✤ АРСЕНИЙ СТАКОВСКИЙ

(Книга вторая, глава 30)

В сопровождении Петера мы вышли из кабинета и, пройдя по коридору сквозь просторный холл, принялись подниматься по лестнице.
Всю дорогу Пабло давал мне инструкции и подсказывал, как следует вести себя в обществе миллиардера.
— Там внизу один из богатейших людей в Европе господин Арсений Стаковский. Нельзя утверждать, что это мой хороший приятель… скорее, клиент. В его вилле на Кап д’Антип висит парочка моих работ. На этот же раз речь пойдет о передаче в его владение не наших произведений, а одной исконно русской ценности, коммерческая стоимость которой весьма велика. О размере сделки мы уже договорились с господином Стаковским. Также он прекрасно осведомлён о моральной стоимости и об истории этой вещи. Сегодня же произойдет первая встреча, так сказать, «лицом к лицу» — шедевра и его будущего владельца. Теперь, Юнус, слушайте внимательно. Когда мы войдем в гостиную, начнется церемония знакомства. Я представлю вас как нового ученика и хорошего друга. Не забывайте, что зовут вас Юнус. Прошу запомнить: ВЫ НИКОГДА НЕ БЫЛИ В РОССИИ, НЕ ГОВОРИТЕ НИ НА ОДНОМ ЯЗЫКЕ, КРОМЕ ВАШЕГО РОДНОГО; А ВАШ РОДНОЙ ЯЗЫК — НЕ РУССКИЙ, А НЕМЕЦКИЙ. Не перепутайте.
В полном удивлении я остановился.
— Подождите… какой же я буду переводчик, если говорю только на одном языке, да ещё на том, на котором прекрасно говорите вы?..
Ухватив мой локоть, Пабло мягко, но при этом весьма настойчиво увлек меня в сторону гостиной.
— Это я и пытаюсь объяснить, — прошипел он. — Слушайте меня внимательно, ибо у нас не так много времени на взаимные препирательства. Мы пообщаемся, устроившись в креслах, которые нам предложит занять Регина. Вам она укажет на кресло рядом со мной. Вы сядете и будете молчать, но внимательно слушать…
Я был растерян и удручен. Помимо необходимости обмана мне и в голову не могло прийти, что такого рода вещи продумываются до мельчайших подробностей; и уж подавно мне и в голову не могло прийти, что моя роль в этом спектакле давно расписана. И это несмотря на то, что по заверениям Пабло идея вывести меня на сцену переговоров пришла ему от силы десять минут назад! А теперь — даже Регина, якобы, уже знает, какое кресло предложить, когда мы войдем в гостиную!
— Итак, — продолжал Пабло Эс-Андрос, — вы сидите и слушаете, не говоря ни слова по-русски. Все разговоры только через меня и, разумеется, лишь на нашем родном языке. Помните, что английским языком, на котором будет коряво изъясняться наш уважаемый и высокообразованный гость, вы не владеете.
Я в волнении сглотнул, ничего больше не понимая.
— Излишне, наверное, упоминать, — продолжал Пабло, — что в распоряжении Стаковского уже находится сумма, которую я ему назову. Он давно гоняется за этим шедевром и не упустит его на этот раз. Таким образом, всё дальнейшее будет представлять собой, как я уже сказал, некую формальность, которую нам придется соблюсти. Когда дело дойдет до передачи ценности, мы пройдем в мой павильон, и вы пойдете вместе с нами. Я объясню Стаковскому, что на сегодня вы — мой любимчик и фаворит, и без вас я не ступаю по дому и шага. Итак, мы пройдем в павильон. Стаковский вдоволь налюбуется и оценит по достоинству бесценную вещь. С вашей же стороны требуется совсем немного…
— Что… требуется? — напомнил я о себе, заметив, что Пабло умолк, впав в непонятную задумчивость.
— Всё время, пока мы будем находиться в обществе русских, от вас требуется внимательно слушать мою беседу, никоим образом не показывая своей заинтересованности, и незаметно для моих партнёров переводить мне те слова, которыми они будут перекидываться друг с другом на вашем родном языке.
— То есть, переводить вам то, о чём они будут говорить между собой, думая, что их никто не понимает?
— Совершенно верно. С помощью вас я должен понимать каждое слово из того, что произнесут по-русски господин Стаковский и его окружение. Запомните четко: каждое слово, брошенное в этом доме на русском языке, должно быть переведено для меня. И никаких интер-трепаций! Ни одного лишнего слова от вас, мой ученый друг!
В этот момент мы подошли к выходу на внутренний балкон гостиной. Тут же к нам подбежал Раман.
— Они -те не хотят оставить оружие, — сообщил он дрожащим голосом. — Я пытаюсь убедить его, что встречаться с художником, имея при себе вооруженных людей, по меньшей мере, оскорбительно, но он -те ничего не хочет слышать!
— Всё в порядке, — Пабло положил руку на плечо Рамана. — Это его охранники и пускай они при нём и остаются. Я не могу избавить этого человека от его собственного страха.
Пабло повернулся ко мне:
— Сообщите, когда будете готовы, и мы спускаемся вниз.
Голос его звучал теперь приглушенно, но решительно и твердо. Раман же, заметно дрожа всем телом, прошел к лестнице и направился вниз, в гостиную. До сих пор я и представить не мог, что этот образованный человек может так нервничать. Что же там, в гостиной, происходит, если даже хладнокровный Раман ударился в панику?!!
— Я не готов, — признался я, ощущая, как теперь и у меня дрожат колени.
— Не валяйте дурака. Вы только что сказали, что готовы.
— Я сказал, что готов воспринять визит русского миллиардера как свою личную удачу и готов поработать при вас переводчиком.
— Не будем пускаться в дебри демагогии! Вы и будете при мне переводчиком.
— Вы хотите сделать из меня шпиона.
— Я хочу, чтобы вы предупреждали меня о шагах, которые могут быть предприняты за моей спиной. Таким образом, я прошу вас о помощи. Вы сами сказали, что готовы помочь мне.
— Можно было хотя бы предупредить меня заранее, что у вас сегодня встреча.
— Не можно, — скривился Пабло, — и вы об этом прекрасно знаете! Идея ввести вас в свой деловой мир возникла у меня спонтанно, в вашем же присутствии, и с вашей, кстати, невольной подачи!
Пабло повернулся ко мне, кладя свои холеные руки мне на плечи и легко встряхивая мое обмякшее, ставшее вдруг ватным тело. Ноги мои подкашивались от неожиданно накатившего на меня волнения.
— Я не справлюсь, — заговорил я, — подождите! Я никогда не имел дел с миллиардерами, да еще занимающими первое место по количеству награбленных миллионов. Если этот человек сумел награбить миллионы, он в одно мгновение расколет весь этот самодеятельный театр! Мне не удастся скрыть от него, что я — его соотечественник!!!
— У вас вполне европейский вид.
— Но, в конце концов, он может знать меня! Мои ролики висят в Ю-Тьюбе, на интернет сайтах есть мои фотографии, интервью…
— Дорогой мой, вы давно смотрелись в зеркало? — засмеялся в ответ Пабло. — Я хорошо изучил ваши фотографии и ролики на Ю-Тьюбе. У того бледного, дебелого мужчины по имени Дурий Пилорамов нет ничего общего с поджарым, подтянутым и опаленным солнцем юношей по имени Юнус, что стоит сейчас передо мной!
Невольно я вспомнил, как месяц назад, глянув в зеркало в клозете на Штубнице и увидев в нём свое отражение, в волнении принял себя за таинственного «америкоса», убийцу Гамлета. «Мускулистый, загорелый, со сверкающим ненавистью взглядом и с альпинистской удавкой в руке» — таким я увидел Дурия Пилорамова, прошедшего семь кругов ада, начиная с гибели всех его близких, заканчивая его собственной гибелью в ледяных водах Северного моря.
— Если вы не скажете ни слова по-русски, он ничего не поймёт, — продолжал убеждать меня Пабло.
— Подождите! — воскликнул я, начиная понимать, что от роли, уготованной мне, не отвертеться.
— Нечего ждать. Вам не придётся иметь дело ни с чем, кроме добросовестного повторения на немецком языке всего сказанного по-русски. Вы — артист. Этот факт дает вам фору. Соберитесь с мыслями. Сейчас состоится ваше боевое крещение. Ваш лучший спектакль.
С этими словами Пабло практически насильно вытолкнул меня на внутренний балкон.

***

В гостиной царило оживление. Удача, как видно, в самом деле прописалась на этом острове, вознаграждая бывших неудачников дорого и щедро. Двери на террасу были распахнуты. По самому центру внешнего балкона, на котором два дня назад красовался трон с восседавшим на нём совсем другим Пабло Эс-Андросом — вдохновенным не деньгами, а красотой и искусством — теперь установлен был огромный мангал. Вечерний бриз, струившийся легкими потоками с океана, раздувал оранжевые угли в его широком необъятном чреве, а сверху на длинной металлической пике нависала над раскаленными углями целая туша молодого барашка. Двое орихуэльцев в набедренных повязках медленно крутили барашка над жаром углей, используя специальный коловорот. Прекрасная Айо стояла тут же, обмахивая начавшую подрумяниваться тушу всё тем же опахалом из страусовых перьев, которым она обмахивала художников. Пауль, встряхивая огромную бутыль с белым вином и зажав при этом ее горлышко пальцем, орошал барашка живительной влагой, чтобы корочка не подгорела, а угли не воспламенились.
В гостиной играла музыка — на этот раз, в честь приезда русских, увертюра из «Щелкунчика». Вся гостиная была уставлена вазами с цветами, такими непривычными здесь; а также широкими корзинами с фруктами, шандалами с пылающими в них свечами и мольбертами с выставленными на них картинами. Картины нисколько не напоминали те работы, авторство которых я угадывал сегодня под дулом пистолета. Ещё я успел заметить, что холсты, выгодно подсвеченные заходящим солнцем, не могли быть работами Пабло: человек, который продумывает каждую деталь, не стал бы преподносить себя так скромно, «между прочим».
Мольберты с картинами занимали всё пространство вдоль левой стены, с которой взирало на них воистину прекрасное полотно, написанное гениальной рукой Пабло Эс-Андроса. Разумеется, выставка картин не интересовала никого. Вдоль мольбертов с печальным видом одиноко прохаживалась Регина.
Сверху, с высоты балкона я сразу узнал, почувствовал, увидел господина Стаковского. Он беседовал с по-прежнему взволнованным Раманом, стоя у широкого окна, уже тронутого сумерками — скуластый, с живыми, горящими, узко посаженными глазами охотника и лицом, на котором угадывался таинственный отпечаток той силы, что сковывает напряжением лица всех, кто достигнув высокого положения, живёт теперь лишь одной задачей: своё положение удержать.
Дэннис с Дитрихом стояли немного в стороне, слушая разговор Стаковского и индуса, но не принимая в нём участия. Беззаботная Крисси разносила шампанское на небольшом серебряном подносе. Шампанское было налито в очень дорогие хрустальные шампанки: в присутствии миллиардера и речи быть не могло о пластиковых стаканчиках.
Стаковский появился в доме Пабло Эс-Андроса не один: на высоком стуле возле стойки бара сидел его телохранитель, внимательно наблюдавший за всеми, находящимися в помещении. Раман был прав: на любое резкое движение кого-то из художников охранник немедленно реагировал, поднося руку к поясу, где под полой черного кожаного пиджака, который тот не снимал несмотря на жаркий вечер, было, очевидно, спрятано оружие. Всем своим видом охранник выказывал недоверие к Крисси, Регине, Дэннису и Дитриху, подозревая художников, наверное, в том, что кто-то из них способен подбежать к Стаковскому и ткнуть того в глаз кисточкой для рисования. В один из моментов с балкона в гостиную, покинув тушу барашка, прошла прекрасная Айо, дабы взять с низкого столика, на котором стояли аперитивы, бокал шампанского. Охранник дернулся, когда девушка появилась в дверях; а когда Айо прошла мимо Стаковского, отодвинул полу кожаного пиджака, открыв на секунду кобуру с пистолетом. Выглядело это по меньшей мере смешно; по большей — оскорбительно для хозяев дома; но те ровным счетом ничего не замечали. Или не хотели замечать.
Выход Пабло Эс-Андроса на эту сцену подтвердил постулат Станиславского о том, что короля делает окружение. Дитрих с Дэннисом первыми заметили появление Художника, в один голос воскликнув: «Учитель!». Пауль оставил на террасе бутыль, направившись в гостиную. К Пабло навстречу поспешила и Регина, украдкой бросив на меня беспокойный взгляд. Я показал ей знак «О’кей», сложив два пальца в кольцо. Неожиданно я вспомнил про очки-зэнди, которые всё это время держал в руке. Будет ли удобно, если я надену их?.. в очках мне стало бы спокойнее… Нет, по крайней мере, не сейчас. Очки, закрывающие глаза, только лишь покажут, что я что-то скрываю.
Итак, всё завертелось вокруг Пабло Эс-Андроса. Пауль подскочил к нему в тот самый момент, когда Художник ступал на последнюю нижнюю ступеньку; Дитрих и Дэннис ухватили учителя под локоть, помогая тому сойти в гостиную; Крисси оставила на стойке свой поднос, бросившись к креслам и принявшись зачем-то взбивать на них подушки; Регина сделала широкий жест рукой, словно раздвигала перед Художником невидимый театральный занавес. Охранник за стойкой бара вконец растерялся и видно было, что для него проще тут же перестрелять всех на месте, нежели разобраться, кто, куда и зачем устремился. Лишь Саймон — одинокий и непричастный ко всему происходящему, стоял у стойки бара, и я подумал, что этот парень так и отпечатается в моем сознании на всю жизнь: возле бара — с шейкером в руке, который так напоминает баллончик с краской; и в гавани Мечты — с баллончиком краски, который так напоминает шейкер.
Тем временем с Пабло произошли неожиданные и удивительные перемены. Спина его сгорбилась и идти ему стало вдруг тяжело: он просто рухнул на меня, войдя в гостиную, повиснув на моей правой руке, так что помощь Дитриха с Дэннисом оказалась весьма кстати. Голос Художника из порой звонкого, с капризными интонациями ребёнка, а порой резкого, с интонациями бизнесмена, превратился теперь в дрожащий хрип немощного старца.
Передо мной, а вернее, на этот раз перед Стаковским разыгрывалось тщательно продуманное действо.
— Спасибо, добрый Пауль, — с одышкой прохрипел Пабло Эс-Андрос, отпуская мою руку и обрушиваясь теперь на руку своего ученика.
Затем, повернувшись в сторону своей собственной огромной картины и слепо глядя в пространство глазами, ставшими вдруг выцветшими и слезящимися, Художник торжественно провозгласил:
— Здравствуйте, дети мои!
— Здравствуйте и Вы, Учитель! — нестройным, но эмоциональным хором отозвались художники. Голоса их эхом разлетелись по просторному помещению, на секунду превратив романтичную гостиную в школьный спортзал в момент построения на «перекличку».
Повернувшись к стоявшему рядом с Раманом Стаковскому, Пабло хрипло, с одышкой воскликнул:
Senetshka, drujoshek moj, zdravsvuj, serdechnij!
Мне чуть не стало дурно. Пабло Эс-Андрос говорил на чистейшем русском языке!
— Пабло! Не может быть! Вы выучили-таки эту фразу, как и обещали! — воскликнул Стаковский по-английски.
Тут же он остановился, улыбнувшись:
— Может быть, заодно вы изучили и русский язык, проказник?..
Подойдя к Художнику, он дружески похлопал того по плечу:
— Как поживаете, талантливый старый хрено-гений?
— Как поживаете вы, мой пока еще двурукий бандит? — ответил Пабло также по-английски, копируя нелепую манеру англичан при приветствии отвечать вопросом на вопрос.
Скрипуче рассмеявшись своей собственной шутке, Пабло проговорил:
— Ну, со всеми моими учениками вы уже знакомы, друг мой; Рамана с Петером вам представлять не надо (при этих словах Петер, спустившийся призрачной тенью в гостиную вместе с нами, легко и галантно поклонился), так что позвольте представить вам нового члена нашего небольшого, но дружного общества. Познакомьтесь, перед вами талантливейший художник, мой новый ученик Юнус.
И, обращаясь на этот раз ко мне, торжественно возвестил, разумеется, по-немецки:
— Юнус, перед вами умнейший человек из далёкой России, которого, увы, я видел в жизни лишь раз. Но всего лишь одного раза хватило, чтобы господин Стаковский купил у меня парочку моих скромных работ.
Раман Сингх, склонившись к уху миллиардера, перевел сказанное Художником на английский.
— Ума у меня хватило, намекаете как бы? — прокомментировал тот реплику Пабло.
Скованные волнением Регина, Пауль, Дитрих, Дэннис и Крисси обступили нас, мило улыбаясь. По моему телу пробежала нервная судорога. Стаковский повернулся ко мне, протянув широкую, как лопата, ладонь.
— Sehr angenehm, — с огромным трудом выдавил я из себя, пожимая своему соотечественнику руку.
— Юнус удивительно молчалив и стеснителен, но при этом он безумно талантливый художник, — сообщил Стаковскому Пабло.
Все дружно закивали, нисколько не удивляясь, что я неожиданно стал их коллегой.
— Вот, посудите сами…
Опираясь на мою руку и тяжело хромая, Пабло увлек миллиардера, а также и меня, в сторону выставленных картин:
— Как вы находите эти работы?..
— Вы хотите сказать, что они принадлежат кисти вашего нового ученика? — Стаковский мельком всмотрелся в холсты, а затем проговорил по-английски, обращаясь ко мне:
— Юнус, у вас несомненный талант!
У меня подкосились ноги.
Пабло смотрел на меня старчески-мудрым взором. Для художников этот номер, по всей видимости, не был особой неожиданностью.
Помня, что я немец и не говорю ни на каком языке кроме немецкого, я скромно поблагодарил своего соотечественника, сказав, что, наверное, поэтому я и здесь, что талантлив. Иначе, зачем Пабло держать меня при себе? — только из-за таланта, разумеется!
При этом я выразительно посмотрел на Пабло Эс-Андроса. Дескать, что же ты, «хрено-гений», используешь меня как игрушку, да еще при посторонних!
Стаковский, вновь услышав непонятную для него немецкую речь, к нему же и обращенную, выразительно посмотрел на Пабло. Пабло спохватился, объяснив, что «Юнус не говорит ни на каком языке кроме родного», а затем перевел меня достаточно вольно:
— Мой любимый ученик благодарит вас за положительную оценку его творчества и предлагает вам выбрать любую из этих его работ в качестве подарка.
— Зачем же в качестве подарка? — возразил Стаковский. — Талантливые работы должны покупаться. К тому же, — обратился он ко мне, — как только одна из ваших работ повиснет на стене в моем салоне, весь Кап д’Антип тут же завалит вас заказами.
Пока Раман трудился над переводом этой фразы, которую я без него уже понял в оригинале, Стаковский щелкнул пальцами. Тут же к нему подлетел тот тип, что, вооружившись до зубов, занимал наблюдательную позицию за стойкой бара.
— Выдашь этому деятелю сто тыщ и вон того конягу заберешь косолапого, — сообщил Стаковский, обращаясь к охраннику, разумеется, по-русски и указывая на холст, на котором посреди густой лесной чащи стоял (о, боже!) в туфлях-лодочках на шпильках, не в меру стилизованный и печальный буйвол с белокурой шевелюрой, аккуратно уложенной феном. Судя по шевелюре и туфлям-лодочкам, надетым на все четыре ноги зверя, можно было бы предположить, что в лесной чаще стоит белокурая буйволица, если бы между задних ног у буйволицы не свисало то, что поначалу я принял за хвост. Буйвол-трансвестит озирался по сторонам, удивляясь, куда это, в какие дебри он попал, и мне показалось даже, что из правого глаза зверюги, из-под кудрявой кокетливой челки капает на румяную напомаженную щёку горькая слеза. Я не знал, случается ли домашним животным заблудиться в лесной чаще; но, как ни странно, глядя на этот символ фатального несовпадения объекта и его окружения, впервые в жизни подумал: как же страшно попасть в чужой незнакомый мир, где ты один и где нет рядом ни единой близкой души!
Совершив со мной сделку и заплатив за «косолапого конягу» — о, боже! — сто тысяч долларов, Стаковский повернулся к Пабло Эс-Андросу, провозгласив:
— С большой радостью покупаю я у вашего ученика этого великолепного скакового жеребца! Обязательно вывешу его на стене своего салона.
Затем, обращаясь ко всем присутствующим в гостиной, миллиардер проговорил, картинно смущаясь и жутко коверкая английский язык:
— Салон мой скромный по меркам настоящего и в нынешнем мире, где трудно уже чем-то удивить. Именно поэтому делаем упор на единственную вещь на искусство удивляться которой не перестали и сейчас. А сам Кап д’Антип есть деревня небольшая около тысячи пятисот дворов, — не то с юмором, не то по привычке бывшего крестьянина продолжал миллиардер, — но положителен факт, что друг друга знают все, все ходят друг на друга в гости. Так что, повиснув у меня, вас тут же захотят десятки богатейших дворов. Считайте с тех пор, что ваша карьера вам пошла в струю.
Раман занялся переводом этой сложнейшей для понимания фразы, а молодой человек в коже подошел ко мне, раскрыв огромный портмоне и принявшись отмусоливать купюры по сто долларов.
Я в панике оглянулся на Пабло.
— Берите, берите, — проговорил тот блаженным тоном, разумеется, на непонятном Стаковскому немецком, воздев надо мной руки, будто благословляя меня. — Можете даже себе их оставить, мой дорогой ученичок!
После того, как я пообещал непременно навестить Стаковского на Кап д’Антип, все принялись рассаживаться. Регина указала Стаковскому на одно из кресел напротив небольшого стеклянного столика возле камина (Крисси уже поправляла в нём подушки); затем усадили Пабло в кресло напротив, а мне указали на кресло возле Пабло. Всё происходило так, как и было запланировано, более того — ясно было, что спектакль с картинами, автором которых на этот раз оказался я, разыгрывался не без участия художников. И вновь оставалось загадкой, откуда они могли знать, что я выйду в гостиную в роли их коллеги и ученика Пабло Эс-Андроса, если вся эта идея возникла у Пабло спонтанно, в моем присутствии.
Пока шумно и возбужденно рассаживались, Пабло как бы ненароком поинтересовался у меня, что сказал Стаковский своему телохранителю. Я перевел про «деятеля» и «конягу» дословно, как мог. Пабло никак не отреагировал, молча выслушав и углубившись в беседу с миллиардером.
Беседа и далее протекала на интернациональном английском.
Хитрые художники под разными предлогами тут же бросились кто куда: Пауль отправился поливать вином барашка, Крисси — помогать Саймону с бокалами для коктейля.
В гостиную вошла Магда, зыркнув на меня недобрым взглядом, из которого я понял, что она прочитала мой ответ на ее записку и очень недовольна, увидев меня здесь. Я улыбнулся ей, втайне наслаждаясь теперешним положением: я был любимым учеником Пабло Эс-Андроса; она же — обыкновенной прислугой, как и положено всем прислугам, пышущей злобой и мечущей бессильные стрелы в более удачливых и стоявших во всех смыслах выше неё.
Регина встала навстречу Магде.
Неожиданно для меня Стаковский тоже вскочил, воскликнув:
— А вот и моя любимая женщина, произведшая в Европе фурор своими кулинарными рецептами и вареньем, которому нет равного!
После этого замечания я понял, что поспешил записать Магду в простые прислуги. Втайне я невольно восхитился этой женщиной: по ее собственным рассказам, на острове она всего два месяца. И вот, за два месяца она успела: принять наследство от некоей доньи Аксаны (это же надо войти в доверие, чтобы тебе что-то завещали!) и заслужить любовь Пабло, став хозяйкой в доме и получив право понукать проживающими здесь на законных основаниях. А теперь, помимо этого, она, оказывается, еще и выпила на «брудершафт» с русским миллиардером!
Встав навстречу Магде, Регина не вернулась к нам, принявшись помогать той со столом, который начали накрывать. Я заметил, что ученики Пабло под любым предлогом пытаются избежать общества миллиардера. Мне и самому было очень неловко рядом с ним. И это была не восторженная неловкость, которую испытываешь в присутствии великого человека. Это была неловкость от осознанной необходимости лгать и улыбаться человеку, способному на преступление и совершавшему таковое не раз. Одного взгляда на миллиардера было достаточно, чтобы понять, что подлог, насилие, жестокость и даже убийство являются для него привычными инструментами воздействия на окружающих, и что сегодня по тактическим соображениям он, к нашему счастью, избрал в качестве оружия улыбку.
Итак, я сидел в кресле удрученный, по правилам игры не понимая ни слова по-английски.
— Кстати, о кулинарных талантах Магды, — проговорил Пабло. — Бьюсь об заклад, туша, которая вертится над огнём, ее идея!
Выяснилось, что не её, а миллиардера. До того как прибыть сюда, в гостиную, тушка молодого барашка несколько часов подряд вертелась на яхте Стаковского, а теперь была перенесена в дом в качестве сюрприза.
— Хочу сегодня порадовать вас семейным ужином по-русски, — заявил Стаковский. — Все, непременно все присутствующие должны принять участие в этом великолепном национальном ритуале!
Ритуал, по словам миллиардера, заключался в разделывании барашка прямо на столе, без тарелок и столовых приборов, одними охотничьими ножами. Старый сибирский обычай, — пояснил Стаковский.
Две вещи показались мне в его словах странными. Первое — как настойчиво он выделил мысль, что в «ритуале» должны принять участие все присутствующие. Второе — сам ритуал, по словам Стаковского, исконно русский обычай. Нет такого обычая среди русских людей. И, наверное, при первом же удобном случае, я должен сказать об этом Пабло.
В ожидании готовности барашка заговорили о падении доллара, экономическом кризисе и о превратностях жизни на частном острове в нечеловеческих условиях крушения мировой экономики. За полчаса дальнейшего разговора я узнал о проблемах Пабло больше, чем за всё время пребывания на Салемандросе. Помимо этого я выведал особенности местного климата, в частности, в зимний период: с ураганами, штормами и целым светопреставлением.
В минуты общих эмоциональных взрывов мне удалось незаметно сообщить Пабло, что, во-первых, русского ритуала разделывания барашка прямо на обеденном столе не существует, а во-вторых, высказать догадку: судя по настойчивым уверениям, что за подобной трапезой собираются непременно все присутствующие, наш гость, очевидно, намерен сгрудить за столом всех обитателей дома. Вопрос: зачем? с какой целью?
Пабло взглядом поблагодарил меня, тут же не менее выразительным взглядом отослав куда-то Пауля. И в этот момент я понял, что моя роль в этом спектакле не просто важна, но крайне необходима. И Пабло не зря запаниковал, когда почувствовал, что я могу не согласиться выйти с ним в гостиную в образе Юнуса, не знающего русского языка… Как бы иначе стало понятно, что русский миллиардер затевает что-то нелицеприятное! Отказав Пабло, я не просто оскорбил бы его, но подверг бы нас всех большому риску.
Пабло тем временем продолжал играть свою роль. Кряхтя и с одышкой он принялся рассказывать о том, что виллу пришлось за этот год несколько раз перестраивать; что выходы в свет у него теперь происходят всё реже из-за плохого здоровья; что яхтой он так и не обзавелся по причине нехватки времени; а также о том, что о предложениях по сдаче на острове территории в аренду он и слышать не хочет.
Немного осмелев и раскрепостившись, в частности, благодаря коктейлю, который нам разнесла Крисси, я огляделся вокруг, только лишь теперь заметив еще одного охранника. В широких дверях, ведущих на внешний балкон, возле белокаменного парапета прохаживался молодой человек, также одетый в черную куртку. Бросая недоверчивые взгляды на тушку барашка, над которой колдовал Пауль с бутылью белого вина, на Айо с опахалом и на орихуэльцев в набедренных повязках, он в то же время постоянно постукивал пальцем по своей голове, с которой, как видно, что-то не ладилось. Приглядевшись, я понял, что в ухе у молодого человека торчал едва заметный портативный наушник, какие используют телохранители для связи со своими коллегами. Именно с этим прибором были нелады, ибо пощелкав пальцем вовсе не по голове, как мне вначале показалось, а по наушнику, он сердито просипел в микрофон, разумеется, по-русски:
— Яхта! Прием — негатив. Хрен с ним, переключаемся на рацию!
Тут же в утробе у молодого человека затрещало и он вытащил из-за пазухи небольшую штуковину, напоминающую мобильник.
Рация сообщила:
— Поляна! Прием! Те люди, что у вас там на балконе стоят, могут видеть, как мы продвигаемся. Уведите их в дом, прием!
Волосы зашевелились у меня на голове…
К разговору Пабло и Стаковского подключился тем временем Раман: начали обсуждать проблему охраны острова. Это был удачный момент, чтобы сообщить Художнику, что мои догадки оправдались, и снаружи что-то затевается: тем, кто находится на какой-то «яхте», необходимо убрать с балкона, называемого «поляной», Пауля, Айо и местных парней, ибо те могут увидеть, как «кто-то или что-то продвигается».
— Мне кажется, русские снаружи предпринимают какие-то манёвры, — шепотом заключил я.
Пабло незаметно кивнул и вновь, как ни в чём не бывало, принялся рассказывать о том, что на острове ему ровным счетом ничего не угрожает, ибо его помощник по хозяйственным делам совсем недавно установил на всех слабых береговых точках особую высокотехнологичную систему, автоматически обстреливающую неприятеля тухлыми яйцами.
С этими словами он выразительно посмотрел на вернувшегося в гостиную Пауля. Пауль передал взгляд Дэннису, что-то прошептав тому на ухо.
Стаковский, ничего этого не замечая, выслушал рассказ Пабло и сдержанно рассмеялся, сказав, что очень ценит наличие у Художника чувства юмора, но при этом ясно видит, что Пабло несколько недооценивает размер опасности проживания на неохраняемом острове. Неохраняемая изолированная территория, по его словам, относится к разряду ZONE-RED, красной зоны — это известно каждому школьнику; так что, не обеспечив на острове должной охраны, Пабло рискует своей жизнью, а также жизнями своих учеников и гостей.
Стало ясно, что в непринужденной беседе Стаковский пытается выяснить уровень защищенности дома: наличие в помещениях охранной сигнализации и людей; и что Пабло Эс-Андрос это тоже понимает.
— И каким же образом нас следует охранять, мой нежнейший друг? — с напускным безразличием поинтересовался Художник.
— Первым делом установить посты на всех точках высадки на берег. К тому же, крышу вам надо удерживать. Парочка снайперов на крыше виллы вовсе не помешает, — был ответ. — Крыша — ваше слабое место! Любой школьник знает, что возвышенность — самая удобная позиция для ведения обстрела и контроля над неприятелем, — продолжал пояснять Стаковский, имевший весьма оригинальное представление о жизни школьников.
— Чтобы обстрелять нас с крыши, надо вначале на нее попасть, — возразил Пабло. — Если же вы заметили, мой дорогой ученый друг, дом со стороны острова представляет собой строение, окруженное колючим кустарником.
Пабло кинул еще один выразительный взгляд в сторону Рамана, тот неожиданно оживился и поддержал разговор:
— Чтобы вам попасть на нашу крышу, надо преодолеть заросли колючих роз! — гордо и с достоинством сообщил он.
Стаковский попался на крючок, расхохотавшись и объяснив, что если каждый школьник умеет с помощью болтореза перерезать колючую проволоку в тюремной ограде, то с кустами роз справится даже…
— Дошкольник, — резонно вставил Пабло.
В этот момент охранник, сунувший мне деньги, появился за спиной Стаковского и, наклонившись, тихо проговорил:
— Людей бы увести с балкона, Арсений Николаевич…
Стаковский при этом замечании неожиданно развеселился, радостно воскликнув:
— Ну что ж, мне тут сообщили, что наш барашек уже готов к своему торжественному выходу!
Все засуетились, Стаковский объяснил, что необходимо перенести тушу в гостиную, водрузить ее на обеденный стол и вооружиться острыми ножами.
— Ничто так не расслабляет нервы и не раскрепощает, как временное пренебрежение законами этикета и надуманными условностями, — возвестил миллиардер, заметив:
— В сущности, американцы со своими Макдональдсами проповедуют ту же технику расслабления: хватай, кусай, запихивай за обе щеки и будь счастлив, пока у тебя еще целы все зубы!
Все засуетились, вдохновившись предстоящим расслаблением. Магда принесла огромное блюдо, Орихуэльские парни вместе с Паулем затащили барашка в дом.
Воспользовавшись суетой, я объяснил Пабло, зачем к Стаковскому подходил его охранник, и что наши подозрения верны: люди на балконе находятся в поле чьего-то обзора и их нужно убрать, в смысле, увести в дом. На лице Пабло Эс-Андроса вновь ничего не отразилось: он улыбался тихой старческой улыбкой. Поднявшись с кресла, он пригласил всех за стол.
— База! Прием! Можете начинать, — сообщил в портативную рацию стоявший на балконе.
— Можете начинать, — перевел я Художнику, заметив: — Похоже на акцию захвата!
— Что-то подобное я и предполагал, — спокойно проговорил Пабло. — Они собираются обыскать нижние этажи дома.
Внутри у меня всё похолодело.
— Но это же ваш друг! — неосторожно громко воскликнул я.
— Молчите и слушайте, — с улыбкой оборвал меня Пабло. — Остальное — не ваше дело.
— Можем начинать! — провозгласил Пабло, усаживаясь во главе стола.
Стаковского посадили по правую руку от Пабло, все собравшиеся вокруг стола вооружились ножами и принялись кромсать мясо, от которого поднимался ароматный пар. Художники весело хохотали.
Неожиданно Стаковский поинтересовался, куда делась Магда. Регина объяснила, что Магда, очевидно, отошла по хозяйским делам.
— Не-е-ет, так не годится, — возразил миллиардер. — Нарушение традиции — вещь неблагодарная. Немедленно зовите мою любимую и уважаемую домоправительницу. Без нее мы не можем продолжать.
Видя, что миллиардер настроен весьма серьезно, сходили за Магдой и только тогда продолжили трапезу.
К мясу Саймон принес красного бургундского вина, тут же отойдя от стола и устроившись с ногами на мягком диване. На вопрос Стаковского, почему Саймон не принимает участия в общем расслаблении, Регина объяснила, что тот вегетарианец и мяса не ест.
— Саймон, посиди с нами в любом случае, — принялся уговаривать Стаковский, — доставь мне удовольствие и уважай русские традиции!
Последнее было сказано столь категоричным тоном, что Саймон невольно поднялся с дивана и присоединился к общей компании. Все вновь принялись за тушу барашка, намеренно и радостно пачкая лица жиром и поливаясь красным Бургундским.
— Яхта! Прием! Десять минут у вас на всё, — проговорил под общий гомон охранник.
— Выпускаем Снеговика, — отрапортовала в ответ Яхта.
Sie haben zehn Minuten für alles, — обратился я к Пабло, — Sie schicken einen Ergreifertrupp.
Стаковский заметил мой заговорщический вид, насторожившись, но прежде, чем он успел как-то отреагировать, Пабло громко проговорил:
— Господа, прошу внимания! Юнус только что попросил меня (Пабло подмигнул всем присутствующим) позволить ему спеть для нашего гостя!
Я чуть не свалился под стол. Художники принялись аплодировать, а Магда — единственная, кто не понимал, что здесь на самом деле происходит, посмотрела на меня уничижающим взором. «Иди, пой для барина», — говорил этот взор.
Положительным было то, что настороженное выражение исчезло с лица Стаковского: Пабло удалось отвлечь миллиардера от резонных подозрений на мой счет. Удивительно, но незаметно чувство долга, по которому я здесь находился, сменилось азартом игры. Теперь перехитрить своего соотечественника стало делом чести. Весь перемазанный жиром, я встал и безо всякого музыкального сопровождения принялся грубо и фальшиво — как и положено талантливому художнику, а не певцу — похрюкивать себе под нос.
Тем временем у охранника с балкона вновь включилась рация. Голос, искаженный помехами, сообщил:
— Прием! Это Снеговик! Мы в его кабинете. Индикаторы движения, камеры наблюдения — негатив. Сколько у нас еще времени?
— Прием! Это Поляна! Снеговик, у вас минут десять, — ответил охранник.
А вот это был крах. Как я могу передать Пабло срочную информацию, если должен сейчас распевать дурацкие песенки?!!
Оставалась единственная возможность: сказать об этом языком искусства. Хватит белибердянских текстов! Пора наполнить мои произведения глубоким и очень полезным содержанием!
Наскоро подобрав подходящие рифмы и исключив из текста интернациональные слова типа «кабинет» и «идиоты», я нежно, словно колыбельную, пропел:

Nicht weinen, du, mein lieber Freund!
Geh schnell ins Zimmer, wo noch heut
Die schöne Zarah leise sang.
Sie schnüffeln da in deinem Schrank!

Смахни, мой друг, слезу рукой!
Они вошли уж в твой покой.
Где прежде пел твой патефон,
Теперь проходит гнусный шмон!

Допев сие произведение до конца, я выпрямился как герой перед расстрелом, обвел всех победным взором и многозначительно посмотрел на Пабло Эс-Андроса.
В гостиной воцарилась тишина. Художники явно ничего не понимали. Магда сидела, напряженно выпрямив спину, будто проглотила швабру. Пабло же какое-то время молча смотрел на меня, вытаращив глаза, а затем… громко, по-юношески, забыв о своей роли немощного старца, расхохотался.
Я понял, что всё провалилось, приготовившись упасть под стол. И тут до художников, как видно, дошел смысл моей песни. Гробовая тишина сменилась выкриками «Браво». Все повскакали со своих мест, громко рукоплеща. И именно благодаря этой суете Дэннис незаметно встал из-за стола и исчез из гостиной.
Пауль же отвлёк внимание Стаковского, повернувшись к нему и сообщив:
— Это была не песня вовсе!
На этот раз под стол чуть не свалился Пабло Эс-Андрос.
Хитро зыркнув на Художника, Пауль пояснил:
— Чистейший мат, можете мне поверить! Мат на народную баварскую мелодию!
Теперь захохотал миллиардер, польщенный, наверное, мыслью, что и в доме гения матерятся как быдло.
— Что ж, — проговорил Пабло, успокоившись, — пора и честь знать. Гость ждет встречи с тем, ради чего он здесь!
Стаковский поднялся из-за стола. Балконный охранник, стоявший, как я понял, на стрёме, тут же защёлкал своей рацией, сообщая проводящим шмон в кабинете, что время истекло, и хозяин отправляется с художником наверх.
— Очищайте кабинет, очищайте кабинет, прием! — затараторил он, совершенно не задумываясь о существовании интернациональных слов.
— Кабинет — негатив! Тут у нас появился какой-то дебил, — отозвалась рация.
Стаковский, заметивший оплошность переговорщиков, пустивших в ход слова, понятные на любом языке, громко загремел стулом, ударив спинкой о стеклянную планшетку стола и приведя тем самым в волнение Магду. Вслед за Стаковским поднялся со своего места Пабло, предложив пройти к нему в «рабочую комнату», как он выразился.
Охранник на балконе вновь нервно заговорил:
— Прием! Снеговик, время — негатив. Освобождайте каби…
Konstantin, — перебил его Стаковский, — mi vichodim.
Пабло бросил взгляд на меня.
— Константин, мы выходим, — украдкой перевел я.
Константин, что стоял на балконе, остался на своем посту, кинув в сторону второго: «Берт, проверь, чисто ли кругом».
Берт подошел к Пабло и к Стаковскому.
— Куда идём? — поинтересовался он у обоих по-русски.
Я вдохнул воздух, в ужасе поймав себя на том, что, вконец запутавшись, только что собирался прямо при Стаковском озвучить слова Берта переводом с русского на немецкий. К счастью Стаковский не заметил моего порыва, обратившись к Пабло:
— Они хотят осмотреть ваш кабинет… для безопасности, так сказать.
— Конечно, — проговорил Пабло с благодушным видом, — пусть осматривают на здоровье!
Пабло повернулся к охраннику, указав на завешенный ракушками выход. Охранник по имени Берт скользнул туда, зазвенев ракушками. Вслед за охранником в проем шагнул Пабло, за ним — Стаковский и в завершение процессии — Петер, Айо и я.
В небольшом холле вся компания остановилась. Стаковский с удивлением посмотрел на меня и на Айо:
— Ваш ученик и эта дикарка тоже пойдут с нами?
— Мой новый ученик и его подруга сопровождают меня повсюду, — отозвался Художник.
С этими словами Пабло направился вдоль по коридору, но не наверх к кабинету, а к лестнице, ведущей на первый уровень.
— Мы разве не в кабинет? — удивился Стаковский, своим восклицанием невольно выявив прекрасное знание планировки дома.
Пабло спокойно объяснил, что вещь, за которой его друг прибыл, находится не в кабинете.
— Но мои охранники все находятся там, насколько я понимаю, — растерянно проговорил Стаковский.
— Вот и чудненько, — ответил Пабло. — Пусть ознакомятся с особенностями интерьера. Этот дом стоит того, чтобы им интересовались!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление