ഊ ОРГАЗМ

(Книга вторая, глава 32)

Гости, озарённые кровавым закатом, отплыли на своем катере в сторону эсминца, темнеющего в наступающих сумерках грозным черным силуэтом. Тут же с Пабло Эс-Андросом произошла перемена: он гордо выпрямился, сразу помолодев, похлопал меня по плечу и проговорил со своей прежней, игривой интонацией:
— Что ж, мой дорогой новый ученик, поздравляю вас с боевым крещением!
С этими словами он увлек меня по тропинке к дому.
— Имейте в виду, так просто вам это не сойдет, — смеясь, добавил он и указал на террасу дома, призрачно мерцавшую в красноватых сумерках.
— Они наверняка приготовили моему новому ученику сумасшедшую встречу!
Я шел потрясенный всем произошедшим. Всполохи драгоценных камней, автоматы в руках охранников, их лица, Петер, похожий на гробовщика, коробка из-под торта — всё это до сих пор стояло перед внутренним взором, будто впечаталось в сетчатку глаза навсегда. В иной ситуации я, наверное, впал бы в панику, но не теперь. Очень важный момент заставлял меня по-иному посмотреть на игру с автоматами и на безграничную власть: если утром во время отгадывания авторства я был жертвой, то сейчас в этой гостиной я оказался одним из главных героев шоу. Я был тем, без кого сегодняшняя игра могла закончиться не в нашу пользу.
Но чтобы не произвести впечатления зазнавшегося хама и скряги, я сказал, обращаясь к Учителю:
— Наверно, я не имею права называться вашим учеником. Я не рисовал тех картин и вообще хотел бы вернуть автору купленного холста его законные сто тысяч долларов…
Пабло справился со стрессом гораздо легче.
— Ах, вы уже успели и сумму пересчитать? — игриво восхитился он.
— Нет, просто Стаковский приказал своему телохранителю выдать мне ровно сто тысяч. К сожалению, в гостиной про сумму сказать я не смог, потому что немецкое «хундэрт» очень похоже на английское «хандрит». Это интернациональное слово, которое в подобных переводах лучше не употреблять. Но теперь могу перевести дословно. Он сказал: «Выдашь этому деятелю сто тысяч за того конягу косолапого».
— Умнó, очень умно, — всё тем же тоном протянул Пабло Эс-Андрос, будто бы что-то обдумывая. — Но мне кажется, на картине был изображен олень, идущий на водопой… Вы-то сами как считаете?
— Мне показалось, что буйвол. Очень печальный буйвол со слезой на щеке. А почему вы спрашиваете? — поинтересовался я. — Думаю, вы прекрасно знаете, кто нарисовал эту картину. А это значит, что замысел художника вам известен. И я должен отдать автору причитающиеся ему деньги.
— Эти сто тысяч твои, — отрезал Пабло, — и прошу, больше не касаться темы денег, полученных от Стаковского, а также вопроса, кому вернуть авторский гонорар за картину с оленем. Излишняя щепетильность в вопросах морали подчас переходит границы хорошего тона. Следите за этим.
— Хорошо, — согласился я. — Но скажите хотя бы, кто нарисовал за меня все эти картины?
— А ты не пытался порассуждать и догадаться? — Пабло кинул на меня пытливый взгляд.
— Первым делом в голову приходит мысль, что это кто-то из ваших учеников. Но дело в том, что я… я как бы уже успел познакомиться со стилем каждого из них, так что…
— Да-а-а, — протянул Пабло, — в данном случае определить авторство не так-то легко…
В груди у меня ёкнуло… Нелегкое дело — определять авторство… но ты знаешь об этих людях достаточно, чтобы найти правильные ответы… первая твоя ошибка, и мы стреляем в правую ногу
— Но мне казалось, что ты знаешь об этих людях достаточно, чтобы узнать, кто из них приложил свою руку к холсту, — продолжал Пабло. — Сложность заключается лишь в том, что на этот раз художник намеренно отступил от своего стиля!
— Дитрих, — попытался угадать я, вовсе не уверенный в том, что вот сейчас из-за кустов вечнозеленого лавра не появится Крисси в нацистской форме с автоматом наперевес и не воскликнет: «Не принято! Ошибка! Стреляю в ногу!»
Никто не появился из-за кустов, а Пабло Эс-Андрос, преодолевая последний поворот подъема, благодушно заметил:
— Не принято! Не угадал!
Тут же он возмутился:
— Но ради всего святого, зачем тебе непременно надо знать автора?!! Мы же договорились, что о твоем гонораре больше ни слова!
— Чтобы не попасть в глупое положение.
— А как ты можешь попасть в глупое положение? — не понял Пабло.
— Очень просто. Вы уверены, что на картине изображен олень; Стаковскому показалось, что это косолапая лошадь. Я же увидел буйвола, причем, довольно посредственно намалеванного. Я ляпну об этом при авторе, и автору будет нехорошо.
— Всё в порядке, — успокоил меня Пабло, — ты уже ляпнул и автор, как видишь, жив здоров!
— Эти картины рисовали вы?!! — воскликнул я.
— Только одну, мой друг, с посредственно намалеванным буйволом на водопое! — вздохнул Пабло.
— А кому принадлежат остальные?
— В гостиной стояло шесть холстов. Нас шесть человек, пишущих маслом; так что постарайтесь догадаться, кто написал за вас остальные картины, — проговорил Пабло Эс-Андрос тоном обиженного ребенка.
— И Стаковский вот так, не сговариваясь с вами, выбрал именно вашу работу?..
— Получается, что да, несмотря на то, что на ней изображен плохо намалеванный буйвол, — согласился Пабло, тут же добавив: — Но лучше о картинах и о проданном холсте не говорить. Тема продажи картин у нас весьма тревожная. Мои ученики часто сердятся, что покупатели обращают внимание лишь на мои работы, не замечая их творений. И вот теперь не осведомленный в авторстве покупатель ткнул пальцем в небо и, разумеется, совершенно случайно, вновь выбрал мою работу. Я видел лицо Кристины… она была в полном шоке. Я и сам ужасно расстроился, когда Стаковский выбрал моего оленя!
Уже перед самым входом на первый уровень Пабло повернулся ко мне:
— Еще раз предупреждаю, никаких разговоров о картинах!
Я кивнул.
Пройдя нижний холл и поднявшись по лестнице, мы вошли в гостиную. Тут же из скрытых динамиков грянул разудалый марш; сверху же на нас с Пабло посыпались букеты цветов, что прежде стояли в вазах, и лепестки тропических роз — их разбрасывали Айо со своей подругой, спрятавшиеся на внутреннем балконе. Молодые воины в набедренных повязках грянули торжественное «оле», запылали шандалы, засверкали бенгальские огни, замелькали лампочки электрической иллюминации; бумажные китайские светильники уронили таинственные блики на стены гостиной, погруженной в предвечерний мрак. Когда и кто успел всё это подготовить, было непонятно.
Ко мне подошла Регина. Приподнявшись на цыпочки, она надела на мою шею длинную нитку с нанизанными на нее ракушками, светящимися белым неоном в оранжевом мареве. Крисси увенчала меня венком из вечнозеленого лавра.
— Поздравляем, — вместе с лепестками роз полетели голоса мне навстречу, — ты теперь наш!
— Не так прямолинейно, плиз, — благодушно воскликнул Пабло, — не то Юнус бог весть, что о нас подумает!
Странно, но при виде лепестков Оманской розы, летящих с потолка, я не подумал ни о чём, кроме слов Магды… «Печально, когда этими бесценными лепестками ученики Пабло Эс-Андроса посыпают друг друга, словно бумажным конфетти», — говорила она. А услышав фразу «ты теперь наш», я даже и не вспомнил об обработке сознания и о новых догадках, возникших в моей голове пять минут назад.
Оранжевое, потемневшее к вечеру солнце, врываясь в огромные окна гостиной, играло с искусственным освещением, искрясь в полумраке хрусталём бокалов и серебряной арматурой мебели, и мне подумалось, что сияние только что увезенной с острова осыпанной бриллиантами короны вопреки здравому смыслу навсегда осталось здесь. Вернувшись на свой Кап д’Антип, Стаковский раскроет свой сейф, а там, вместо блеска и роскоши, будет лежать пара гнилушек из моего сна.
Всё осталось здесь, на этом волшебном острове. Комок подкатил к горлу. Пабло показался мне таким трогательным со своей просьбой не напоминать ученикам о купленной картине, а ученики Пабло так искренне радовались тому, что теперь и я причислен к их веселой компании!
— Знаете, мне никогда не было так светло и легко, как сегодня, — проговорил я. — Я будто бы только что пришел в этот мир и еще не успел постичь его красоты и величия: всё будто бы впереди. Хочется смотреть бесконечно и выражать этот мир в своих новых творениях. А прошлое хочется забыть и никогда больше не вспоминать о нём!
Произнеся сию путанную, но весьма эмоциональную речь, я подошел к стойке бара, налил бренди в чей-то стакан, стоявший на полированной поверхности, и торжественно провозгласил, сам удивляясь обрушившейся на меня словоохотливости и эмоциональности:
— И поскольку вы приняли меня в свою команду, где я заново увидел этот мир, я от всего сердца благодарю вас за мой второй в жизни день рождения!
Праздник завертелся, словно все только и ждали этих моих признаний. Полуголые воины в набедренных повязках длинными острыми секирами откупорили шампанское, сбивая с бутылок Дом Периньон горлышки; стакан с бренди уплыл из моих рук, а взамен появилась широкая шампанка с искрящимся пенящимся напитком. Сдвинули бокалы; воины вновь прокричали «оле»; торжественная музыка с новой силой рванула со всех стен и изо всех углов.
Нежные руки женщин, пахнущие мускусом и лавандой, подхватили меня в безумной пляске и увлекли за собой; сверкали белки глаз, искрился хрусталь бокалов… бешеному танцу, казалось, не было конца. Я и представить не мог, что в современном мире кто-то еще способен выражать свою радость танцем!
Двери на террасу вдруг распахнулись, и мягкий бархатный вечер свежим бризом ворвался в гостиную. Оттанцевавшие, блестящие от пота, сверкающие белками глаз в свете огней, все высыпали на внешний балкон. И — о, чудо! — у белокаменного парапета меня вновь ждал вагнеровский рояль, своим длинным черным туловом отражающий огни факелов, воткнутых в землю в виде рампы. И мне не пришлось даже ждать просьбы «спой, Юнус»: я сам бросился к инструменту под аплодисменты и крики браво, пробежался пальцами по клавишам и запел в серебряный микрофон, яркой звездой покачивающийся передо мной на тонкой штанге. Всё вокруг погрузилось в звуки, ночь задышала ровно и неистово, шум волн наполнил террасу и вопли ночных птиц, встрепенувшихся в саду, погруженном во мрак, отозвались в огромных динамиках звучным, диким, гортанным эхо.
Лишь запев и справившись с волнением я огляделся по сторонам. Каменный пол террасы пестрел, усеянный лепестками тропических роз. В тёмной стороне, где прежде, во время праздника дня рождения острова стояли плетеные белые кресла, разбросаны были цветные подушки и циновки, также усыпанные лепестками роз. Орихуэльские воины стояли вокруг этого средневекового эстрадо раздетые донага, с опахалами в мускулистых напряженных руках. На подушках же и циновках разместились Кристина, Дитрих, Регина и Дэннис. Пауль в этот момент поправлял один из факелов, что покосился возле балюстрады, проливая на землю огненную лужицу горящей пахучей смолы. Всё вокруг дышало средневековьем, а обнаженные тела мужчин блестели в свете факелов первобытным блеском и влажной похотью. Мой голос, вырывавшийся из колонок и будто отделившийся от меня, становился всё уверенней, а удивительный, времён Элвиса микрофон, которым никто не управлял, ибо Саймона на этот раз не было за микшерным пультом, придавал тембру еще больше твердости и полёта.
Несколько раз мимо меня промелькнула Айо с хрустальными кубками в руках. Океан чернел загадочным диким зверем за белым парапетом, гудя и шелестя волнами. В синем ультрамарине неба кружились большие белые чайки, оглашая тьму громкими, пронзительными криками.
Пауль поправил факел и присоединился к остальным, устроившись на плетеной циновке возле Регины. Обнаженные орихуэльцы взмахнули опахалами и — о чудо! — эти взмахи отразились в моей голове низкими, протяжными звуками валторн! Я оторвал левую руку от клавиатуры, ощупав свое лицо. Нет, зэнди не был надет на мои глаза. Волшебные звуки были реальными!!! Крики чаек тем временем приобрели объемность, возвращаясь на террасу многоголосым хором, который парил в дрожащем пространстве то удаляясь, то приближаясь; прохладный бриз, налетавший на фасад дома и носивший по каменному жаркому полу лепестки роз, запел шелестящим космическим тоном, и каждый аккорд вагнеровского рояля отдавался в ушах глухим, но отчетливым биением пульса.
Мимо проскользнула Айо, прошелестев подолом пестрого наряда, и целый каскад скрипичных звуков, обрамлённых звоном нежных колокольчиков, обрушился на меня. Покачнувшись от неожиданности, я умолк, прервав песню; руки же, будто забыли они о своей принадлежности телу, продолжали летать по клавишам, извлекая из рояля всё новые переливы и аккорды. Из огромных колонок вырвались волшебные звуки, которые можно было сравнить с чем угодно, только не со звуками фортепиано. В полной прострации я продолжал играть, прикрыв глаза и догадываясь, что схожу с ума.
И тут произошло новое чудо: отчетливо и ясно — так, как будто шептали мне на ухо, прозвучал в моей голове женский голос…

…И вновь я слышу, как слова кидаются в битву.
Сталкиваясь, они порождают искры, лучи света,
мгновенные вспышки; принимают
различные цвета и формы.
…В бою очень важна правильная расстановка войск…

В ужасе оттого, что у меня начались галлюцинации, я открыл глаза, не переставая играть. Это был голос Регины. Она полулежала, откинувшись на мягкие подушки, а Пауль держал у ее губ серебряный микрофон — точь-в-точь такой же, какой покачивался передо мной на тонкой штанге. Не было сомненья, что голос Регины не был плодом моей фантазии — он летел из динамиков; но в то же время голос этот странным образом рождался в пространстве моего сознания, всё более погружая меня в пучину безумия…

Целые народы рассеянных песчинок-слов бросаются в бой,
и буря рассыпает их, развеивает, раскладывает по слоям,
нумерует, выстраивает в шеренгу —
методично и в то же время спонтанно.
Методично и так необоснованно…
Методично и…

Откинувшись на мягкие подушки, Регина тихо нашептывала эти слова, будто бы продиктованные чьей-то иной, высшей волей. Озаренная всполохами языков пламени, вырывающимися из факелов, с лучистым, сверкающим взором, устремленным в пространство, она напоминала изможденную фурию, погруженную в транс; и я мог поклясться, что в этот момент она видит перед собой много больше, чем просто террасу, усыпанную лепестками роз и озаренную огнями…

— Эти маленькие кочующие племена — песчинки,
соскучились по удивлению и требуют ответов
на свои вопросы, — продолжала Регина.
— Поднявшись, они, словно осенние листья,
вновь опускаются на землю. Так они следуют
кругообороту вечного стремления
к выравниванию и к гармонии.
Вновь и вновь они поднимаются и опускаются:
методично и в то же время спонтанно;
методично и так необоснованно;
методично и…
непредсказуемо.

Это было печально и прекрасно! И сама Регина в этот момент была так прекрасна, как никогда прежде! Почувствовав, как эрекция приближается к моему основанию, я закрыл глаза и дождавшись, когда отголосок слов Регины отзвучит в моей голове, запел; но не осторожно и нерешительно, как всегда бывает в начале песни, а во всю силу лёгких.
Я пел, и невидимые скрипки сопровождали мелодию, дополняя звучание дрожащего рояля, и единственное, о чём можно было пожалеть в этот момент, так это о том, что волшебная симфония звуков живет лишь в моем воспаленном сознании и не может она быть зарегистрирована даже самыми чуткими микрофонами.
Когда, пропев несколько песен, я вновь открыл глаза, взору предстала невероятная картина: молодые орихуэльцы, забыв свои опахала, стояли коленопреклоненные перед художниками, возлежащими на мягких подушках. Их огромные жеребцы упруго торчали, взвившись во весь свой рост, озаренные первобытным пламенем; и парни подгоняли их шлепками, которые звонко разлетались в моей голове, превращаясь в резкие сочные аккорды, которые я тут же, совсем невольно, передавал струнам рояля.
На художниках теперь также не было одежды. Один из орихуэльцев наклонился над абсолютно нагой Региной, прикоснулся к ее грудям и принялся массировать упругие соски.
— Это сон, — зашептало здравомыслие.
— Но пока тебе не сомкну на груди персты, о, проклятье! у тебя остаешься ты, — вырвалась из моего горла очередная строфа. И дальше: — Два крыла твоих, нацеленные в эфир, потому что мир — твоя колыбель, и надежда — мир…
Не смея ни прерваться, ни очнуться, я продолжал петь, зачарованный, наблюдая за Паулем: озаренный пламенем, играя напряженными мускулами рук и груди, блестевшими от пота и страсти, он ухватил за плечи худенькую хрупкую Айо, развернув ее к себе лицом и медленно опуская ее послушное тело на плетеные циновки. Айо не сопротивлялась, покорно позволив проникнуть его гордости в заветное лоно.
Тем временем Дэннис, улегшись на спину и сверкая белками глаз, привлек к себе полненькую орихуэлку, подругу Айо, и та прижалась к нему, изгибами своего нежного тела повторяя изгибы тела Дэнниса. Затем, приподнявшись на руках, она впустила его жеребца к себе во двор, тут же оседлав его и бросившись прочь, в стремительную скачку, ритм которой отразился в моём сознании неистовым галопом.
Я никогда не играл по нотам. Ноты я не умею читать. Этот факт всегда вызывал презрение ко мне со стороны искушенных в нотной грамоте музыкантов. Но невозможность играть Шопена или Моцарта по нотам заставила меня искать свои пути. Одним из них был разговор с композиторами, с которыми хочется говорить. Они рассказывали мне истории своей музыкой, а я, вторя им, отвечал своей историей, используя их мелодии и темы и стараясь попасть в настроение нашего диалога. Искушенных музыкантов это бесило еще больше, чем мое неумение читать ноты. Угадывая в моей музыке отголоски Шопена или Моцарта, они набрасывались на меня, обвиняя в плагиате, а один раз мне даже пришлось заплатить внушительный штраф, когда на концерте я на слух процитировал большой отрывок из прекрасной музыки, которую недавно слышал по радио. Оказалось, что композитор, написавший эту прекрасную музыку, создавал ее вовсе не для диалога со мной, а для известного фильма — чтобы прославиться и заработать побольше денег. И композитор этот состоял в обществе защиты авторских прав.
Страх, посеянный чиновниками, въелся глубоко в душу: я перестал разговаривать с моими музыкантами и развивать их темы. Поэтому когда рояль Вагнера заиграл вдруг тему из Самсона и Далилы, я испугался, отбросив руки с клавиатуры. Но — о, чудо — музыка не прекратилась: струящиеся каденции продолжали изливаться, исходя на этот раз не от рояля, а откуда-то сверху. Казалось, весь остров был пропитан этой музыкой: её источали листы пальм — внизу, за белокаменной балконной оградой; лепестки Оманских роз, рассыпанные на нагретом за день каменном полу террасы; Айо с её волшебным опахалом, будто сама вышедшая из великой оперы Камиля Сен-Санса… Музыка поселилась на этой земле, не спрашивая на то разрешения чиновников и обществ по защите авторских прав. Какие авторские права?.. Может ли соловей претендовать на авторство трелей, издаваемых им в порыве любви?.. А шепот водопада, несущего свои воды в хрустальное озеро?..
Пауль и Айо тем временем застонали в экстазе, а их движения мерным ритмом начали пульсировать в моем мозгу. И этот ритм, вдохновляемый мелодией Сен-Санса, породил во мне новые звуки, которые я, теперь уже не страшась ничего, немедля бросил на вагнеровский рояль. Мелодия Сен-Санса смешалась с вердиевской Травиатой, и томная дама с камелиями выплыла из сознания в реальность, огласив террасу криками страсти. Крики ее слились с порывистым дыханием Айо, и рояль связал голоса обеих женщин в волшебный дуэт.
Продолжая играть, левой рукой я поправил вспучившиеся штаны, в которых с каждым мгновением становилось всё теснее. Там горело у меня, между ног, и требовало освобождения; но верный музыке, я не отрывался от клавиш, выплескивая всё свое эмоциональное эхо чрез огромные, как шкафы, колонки, добавляя в дуэт обеих женщин крики своей стонущей плоти. И наши голоса, пролетая над домом, уходили прочь, в черный океан розово-голубыми струями. Взлетая над балконом, струи эти взвивались к почерневшему небу, а затем, стелясь, словно облака, уходили в рокот дальней дали. Видение это было настолько четким, что будь у меня в этот момент свободны руки, я смог бы дотронуться до этих цветных струй.
На мягких подушках передо мной действие разыгрывалось с новой силой и нарастающим драматизмом: трое орихуэльцев обступили голую раскрасневшуюся Кристину, направляя в ее уста своих жеребцов; и та поочередно принимала каждого, увлажняя их обильной влагой изо рта, возбуждая и подгоняя их плетью своего языка.
При этом юноши поддерживали друг друга взаимными объятиями и прикосновениями, не теряя возможности насладиться всем, что подарено им в момент общей страсти.
Видения мои становились всё более фантасмагоричными. Я увидел, как обнаженный Дитрих, протиснувшись между мощными волосатыми бедрами воинов, проник в заветную крепость, сооруженную из мускулистых ног и сверкающих от пота тел — крепость, в которой находилась Кристина. Завладев одним из жеребцов, что метался по двору той крепости так и не усмиренный девушкой, Дитрих оросил его своей влагой, прижавшись при этом плечом к обнаженному телу скачущей рядом с ним наездницы, и оба они помчались в галопе, успевая во время бешеной этой гонки слиться друг с другом устами. В один из таких моментов три мощных извержения вырвались из плоти орихуэльцев, поднявшись высоко над их головами в черное небо и оросив Кристину и Дитриха светящимися искрами.
Яркий этот салют любви и страсти вовсе не был завершением феерии, но лишь красочным прологом к еще более невероятным и возбуждающим событиям, разыгрывающимся под осмелевшую вдруг музыку. Сильные мускулистые руки повалили обоих услаждённых и орошенных искрами самого мощного и прекрасного из виденных мной извержения, и один из жеребцов, устремившись с места в карьер, нащупал потаенную тропинку в таинства Крисси, заставив девушку издать отчаянный крик сладострастия. Крик этот напряженным гулом пролетел в моем сознании и слился с моим собственным — нет, не пением, а на этот раз воплем, неразделённое отчаяние которого подтвердилось неистовыми аккордами виолончелей и скрипок, и боем барабанов. Сердце мое застучало в ритм невероятному галопу, который совершал скакун орихуэльца по тёмной, полной таинства и влаги пещере Крисси. Второй орихуэлец умело уже нащупал путь к заветной цели в плоти Дитриха, но тот не закричал, как Крисси, а мужественно сжал скулы; и дрожь мускулов на его лице еще крепче натянула струны моего рояля и они зазвенели резко и вместе с тем оргазмически-мощно.
Микшерный пульт, такой одинокий без Саймона, неожиданно ожил, засверкав всеми своими огоньками и датчиками, будто звездами вселенной, а усиленные им вибрации моего тела вырвались в ночное небо, пробив в черном куполе бреши, сквозь которые полился на нас серебряный свет звёзд.
Свет этот, уколовший сетчатку глаза, проник в моё воображение. Звездный свет был последней каплей, переполнившей чашу: не выдержав, я почти разорвал джинсы на себе, освободив своё нетерпение, тут же взметнувшееся в воздух.
Прекрасная Айо заметила мое движение и вырвавшись из объятий Пауля, бросилась ко мне, извиваясь, словно дикая кошка. Освобожденная сила оказалась в плену ее губ, и через мгновение клавиши исторического рояля были орошены салютом, мощь которого была подтверждена неистовым криком Айо.
Мои пальцы заскользили по слоновой кости клавиш, срываясь и не слушаясь больше; музыка оборвалась, а я, взорвав свои глаза, медленно поплыл в ватной тишине, обволакивающей, словно облако. Последнее, что я увидел, было широченное, во всю стену окно гостиной, за которым одетая в строгий костюм стояла Магда, пристально, недобрым взглядом наблюдающая за происходящим на террасе. После этого глаза мои сами собой закрылись, и я упал в изнеможении на клавиатуру, ударившись в нее лбом и извергнув сладострастный крик победы — на этот раз из инструмента, некогда принадлежавшего гению торжества силы и страсти.
Всё потемнело, и голова закружилась, ибо в кромешной темноте укрытый веками взор неожиданно потерял опору; но я боялся разомкнуть веки, не желая видеть, как фантастическое видение, разыгравшееся предо мной, превратится в реальность, где нет места ни розово-голубым струям голоса, ни салюту в честь Победы и Освобождения — победы над собой и освобождения от оков.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление