✖ Король и людоеды

(Книга вторая, глава 3)

…Всё произошло именно так, как говорил Петер: картины сменялись, словно декорации в театре. Спустя несколько часов мы спускались по трапу самолета на землю, затем неслись в порт на дорогущем авто.
Теперь же мы стояли на верхней палубе небольшого кораблика, высекавшего из волн серебристые брызги. Дощатая поверхность под нашими ногами то погружалась в тёмные пучины, то возносилась в небо так, что захватывало дух.
Очень скоро нашему взору предстала та самая гавань, о которой говорил Петер. К этому времени, правда, уже достаточно стемнело и гавань не была такой светлой. Кораллов на ее дне также не было видно: водная поверхность была спокойной, словно гладь озера, и затянута тонкой зеленой ряской. Кораблик прорезал эту ряску, и за его кормой долго еще тянулся темный след потревоженной воды. Ясно было, что корабли заходят в эту бухту редко.
Наконец открылись взору и скалы, о которых говорил Петер. Скалы, вернее, скала была освещена закатным солнцем, и черная поверхность ее поглощала слабый свет, и потому рисунки «самых талантливых граффити в мире» были едва заметны. К тому же отвесная стена скалы была сплошь покрыта лианами.
Я присмотрелся внимательней, пытаясь проникнуть взглядом сквозь густые заросли.
Вначале я увидел зеленый круг, нарисованный спреем. Круг был перечеркнут прямой линией поперек по всему диаметру. Под этим довольно понятным знаком виднелась соответствующая надпись…

« S T O P »

— написано было огромными, ядовито-зелеными буквами. И эта надпись повергла меня в полную панику. Змеи. Меня обездвижили змеи. Когда это было? и было ли это в реальной жизни? Нет. В реальности я никогда не встречался со змеями, к которым испытываю отвращение и брезгливость. В таком случае, откуда это видение, а точнее сказать, воспоминание?.. Белая простыня кушетки, запястья, скованные ремнями… сероватый прямоугольник двери прямо перед глазами, розоватые стены, окрашенные, повидимому, лучами заходящего солнца…
Доктор Харлофф! Я уже видел всё это — в палате клиники Большие Пески! Так что же происходит? Когда я находился во сне?.. тогда или сейчас? Мне немедленно надо убедиться, что всё это не сон…
— Ничего себе, — присвистнул я, стараясь держаться спокойно, — хорошенькое приветствие для гостей!
Голос мой прозвучал резко и гулко, разлетевшись в пространстве среди окруживших нас скал раскатистым эхо. Нет. Это не сон. Всё слишком реально, несмотря на то, что увиденное мной сейчас жутким образом напоминает кошмары из клиники Большие Пески.
— Не могу всё же понять, что означает эта странная надпись, — вновь заговорил я. — В любом случае, она мало похожа на приветствие!
Петер бросил взгляд на отвесную стену скалы.
— SUEŇO означает СОН или МЕЧТА. Гавань мечты — довольно подходящее название для этого места, — пояснил он. — Не понимаю, что вы имеете против.
Тут же я сообразил, что напряжение последнего месяца, воспаленная фантазия и сгустившиеся сумерки сыграли со мной злую шутку. Кораблик развернулся боком, дабы причалить к берегу, и теперь стало видно, что перечеркнутый круг «запрета» на самом деле представляет собой пацифистский значок «мир» — излюбленный символ граффити, а под значком этим написано не «STOP», а… S. O. S.?!!
…Над скалой пролетел порыв ветра, лианы пошевелились, и теперь надпись стала видна целиком. Никаких «STOP» или «SOS». На черной поверхности скалы, освещенной закатным солнцем, было выведено «SUEŇO». Сон, мечта.
Гавань и в самом деле была сказочной и почти нереальной. И ничем она не напоминала мой кошмар из клиники Большие Пески. Мне нужно больше отдыхать, приводить себя в порядок, избавляться от этих навязчивых кошмаров. Вообще было бы хорошо выбросить из головы весь Гамбург, Эрни, Грюнера, налоговую полицию, да и сам дом на улице Большого Пенделя.
…Кораблик, на палубе которого мы стояли, слегка ударился бортом о резиновые покрышки, укрепленные вдоль пирса.
Мы сошли на берег.
Поднявшись по крутой лестнице на самую вершину скалы, которую я только что рассматривал, мы вышли на небольшую площадку. И с высоты этой площадки я в первый раз в своей жизни увидел океан. На какой-то момент мне показалось, что я, как Бунин в его стихотворении, стою на вершине маяка…

Сказать, что я увидел многое, нельзя. Я больше почувствовал, чем увидел. Впереди, за невысокими перилами простирался тёмный, загроможденный синими тучами ландшафт. Океан был тоже тёмен и сливался с тучами. Трудно было понять, где проходит линия горизонта.
…И в этот самый момент тучи в одном — самом тёмном месте — разорвались, и из разрыва этого выплеснулась в океан огненно-оранжевая лава. Солнца в просвете не было видно: всё вокруг освещал лишь этот всплеск из разрыва туч; и всплеск этот придавал зрелищу, открывшемуся передо мной, нервозную, щемящую живость.
Не знаю — связано ли это было с океаном, в первый раз увиденным мною, либо тайна крылась в сочетании красок и теней, но образ разорванного ультрамарина туч, из которого хлещет оранжевая лава солнца, отпечатавшись на сетчатке глаза, проник в мой мозг. И вот по какой-то ошибочной случайности мозг создал не образы, а звуки…
Оранжевое на черном или черное на оранжевом? — услышал я голос и вцепился в перила похолодевшими пальцами.
Я уйду, а это сочетание красок будет на земле вечно.
Слишком густой оранжевый своей яркостью способен изменить оттенок черного… Стóит нанести на холст оранжевый всплеск, как черные скалы, океан и тени вокруг — всё покажется ультрамариновым, фиолетовым и даже темно-зеленым. Если долго смотреть на оранжевое заходящее солнце, а потом закрыть глаза, то в темноте под веками будет гореть зеленый неоновый шар.
Зеленый неон — это обратная сторона оранжевого.
Я останусь здесь до конца, потому что мне просто некуда идти. Здесь есть далекие пространства. Это здорово. В городах нет далей, там всё загораживают дома.
Когда я думал, что умру, в горячечном бреду я просил не тормошить меня и не нести в суету. Я не хочу на окраину города, где улицы в пыли, и дымят заводские трубы; где ипподром застынет на мгновение, и взмыленные лошади оторвутся от земли и замрут в тот момент, когда нелепый ящик коснётся дна могильной ямы, а тишина зазвенит долгой, пронзительной нотой, дожидаясь, когда всё вновь оживет и покатится дальше, как ни в чём не бывало. И вновь августовская жара, вновь улицы, суета, гомон толпы, чьи-то возгласы. Всё по кругу, из которого я только что вышел.
…Живые полагают, что нам больно и обидно, когда мы уходим, а они остаются; что мы считаем их предателями: они сбежали в жизнь, оставив нас в черноте. Оказалось, что — нет. Когда я думал, что умру, мне не было больно и обидно, ибо то, что прежде казалось таким важным, теперь не стоило и гроша. Я помню, что единственным моим желанием было не кануть в черноту, а перенестись на волшебный остров, где не будет ни тщеты, ни глупой надежды, ни тупой злобы, ни лицемерия. Где солнце встаёт розовым восходом… Руди называет этот цвет «разбавленный гранатовый сироп»… а к вечеру заходит за ровную линию горизонта — оранжевое на черном. Они не отберут у меня оранжевого на черном.
Оранжевое на черном останется со мной навсегда, — дозвучала во мне чья-то чужая мысль, и я, сам того не желая, проговорил ее вслух:
— Оранжевое на черном останется со мной навсегда.
Вдруг показалось, что мне нехватает воздуха, что я готов разрыдаться. Ноздри неприятно щипало. Я не знал никакого Руди и не вспоминал голоса, звучавшего в моей голове. Если только говорившим не был я сам…
Разомкнув сведенные в судороге пальцы, я отшатнулся от перил, окружавших площадку, и огляделся, будто очнулся от гипнотического сна.
Петер… Видел ли он, что со мной происходит?..
Площадка, погруженная в таинственные сумерки (которые сгустились еще сильнее после того, как я смотрел на оранжевый всплеск солнечных лучей), не сразу проявилась в моем сознании. Вначале была кромешная тьма, подсвеченная зеленым неоном.
ЗЕЛЁНЫЙ НЕОН — ЭТО ОБРАТНАЯ СТОРОНА ОРАНЖЕВОГО.
И в этой тьме я услышал голос Петера:
— Поторопитесь же, видите, как стемнело!
Наконец я увидел очертания предметов, а в пяти шагах от меня замаячил призрачный силуэт старикашки. Петер махнул мне рукой. Тряхнув головой, я попытался сбросить с себя гипноз, вызванный закатом, видом океана и голосом, только что звучавшим в голове.
«Успокойся, Дьюи, — прошептал я, — здесь нет никого, кроме тебя и этого доброго старикашки с его необитаемым, плохо изученным островом, на котором живет гениальный свихнувшийся художник. Возьми себя в руки и воспринимай всё легко и с юмором».
Zdorovo u vas tut na ostrove! — воскликнул я, не сразу сообразив, что обращаюсь к старичку на русском.
— Что вы сказали? — Петер повернулся ко мне, прислушиваясь.
— Я сказал, что ваш Пабло Эс-Андрос неплохо устроился! — громко проговорил я, пытаясь подбодрить самого себя веселым тоном.
— Подождите, вы еще ничего не видели, — ухмыльнулся Петер, и мы двинулись вперед мимо зарослей кустарника и невысоких пальмовых деревьев.
По узкой тропинке мы прошли в небольшой хозяйственный дворик. В темноте виднелся сарай для хранения садовых инструментов и каких-то запчастей. На верстаке для столярных работ — наковальня и ржавый электромотор. Рядом прислонились к дощатой стене балки от фонарей, мачты, старые сети, якорь. Возле входа — три огромных кадки, из которых торчали высохшие пальмы. Ясно стало, что великий художник — простой человек и не чурается ручного труда.
Узенькая тропинка тянулась к более ухоженному строению. Это был вовсе не дворец, как можно было предположить. Это было небольшое бунгало с покатой тростниковой крышей.
— Нет! Только не это! — услышал я голос Петера.
Он стоял в растерянности и беспомощно озирался. Потом он пробежал по тропинке к бунгало, принялся стучать в дверь, затем в окна… ему никто не ответил. Ясно стало, что у секретаря великого художника нет своего ключа, и неизвестно теперь, как мы попадём в дом.
Петер вернулся на площадку к сараю, пнув ногой кадку с пальмой.
— Никого нет дома? — участливо поинтересовался я, постепенно приходя в себя и обретая чувство юмора. — Ваш Пабло ушел в лес по грибы?
— Только не это! — продолжал в отчаянии старик, не обращая внимания на мои явно невежливые замечания. Вытащив свой «Верту», он защелкал кнопками, что оказалось абсолютно бесполезным. Здесь не было сигнала, а сам Пабло Эс-Андрос, судя по панике старикашки Петера, ушел не по грибы, а уехал куда-нибудь в Мадрид или Женеву на очередную персональную выставку.
— Да не переживайте вы так, — попытался успокоить я Петера, — давайте лучше подумаем, как мы выйдем из этой ситуации. Можно, к примеру, взломать дверь. Но если ваш художник уехал с острова, лучше позвонить тем самым морякам, что привезли нас сюда, и попросить, чтобы те вернулись назад, пока корабль еще недалеко уплыл.
— Какая дверь? — не понял Петер. — Причем здесь моряки, молодой человек, и какое назад?!! И что значит «никого нет дома»! У нас увели машину, и теперь до места нам придется добираться пешком!
— Вот это да! — воскликнул я, потрясенный не столь перспективой топать пешком, а тем, что на маленьком частном островке существует понятие угон транспортного средства. Также обрадовал меня факт, что есть на острове еще какое-то «место», а это значит, что маленькое бунгало — вовсе не дом, где живёт великий художник-миллионер. Остров, конечно, предполагает романтику и определенные лишения, но жить втроем в небольшом домишке не хотелось. Но если честно говорить, я был рад, что приезд на остров Пабло Эс-Андроса ознаменовался этим неожиданным приключением: более всего мне не хотелось предстать перед великим художником растерянным, с чужими голосами в голове. И небольшая пешая прогулка была мне как раз на руку.
Еще раз, очевидно для верности, Петер пнул ногой дверь, постучал в окно, а затем мы двинулись в путь.
Огромный оранжевый шар солнца совсем исчез из виду, когда мы спустились в долину, но небо еще хранило остатки своей бездонной синевы, и ровная, хорошо утрамбованная дорога ясно выделялась под ногами. Впереди громоздился тропический лес. И мы направились в самую его чащобу.
— Вы уверены, что нам туда? — уточнил я на всякий случай.
— Иного пути нет, — проговорил Петер, не в силах, очевидно, скрыть своего отчаяния. — Для того чтобы добраться до места, придется пройти весь лес. Но это не долго, не волнуйтесь.
Солнце скрылось, и сделалось довольно холодно. Я мог поклясться, что на нашем острове Эльбы в это время суток бывает гораздо теплее, и уж, во всяком случае, не так сыро и страшно.
— А людоеды, про которых вы говорили… это реальность или шутка такая? — спросил я.
— Ни первое и ни второе. Скорее, третье, — отозвался Петер, мучительно горбясь под тяжестью своего баула.
— Третье, это как?
— Возможно, они заслужили называться людоедами, — воскликнул старикашка с патетической ноткой в голосе. — Я не буду отрицать наличия на острове посторонних: тех, кому здесь быть просто не полагается! А уж как вы их назовёте… людоедами или иначе, не имеет значения.
— Понятно, — проговорил я, ничего не поняв.
И вот мы вошли в дремучий лес. Здесь было не только холодно, но и темно. Утрамбованная дорога, которая в долине светилась неверным светом, в дремучей чаще исчезла, и двигались мы наугад, ориентируясь по стволам деревьев, которые, словно призраки, толпились по обеим сторонам нашего пути.
— Я думаю, всё решится к лучшему, — заговорил Петер. — Не могут же они быть настолько черствыми, чтобы заставить нас проделать весь путь пешком!
В этот момент до моего слуха донеслись неясные шорохи, а впереди, за стволами деревьев замелькали огни факелов.
— Всё решится к лучшему, всё решится к лучшему, всё решится к лучшему, — забормотал скороговоркой Петер, а затем добавил уже более уверенно: — Я же сказал, что всё решится к лучшему!
Огни тем временем приближались, и скоро в их свете среди черной листвы стали видны голые тела. Факт наличия голых людей в лесу не понравился мне. А когда в ярких всполохах огня я различил неизвестных, одетых лишь в тростниковые юбки; ступающих тихо и крадучись, мысль о людоедах расцвела в голове пышным цветом. В руках неизвестные держали — кто факелы, а кто — длинные остроконечные копья.
— Вы уверены, что это к лучшему? — выдохнул я, мысленно представляя себя жарящимся на углях, прощаясь с жизнью, и тихо радуясь тому обстоятельству, что никто никогда не узнает, какой позорной смертью я погиб.
«И это в начале двадцать первого века!» — пронеслось в голове. «Только что я летел на частном реактивном лайнере, а теперь из меня будут делать шашлык! Вот уж на самом деле сказка. Сказка жестоких братьев Гримм!»
Осознав, наконец, какой опасности мы подвергаемся, и понимая теперь, что голые люди в юбках с пиками в руках есть те самые местные людоеды, о которых говорил подлый старикашка, я на какое-то время пришел в себя. Решимость и гнев запылали в моем сердце, вернув способность к действию и вытеснив никому не нужные в этот момент возмущение и отчаяние.
Схватив старикашку за руку, я потащил его в сторону от дороги в непролазный лес, шепча при этом:
— Тише! Ради всего святого, тише! Мы спрячемся под листьями папоротника, и они пройдут, не заметив нас!
— Отпустите меня! — взвизгнул тот. Нервы его, повидимому, окончательно сдали: упершись ногами в землю, он принялся отбиваться, продолжая шуметь и привлекать к нам внимание.
Людоеды тем временем остановились, перестав перешептываться, и принялись прислушиваться и — о, ужас! — принюхиваться. Их было пятеро, и они находились в непосредственной близости от нас, метрах в двадцати, не больше. Тут же с ужасом я заметил, что еще одна группа пробирается сквозь тропическую чащобу, намереваясь окружить нас с тыла. Когда Петер закричал, вторая группа также замерла, и голые люди подняли свои пики наизготовку.
Поймав руку зловредного старика, я вновь потянул его в сторону леса (на этот раз не так настойчиво, чтобы он не визжал).
— Торопитесь же, — зашептал я, — если они нас поймают, никакой частный джет уже не спасёт! Нам нужно спрятаться, а когда они уйдут, начать незаметно пробираться к гавани! Оттуда мы будем звонить морякам, в местный аэропорт и в полицию…
Натренированным ухом дикари уловили, очевидно, слово «полиция», ибо один из них, скорее всего, вождь племени, поднял ладонь вверх, призывая всех замереть.
Тишина воцарилась в тропическом лесу. Даже оравшие до сих пор ночные птицы предательски умолкли. В этот момент Петер вновь дернулся, зашуршав своим пластиковым баулом. Вождь племени людоедов в мгновение ока определил направление, откуда донесся шорох, взмахнул рукой, и тут же тишину леса взорвали дикий клёкот и нечленораздельные звуки, очень похожие на клич, призывающий к началу охоты.
Ловко сбив упрямого старикашку с ног и не стесняясь больше своих грубых действий, в отчаянном порыве я потащил упрямца в кусты папоротника, разросшиеся на обочине. Старикашка же принялся кричать и вырываться, вопя нечто несуразное типа «так мы никогда не доберемся до места».
Понимая, что ужас парализовал его волю и разум, я решил действовать подобно спасателю, вызволяющему из воды утопающего. Часто утопающий, не осознавая своих действий, мешает процессу собственного спасения, поэтому опытные спасатели погружают спасаемого в воду на несколько секунд, дабы временно лишить того сознания и обездвижить. В таком состоянии тело легче поддается спасению.
За неимением воды я решил обездвижить Петера своим лэптопом. Занеся над головой старичка сумку с компьютером, я со всех сил опустил ее на голову спасаемого. Компьютер ударил тому прямо в темя, а потом отскочил, взлетев в воздух, и приземлился прямо в придорожную канаву. Старикашка, не ожидавший от меня такой агрессии, замер на месте.
Воспользовавшись его замешательством, я принялся тянуть временно обездвиженное мною тело в заросли широких листьев папоротника. И в этот момент кровь застыла в моих жилах: в мою спину уперлось острое дикарское копье. Сопротивляться было бесполезно. Единственная надежда теперь заключалась в том, что нас убьют прямо здесь, на месте, и не станут варить в котлах заживо. Этого я точно не перенесу: я ненавижу жар, пар, русскую баню и финскую сауну — экстремальные перепады температуры для меня смертельны.
Под радостные крики и взвизгивания нас подняли с земли и принялись связывать нам за спиной руки. Петер не сопротивлялся, да и я понимал теперь, что драгоценный шанс упущен, и битва за жизнь проиграна. Так что когда у меня отобрали мой заплечный рюкзак, а у Петера — его шелестящий пакет, мы особенно не протестовали. Баул Петера, где оказалась лишь сменная одежда европейского типа, непригодная к здешним условиям, оставили без внимания; из моего же рюкзака вытащили фотоаппарат «NIKON», который тут же пошел по рукам, исчезнув, как я догадался, навсегда; что меня, впрочем, также особенно в этот момент не волновало. Лишь краем глаза я отметил то место, куда закатилась оранжевая сумка с моим лэптопом. Если нам всё же удастся выбраться, я смог бы позже подобрать её. Потеряв лэптоп, я потеряю последнее из того, что так фатально и трагически было украдено моими гамбургскими «друзьями».
Наигравшись с нашими вещами, каннибалы успокоились, и вождь дал команду отправляться в путь. Ощутив спиной укол наконечника копья, я двинулся вперед неверным шагом идущего на казнь. Колени мои дрожали и подгибались, а в висках стучала кровь — было слышно, как она с глухим сипением проходит по венам.
Петер шел рядом. Рассудок старичка, как видно, совсем помутился. То и дело он поворачивался ко мне, взволнованно шепча:
— Не переживайте, молодой человек, я вовсе не в обиде на вас за ваши необдуманные действия. Уж если кого винить, так это того, кого винить не полагается. С другой стороны — пожилого человека! Вот так! Уму непостижимо!!!
В этот момент относительную тишину леса прорезал звонкий трубный звук, напоминающий сигнал охотничьего рожка. Отряд людоедов тут же остановился, вновь начав прислушиваться и принюхиваться.
Сигнал повторился, а вслед за ним — о, чудо! — мы услышали возглас — не то чтобы членораздельный, но принадлежавший Homo Sapiens на более высокой ступени развития.
Кричали на немецком языке:
— Э-э-а, кто-а-а там? Ни с ме-е-е-е-ста! Все-а-а-м ста-а-а-ять!
Надо было видеть, в какую панику поверг этот крик туземцев! Руки и ноги их задрожали, а копья попадали на землю.
Понимая, что настал удачный момент, чтобы завладеть оружием неприятеля, я бросился к одному из копий, что упало возле самых моих ног, но тут новое видение прямо-таки помутило мое сознание. На дороге перед нами появился обладатель голоса, а с ним — группа людей, своей живописностью превосходящая самую шизофреническую фантазию.
Тот, кто поверг туземцев в панику, был одет в синий бархатный камзол с белой манишкой под горло. На его довольном, пышущем здоровьем лице сияла кривая ухмылка победителя; голову же венчала золотая корона с массивным изумрудом по центру, вправленным в один из зубьев, вырезанных в форме креста. Корона съехала с головы незнакомца набекрень, словно кепка.
По обе стороны от увенчанного короной стояла свита.
Слева — скромная девушка, одетая в короткую юбочку из золотой парчи и в синий, с красными вставками, лиф с рукавами-буффонами из красного шелка. Своим нарядом она напоминала некий сказочный персонаж. Плоеный воротник оттенял прелестное личико с алым бантиком в уложенных «каре» каштановых волосах, окончательно утверждая образ Белоснежки.
Справа от короля стояла еще одна девушка — повыше ростом, со стройными ногами в прозрачных чулочках и в платьице алого шелка, подчеркивающем тонкую фигурку. В правой руке ее, на сгибе локтя висела плетеная корзинка, из которой торчали: горшочек масла, пирожки и бутыль с вином. Голову девушки покрывал красный капюшон.
Подле нее стоял юноша в белых шелковых шароварах, подпоясанных малиновым поясом, за который была заправлена короткая кривая турецкая сабля. Юноша был босой; а малиновая безрукавка, надетая на голое тело, открывала мускулистую волосатую грудь, говорившую о восточной национальности её обладателя. Голову юноши украшала малиновая феска с кисточкой, которая свисала набок и щекотала ему правое ухо. Юноша явно не выносил щекотки, но убрать кисточку или почесать ухо не мог, ибо левая его рука сжимала масляную лампу из поблекшей бронзы, а правая — пылающий факел, пламенем которого и освещалась странная эта группа.
Туземцы тем временем пали ниц, а увенчанный короной король, сделав шаг вперед и наступив желтым сафьяновым сапогом на спину вождя племени, грозно воскликнул:
— Са-а-а-всем распустились, мать вашу так!!!
Заслышав грозный выкрик, племя туземцев бросилось врассыпную — разумеется, прихватив с собой мой фотоаппарат. Вождь племени, всё еще стоявший на коленях перед королем в позе поверженного, выскользнув из-под сафьянового сапога, также кинулся наутек в чащу леса. При этом король, потеряв под ногой опору, чуть не завалился набок, но заботливые руки свиты поддержали его.
— Приветствую вас, странники, — обратился король к Петеру, смерив старичка тяжелым пристальным взглядом.
— Кому мы обязаны нашим спасением? — с большим трудом, почти по слогам, выдавил из себя Петер.
— Я король Сиги, а если по-нашему, по-свойски, то просто Сигизмунд Второй, — объявил наш спаситель, — ибо первым был, разумеется, мой отец.
Сигизмунд Второй звучно икнул и добавил:
— Я полновластный правитель этого острова.
Король был явно пьян и едва держался на ногах.
— Вы — Пабло Эс-Андрос? — проговорил я с надеждой, что не сошел с ума во время пленения и всё, происходящее сейчас перед моими глазами, имеет реальное объяснение.
— Нет, не Пабло, — небрежно бросил Петер, отвечая за короля.
— Да, я не Пабло, но мой вид… способен всё же обратить неверных в бегство! — громогласно на весь лес продекламировал Сигизмунд Второй, вновь покачнувшись и смерив меня влажным, окосевшим взглядом.
Повернувшись к девушке в красном капюшоне, король протянул руку к корзиночке, которую та держала в руке, вытащил оттуда уже початую бутыль и, вцепившись в пробку зубами, вытянул ее из горлышка.
— Ишпей, о, штранник, этот дар богов, — начал король, затем выплюнул пробку, торжественно продолжив: — Не то допью я всё и упаду, несчастный.
— Руки лучше развяжи, несчастный! — довольно грубо обратился к королю Петер.
— Аладдин! — проговорил король, обращаясь к босоногому юноше. — Освободить пленника!
Передав пылающий факел девушке с корзиночкой, тот, кого называли Аладдином, освободил плененного Петера, а затем развязал руки и мне.
— Прошу вас, гости, в мой дворец пройти, …куда доставит вас моя карета! — продекламировал Сигизмунд Второй, явно находившийся в поэтическом ударе.
Ситуация эта напомнила мне мою встречу с Гамлетом в Шизоидном лесу, где тот тоже довольно легко перешел с прозы на стихи. Тогда я решил, что поэтический порыв вызван благотворным воздействием мухомора. Теперь же я начал догадываться, что немцам вообще не составляет труда говорить стихами. Либо это немецкий язык располагает к поэзии, либо это — особый склад натуры потомков Шиллера и Гёте.
— Тут где-то там, в сырой траве …лэптоп валяется мой бренный, — заметил я, невольно попав под влияние стихотворного ритма.
С этими словами я брякнулся на колени у края дороги, слепо шаря руками в кустах папоротника и моля бога, чтобы в этом дремучем лесу, ко всему прочему, не оказалось скорпионов или ядовитых змей.
Вернувшись к королю с лэптопом наперевес, я добавил лишь:
— Спасибо вам, вовремя вы подоспели!
— А чего нам! Островишко маленький — в тачку сел, и уже на месте, — проговорил король развязным тоном, вновь звучно икнув.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление