как о вопросе уже решенном.
— Разумеется, поможет! — радостно воскликнул Пабло. — И если ты не в силах прожить без своих ностальгических вещичек, вылетать за ними нужно уже в ближайшие дни!
В этот момент за нашими спинами раздался легкий стук, и в проеме двери появился Петер собственной персоной.
— Уже покидаете нас, как я слышу? — поинтересовался он деловым тоном.
С первого взгляда было видно, что Петеру не до меня, и никакого ответа от меня он не ждёт.
Подойдя к Пабло, он тихо проговорил:
— Всё готово, они уже здесь!
— Сколько им требуется ещё времени? — негромко спросил Пабло.
— Минут двадцать, — был ответ.
— Подождите нас здесь, спустимся вместе, — проговорил Пабло, вновь обращаясь ко мне:
— Ты никогда не задумывался о том, что есть общего у моих учеников… кроме таланта, разумеется?..
— Они все очень молоды и красивы, — предположил я, вспомнив разговор с Раманом.
— И это тоже. Но помимо всего, в прежней жизни они были удивительно неудачливы. Есть мнение, что одного таланта недостаточно, чтобы пробиться в этом мире; что мир жесток и отдает свои блага лишь тем, кто умеет драться, как волк, и удачлив, как дьявол. Так вот, я решил опровергнуть эту теорию и собрал возле себя людей безусловно талантливых, но не агрессивных, не пускающих в ход клыки и когти, дабы схватить за хвост Синюю птицу, что я, между прочим, считаю верхом неприличия. И я создал для этих людей атмосферу, в которой им не нужно проявлять такую необходимую, по мнению остальных, волю к победе. Мне было интересно: достигнут ли мои ученики высот в своем ремесле, попав в идеальные условия… И что бы вы думали, — воскликнул Пабло, возведя очи горе, — мои ученики не только превзошли всех этих выскочек с кулаками и острыми хищными когтями, но и, сохранив благодаря стерильным условиям чистоту и невинность, достигли невероятного! Удача же поселилась на этом острове изначально, если тебе это известно. Так что можешь представить, какие перспективы открыты здесь для творческих людей!
Пабло картинно развернулся:
— И вам сегодня в этом доведется лишний раз убедиться, мой молодой и талантливый друг!
Затем он смерил меня придирчивым взглядом и проговорил таким тоном, каким говорят «не слишком ли много вам будет удовольствий на сегодня»:
— Получается так, мой неудачливый друг, что и вы удивительным образом вступаете в волшебный круг удач и радостных событий. Только что вы проливали слезы над своей судьбой, затем я предложил вам работу, а теперь у Петера, как я понимаю, есть для нас интересное сообщение!
Старикашка слушал речь Пабло с большим интересом, а когда тот закончил, простенько проговорил:
— Уже прошли все сроки, Пабло. Он давно внизу!
Как видно, фраза эта была вовсе не той, на которую рассчитывал Пабло Эс-Андрос.
— Петер, вы слишком серьезно настроены, — произнес тот с укором. — Дали заставлял себя ждать часами!
— Только не этих людей. Этих людей Сальвадор Дали не подпустил бы к себе даже на пушечный выстрел, — возразил Петер взволнованно.
— Что-то случилось? — поинтересовался я.
— Ничего особенного, — с готовностью ответил Пабло. — Просто только что на нашу землю сошел мой друг, один из богатейших людей в России.
— Если он из России и при этом один из богатейших людей, то деньги, которые он имеет, он отобрал у своего народа! — выпалил я.
— Наивный коммунист! — прозвучало мне в ответ. — Я ценю ваш благородный порыв, мой дорогой камрад, но позвольте предупредить вас: сегодня, после такого драматического серфинга по интернет-страницам вашего жития, коммунистическая мораль — не самый подходящий выход из положения. Много лучше для вас было бы согласиться на время вступить в капиталистический мирок и заработать сотню-другую тысяч евро. Помимо этого мне не хотелось бы, чтобы представ пред очами моих гостей, вы выглядели ярым ненавистником тех, кто выделяется из средней массы своей находчивостью и деловой хваткой.
Отвратительно было то, что из всего сказанного я осознал лишь фразу, сулящую мне «заработать сотню-другую тысяч евро». После всех тех новостей, что упали на мою голову, для того, чтобы выпутаться из этой истории с полицией и чиновниками, мне нужны были деньги. За концерт мне обещали двести тысяч. А теперь Пабло Эс-Андрос говорит о сотнях тысяч! Боже, даже лишние двадцать кусков были бы теперь для меня подспорьем; а что уж говорить о сотнях!!!
— Вы собираетесь заплатить мне деньги за работу в качестве переводчика? — заговорил я, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями. — Но что я должен буду переводить?.. Вы будете продавать свои картины? Я спрашиваю потому, что со специальными терминами не справлюсь, это точно!
Мне показалось, что Пабло на мгновение смутился.
— Надеюсь, специальных терминов в их исполнении не будет… разве что русский мат, — проговорил он, наконец. — К тому же то, что сегодня я буду предлагать, уже в некоторой степени продано человеку, который посетил нас только что. Осталось соблюсти некоторые формальности.
Пабло умолк. Я тоже молчал. Мое молчание Художник, казалось, воспринял как неудовлетворенность ответом, ибо тут же он добавил, заметно нервничая:
— У меня есть многое из того, что можно предложить вашим соотечественникам, мой друг. Если вас это так интересует, в свое время я собрал весьма неплохую коллекцию шедевров русского искусства. Но с годами становишься не только богаче, но и мудрее. Теперь я понимаю, что этим шедеврам чисто энергетически будет лучше находиться на своей родине. Вы верите в энергетику?..
Я ответил, что верю.
— В таком случае, нет сомнений, что вы готовы воспринять этот визит русского миллиардера как вашу личную удачу и приложить все силы для того, чтобы удача эта позволила вам укрепиться среди нас: бесхитростных и невинных, удачливых и талантливых! — подытожил Пабло.
— Наверное, готов, — проговорил я, очень в этом сомневаясь.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление