૪ НОВОРОЖДЁННЫЙ ГЕРОЙ

(Книга вторая, глава 33)

Я проснулся от лёгкого постукивания по деревянной переборке. Открыв глаза и оглядевшись, я обнаружил, что лежу в низко опущенном шезлонге на внешнем балконе своего какао-свита; по деревянным же перилам балкона прыгает маленькая красная птичка — точь-в-точь такая, что изображена на картине Пабло Эс-Андроса, и какую я видел на острове в лесу.
Было раннее свежее утро. Голубая кромка воды отражала и бросала мне в лицо косые солнечные лучи, падающие в океан из-за фронтона здания. Встав с шезлонга, я толкнул широкую дверь, ведущую в мой какао-свит. Прохладный бриз, ворвавшись в комнату, поднял в воздух целый ворох долларовых ассигнаций. Очевидно ночью, вернувшись к себе опьяненным в сопровождении своих друзей, я раскидал деньги, по давней дурной манере убеждая всех, что денежные купюры для меня равно прах и тщета.
Присев на кровать, я попытался восстановить в памяти прошлую ночь. Звонкий щебет птиц, перемешиваясь со слабым космическим клёкотом, повисшим у меня над головой, мешал сосредоточиться. Воздух дрожал, пульсируя в сознании, хотя никаких очков-зэнди на мне не было. Помимо клёкота прямо над моей головой словно легкие белые облачка висели вопросы: каким образом я оказался у себя в комнате? Была вчерашняя оргия сном или реальностью? Действительно ли я видел вчера Регину абсолютно голой, отдавшейся парню с Орихуэлы; и если это так, то каковы теперь будут наши отношения?..
Наскоро приняв душ, я скользнул в кухню и первым делом распахнул холодильник. Есть не хотелось, к тому же позавтракать я собирался в гостиной вместе со всеми; но в белоснежном чреве холодильника я нашел то, чего ждал: на небольшом блюде с мясным салатом, перемешанным с овощами, вновь лежала записка от Магды. Схватив сложенный вчетверо листок, я прочитал:

А что если я скажу, что вы мешаете мне своим здесь пребыванием?..
Некоторые считают, что я достаточно вознаграждена за смерть сына тем, что имею великую честь вместе с остальными жополизами приложиться к заднице Гения. Но это не так. Я хочу особой награды за то, что потеряла. Мне не нужны его деньги. Я хочу, чтобы он почувствовал, что значит, как я, потерять в жизни то, что ты любишь.
P.S. А теперь можете схватить этот листок и бежать к своему «учителю». Только поторопитесь, пока … …

На этом таинственном «пока» послание обрывалось.
— А знаешь, что, старая ведьма, — проговорил я вслух, — возможно, мне давно нужно было это сделать: сдать тебя Пабло; открыть ему, кто ты такая на самом деле!
С этими словами я направился с запиской Магды к рабочему столу, где оставил вчера её предыдущее послание.
Нет, дело было не в деньгах — Пабло не покупал меня, а я не собирался лизать ему зад; просто я был совершенно убежден, что человек, который дал тебе кров и возможность жить среди солнца и так любимых тобой цветов, заслуживает хоть немного уважения. Что касается твоего сына, Магда, он сам виноват в том, что с ним произошло. Никто не нанимался к нему в няньки.
Рассуждая так, я подошел к столу и отыскал предыдущую записку. Как видно, эта женщина ничего не боялась, ибо даже не удосужилась отыскать провоцирующий ее листок и уничтожить его.
«Если вы с кем-то поделитесь нашим разговором, ваши слова не воспримут всерьез, а про меня вам скажут, что я странная; более того, что у меня «не все дома». Так что я не потеряю ничего», — вспомнил я ее слова.
Теперь всё было иначе. То признание, которое она сделала теперь, вспыхнет как порох в мозгу Пабло. «Вместе с остальными жополизами приложиться к заднице Гения»? Круто сказано, но это еще не крах для Магды. А вот «я хочу, чтобы он почувствовал, что значит, как я, потерять в жизни то, что ты любишь» — это уже собственноручно подписанный смертный приговор.
Развернув вчерашнюю ее записку, я взглянул на строчки, ибо до сих пор не верил, что человек, находясь в здравом уме, может написать такое признание. Тут же от неожиданности я чуть не повалился под стол…
— Это не тот листок! — воскликнул я, принявшись шарить руками по планшетке. — Не может же быть, чтобы…
На секунду я замер, а затем кинул взгляд на листок, только что вытащенный из холодильника. Мелкие строки, выведенные на белой бумаге, медленно растворялись…
— Не может быть! — вновь воскликнул я.
Всё было понятно. Она использовала какие-то особые чернила, сохраняющие свои свойства во влажном холоде холодильной камеры. Стоило вытащить ее послания в тепло помещения, как чернила исчезали. У меня не было на руках ни одного доказательства против этой женщины. Правда, у нее не было ни одной зацепки против меня — именно поэтому она так взбешена. Более того, было совершенно ясно, что этими своими письмами она пытается спровоцировать меня на необдуманные действия.
— Прекрасно! У меня нет этих химических чернил, но я отвечу тебе словами настоящего поэта! — прошептал я, схватив тот самый листок, что три секунды назад был исписан аккуратным ученическим почерком Магды, и, взволнованный участью Художника Пабло Эс-Андроса, вывел на нём цитату из Жана Жанэ:

«Какой величайший трагизм и какое трагическое величие — плодить неблагодарных!»

Сложив листок по линиям сгиба, я вернулся на кухню и накрыл им блюдо с салатом, что стояло в холодильнике. Затем я оделся, взглянув мельком на циферблат часов. Часы, очевидно, сошли с ума, показывая полшестого утра. Я никогда в жизни не вставал так рано — это раз; и два — не чувствовал себя при этом таким отдохнувшим и одухотворенным! С этими мыслями я покинул какао-свит, направившись в гостиную в надежде выпить чашку кофе еще до того, как к девяти там появится Магда.
«Клянусь, она не сможет вывести меня из равновесия», — твердил я, проходя по коридору сквозь небольшой пустынный белый холл. — «Слишком много шансов я упускал в этой жизни, чтобы на этот раз своими руками разорвать счастливый билет!»

Несмотря на такую рань и вчерашнюю безумную ночь, художники, как ни в чем не бывало, собрались за широким столом, поглощая завтрак. Магды среди них не было, но — вот неожиданность! — в торце стола на почетном, главном месте восседал Пабло Эс-Андрос. Для него был поставлен особый стул, разительно отличавшийся от остальной меблировки. Это был даже не стул, а резной царский трон. В голове всплыла мысль о царской короне, которую на острове использовали в качестве реквизита. Трон, на котором сидел Художник, явно пришел из тех же времён. Теперь я бы не удивился, узнав, что когда-то на нём восседала Екатерина Великая. Рядом с Художником, по правую руку, завтракал пшённой кашей Раман, являя собой разительный контраст: «серый кардинал при короле», — пронеслось в сознании.
При виде Пабло, да еще на троне, спускаться в гостиную расхотелось. Великие люди хороши для общения в особенной обстановке, когда ты готов внимать им, отдать всего себя их мыслям и чувствам; когда же хочется спокойно позавтракать, думая о вкусе кофе и аромате сдобы, сентенции гениев не просто отвлекают, но делают быт невыносимым.
Я уже хотел было повернуть назад, но Регина, заметив меня, замершим на стеклянной лестнице, вскочила со своего стула, задрав голову.
— Мы как раз обсуждали вчерашний день, — крикнула она.
Это было еще хуже: обсуждать дикую оргию при Пабло Эс-Андросе!
Зажатый и неловкий, я спустился по ступенькам и подошел к столу, кивнув присутствующим. Не в силах выдавить из себя ни слова, я забрал с собой пустую тарелку и направился к спасительной стойке бара, стоявшей в удалении от общего стола. Здесь были расставлены корзинки со сдобой, блюда с французскими сырами, с копченостями и прочими деликатесами.
— Дело в том, — прокричала Регина в мою сторону, преодолевая голосом пространство гостиной, — что Пабло рассказал нам обо всём, что с тобой произошло.
Пабло, возвышаясь во главе стола, молчал, увлеченный разрезанием пышущего жаром круассана: он резал его очень необычно: как и все вдоль, но не лезвием ножа, а тонкими длинными ножницами.
— Что со мной произошло? — повторил я Регинину фразу, теряясь: подойти к столу или продолжать накладывать в тарелку еду, разговаривая через всю гостиную.
— Ну, твоё безумное вчерашнее пение! — прокричала мне Регина.
Не выдержав напряжения, я наскоро покидал в тарелку что попало, вернувшись к столу, за которым восседал на троне Учитель.
— Мы, кажется, вчера немного… (Я замялся, не зная, какое мягкое слово употребить для обозначения безумной оргии с групповым сексом, элементами садомазо и фетишизма.) — Немного того… перестарались…
— Мы не пере-старались, а по-старались, — проговорила Регина, акцентируя на различии слов.
— Вернее будет сказать, мы постарались настолько, насколько надо, — уточнила Крисси. — Паулю удалось даже сделать запись. И это несмотря на отсутствие Сайэма!
— А что с ним? — рассеянно проговорил я, ставя на стеклянную планшетку стола кружку с кофе и тарелку, на которой неаппетитной горкой возвышалось несочетаемое: круассан, два соленых огурца, мясо, сыр, киви и три дольки лимона. — Очень непривычно было вчера видеть микшерный пульт пустым, — объяснил я. — Саймон, как мне казалось, не пропускает ни одного мероприятия, связанного с микрофонами и коктейлями.
Художники переглянулись, а Крисси спокойно ответила:
— Саймон отсыпается сейчас. Вчера у него было обострение, так что пришлось дать ему успокаивающее.
— Обострение чего?
— Ну, вновь эти навязчивые идеи, ты же знаешь, — поспешила объяснить Регина, почему-то смущаясь.
— Но сегодня ему уже лучше, — старательно закивала головой Крисси. — Так что за него не переживай.
Все вновь переглянулись. Пабло продолжал скромно завтракать. Казалось, будто он прочитал мои мысли о «неудобности» гениев в быту и теперь нарочно молчал, изображая из себя тихонького старичка — как вчера, при встрече с русским миллиардером.
— Дети мои, — вдруг тихо, немощным тоном заговорил он, будто подтверждая мои соображения, — ну о чём вы говорите всё это время?!! Расскажите лучше Юнусу о самом главном…
Все тут же повеселели, а Регина, выпрямившись, объявила:
— Молодой человек, имею честь торжественно сообщить вам, что в скором времени вы начинаете подготовку к вашему сольному концерту в Театре Рваной Дупы!
За столом воцарилось трепетное молчание, у меня же остановилось дыхание, а сердце шибануло в мозг изрядную дозу адреналина.
— В самом Театре Рваной Дупы? Мой сольный концерт?!! — проговорил я, вслушиваясь в собственные слова и возбуждаясь при этом еще больше. В прежние времена даже в распрекрасном сне я не решился бы поставить свое имя рядом с именем Театра Рваной Дупы.
— Не волнуйся же так, это только лишь подготовка, — попыталась успокоить меня Регина. — Надеюсь, за время, пока ты будешь готовиться, ты успеешь привыкнуть к этой ошеломляющей мысли!
Я посмотрел на Пабло. Тот намазывал на половинку круассана творожную пасту, пряча выражение губ в рыжих усах.
— И что мне для этого надо делать? — спросил я. — Каким образом я буду готовиться?.. Нет, я понимаю, что надо просмотреть весь репертуар, отобрать песни, но… наверное, этого недостаточно, чтобы попасть туда?..
Я задавал всякие нелепые вопросы, внутренне же ликовал: воистину, теперь я не упущу своего шанса, пусть для этого мне потребуется даже…
— Не знаю, чем я заслужил такое! — воскликнул я, жалея, что при этом разговоре не присутствует Магда.
Пабло Эс-Андрос отложил круассан и откинулся в своем высоком стуле. Все повернулись к нему, замерев, словно загипнотизированные.
— Если говорить о материальной стоимости твоей заслуги, то она весьма высока, мой друг. Не будь вчера тебя, я во второй раз в жизни встретился бы с бизнесменом по фамилии Стаковский; я продал бы ему весьма ценную и дорогую моему сердцу вещь; затем я отправил бы его на яхту и, помахав на прощание рукой, улегся бы в постель, заснув сладким сном…
— А разве что-то было иначе? — прошептал я, невежливо перебивая Гения и понимая, что «иначе» было всё, и именно благодаря мне.
— Всё было совсем по-другому, мой находчивый друг; и по-другому было благодаря тем самым фразам, сказанным по-русски, которые, будь они брошены в сторону, ускользнули бы от нашего внимания. Но благодаря тому, что мы слышали всё, вчерашняя встреча имела несколько иной «колорит и оттенок», как говорят художники…
Все, сидящие за столом, включая меня, не решались пошевелиться. Пабло же задумался, казалось, позабыв, о чём говорил; поднял с тарелки круассан, надкусил его и налил из серебряного кофейника, стоявшего перед ним на спиртовке, густого шоколадного напитка.
— Да, — улыбнулся он наконец, — всё было совсем по-другому. Оно, вроде бы, было так, как я сказал, но лишь за исключением мелочи, выяснить которую удалось только вчера: человек, приезжавший к нам, не является бизнесменом. Субъект, втеревшийся ко мне в доверие при первой с ним встрече, является простым вором, работающим по принципу топора и отмычки. Вчера его люди наглым образом проникли в наш кабинет и, если бы не подсказка Юнуса, разгадавшего их дерзкий план, и не своевременное вмешательство Дэнниса, бог знает, что бы могло произойти в святая святых этого дома. Они могли поставить этот дом на прослушку, заложить взрывчатку… они могли сотворить всё, что угодно! Таким образом, некая бесценная вещь, которую я мечтал отдать во владение в честные надежные руки, могла уплыть в объятия негодяя, а наше существование здесь (Пабло сделал широкий жест рукой) могло быть подвергнуто опасности.
Все сидящие за столом угрюмо молчали, напоминая провинившихся школьников — будто это они пытались поставить дом Пабло Эс-Андроса на прослушку и заложить в стены взрывчатку.
— Но это еще не всё, — продолжал Пабло. — Бесценные работы, проданные Стаковскому в прошлом году, больше не висят на Кап д’Антип. Только что я узнал, что месяц назад определённые работы из дома Стаковского видели в других домах. А ведь проданы они были с одним условием, оговоренным в соглашении: при первом же требовании предоставлять означенные картины для выставок и не афишировать себя как владельца прекрасных творений.
Пабло умолк, проникнутый неподдельной болью. С художниками же случилось что-то невероятное. Либо они глубоко прониклись отчаянием своего учителя, либо были посвящены в проблему больше, чем я: их лица мгновенно осунулись, а в глазах стоял неподдельный ужас. Губы Регины задрожали, а из глаз Крисси полились слезы.
Я тоже попытался проникнуться болью Пабло. В конце концов, мне ли не знать, что такое терять свои работы!
— Во время нашей прошлогодней встречи со Стаковским, которая состоялась в этой самой гостиной, — продолжал Художник, — между нами зашел разговор о некоторых исконно русских шедеврах, которые я хотел бы вернуть, так сказать, на их родину, передав их во владение русскому коллекционеру и почитателю искусства.
Пабло на секунду умолк, будто подбирая слова.
— Первая вещь, передачу которой мы год назад оговорили в подписанном обеими сторонами соглашении, была передана в этот раз: корона из Екатерининского дворца в Царском селе. На очереди еще несколько вещей, по сравнению с которыми вчерашняя корона — мелочь из лавки старьевщика. И, наконец, в соглашении оговорена передача еще одного произведения искусства, которое вовсе не имеет цены. Теперь стало ясно: всё это при сложившихся обстоятельствах уплывёт вникуда!
От волнения у меня пересохло в горле. «Ответьте мне только, она здесь, на острове?», — вспомнил я слова Стаковского. И далее: «Вы понимаете, какой опасности подвергаете меня своими обещаниями и отсрочками? В этом деле я встретился с огромным количеством сложностей, связанных с транспортировкой столь ценного груза и с необходимостью за бешеные деньги нанимать целую армию людей, не задающих лишних вопросов!». Боже мой, о чём же шла речь, если для транспортировки некоей ценности нужна целая армия?!!
— И что теперь? — послышался голос Регины.
Я обернулся на голос. В ее глазах тоже стояли слёзы.
— Успокойтесь, — призвал Пабло. — Во-первых, им не удалось ничего обнаружить, как вы понимаете, а во-вторых, не думаю, что они решатся на открытый конфликт.
— На открытый конфликт? — не удержался я.
— Разумеется, Юнус. Я не останусь Пабло Эс-Андросом, если передам этому негодяю столь ценные вещи. Но теперь я буду вынужден нарушить подписанное соглашение, а такое в мире бизнеса не прощают.
Художники переглянулись, а Пабло продолжал:
— Вчера, пока вы создавали на террасе незабываемую атмосферу спокойствия и довольства… (при этих словах я смущенно сглотнул), мы с Раманом проследили за нашим гостем. Яхта Стаковского некоторое время дрейфовала недалеко от западного берега; при этом наш гость мог воочию убедиться, что мы далеки от мысли что-то заподозрить, ибо празднуем на открытом балконе удачную сделку.
…Мне вдруг стало понятно, насколько хитер и дальновиден Пабло Эс-Андрос. Позволив своим ученикам устроить на террасе буйство с факелами и толпой орихуэльцев, он усыпил бдительность Стаковского. Тот должен был видеть, как мы радуемся. Затаись мы после его ухода в доме, это выглядело бы подозрительным.
— Затем яхта отбыла на северо-запад, исчезнув с экрана, — продолжал Художник.
— С экрана? — не понял я.
— Одно из немногих преимуществ, которые можно себе позволить, имея деньги: собственная камера слежения, установленная на одном из спутников, — охотно ответил Пабло. — Только лишь свинцовые тучи могут помешать нашей зоркости. Но, к счастью, свинец в тучах здесь бывает редко. Так что наше оборудование мало чем отличается от того, что находится на службе правительства!
— Камеры слежения за островом, это значит, что… — начал я, вспомнив теперь, как вчера кончил в песок на одном из пляжей недалеко от владений Рамана, — это значит, что…
— Мы не наблюдаем за территорией острова, мой дорогой друг, — понимающе улыбнулся Пабло, — но водная территория, разумеется, прослеживается. Так что господин Стаковский весьма недооценил нашей системы охраны. И уж самое главное, чего он никак не мог предусмотреть, это наличие в нашей тесной команде человека, прекрасно владеющего не только руками, но и языком!
На этот раз покраснела даже Крисси.
— Не только кисти хорошо держатся в руках моих учеников; они еще обладают широкими лингвистическими способностями! — заключил Пабло, наслаждаясь двусмысленностью ситуации.
Кристина, утирая слёзы, хмыкнула на эту шутку, а Пабло Эс-Андрос поднялся из-за стола.
— Так что, — заключил он, — я от всего сердца приветствую на нашем острове юного героя, очень помогшего нам в трудной ситуации. Героя, без которого, возможно, наши дела сложились бы иначе. How are you, my hero Yunus? — поинтересовался он, по-отечески похлопав меня по плечу.
— Хиароу Юнус поживает хорошо, — ответил я, слегка расслабляясь.
— Послушайте, — воскликнул вдруг Пауль, — это же замечательный актерский псевдоним: Юнус Хиароу!
— Юнус Хиароу, как герой, недавно заново рожденный, — поддержал ученика Пабло. — Подумай над этим. И займись, наконец-то творчеством. А для начала я хочу показать тебе то, что, как мне кажется, поможет тебе на нелегком пути совершенствования…
Как только Пабло поднялся из-за стола, художники с готовностью повскакали с мест.
— Пойдем, мой друг, — обратился Пабло ко мне, — хочу вдохновить тебя. Но лишь ради всего святого, не возмущайся вновь, за какие такие заслуги я тебя одариваю. Излишняя щепетильность в вопросах морали иногда граничит с…
— С дурным тоном, — бесцеремонно подсказала проходившая мимо Крисси.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление