❁ ТАЙНАЯ БИБЛИОТЕКА ПАБЛО

(Книга вторая, глава 34)

Миновав вагнеровский рояль и пройдя через завешенный ракушками дверной проем, мы поднялись по внутренней лестнице в кабинет. Подойдя к своему рабочему столу, на котором тускло светился экран монитора — заставкой, изображавшей маленький песчаный островок в океане с одной единственной пальмой на небольшом возвышении, Пабло взял в руки обыкновенный пульт дистанционного управления, что-то щелкнуло, и из стены рядом со столом выступила одна из панелей. Панель оказалась низкой узенькой дверцей.
«Не об этом ли тайнике говорили художники?» — мелькнуло у меня в голове. Могло быть так, что Пабло скрывает от них, что код вовсе не потерян? Нет, разумеется, не могло. В противном случае он ни за что не стал бы сейчас показывать мне, новому человеку, этот тайник, не предупредив хотя бы, что о нём необходимо молчать.
— Видишь, насколько непрофессионально работали эти типы, — проговорил Художник, — они даже не заметили тайного хода, сделанного, правда, по чертежам самого Леонардо да Винчи!
Низкая и узкая дверца, которая открылась перед нами, была куском каменной стены, искусно выпиленным из общего блока. Она не имела даже малейшего зазора и «простучать» ее было невозможно: стук по ее поверхности не отдавался бы пустотой, что случается с менее надежными тайниками. В который раз подивившись многогранности таланта великого Леонардо и предприимчивости Пабло Эс-Андроса, я наклонился, пройдя за художником в узкий проем.
Внутри всё пространство помещения заполняли стеллажи с книгами, поднимавшиеся до самого потолка. Не загроможденными здесь были лишь несколько квадратных метров у самого входа. Между стеллажами имелись тесные проходы, которые, как только мы вошли, осветились дорогими спиральными лампочками, свисавшими с потолка в матовых желтоватых плафонах. Проходы расходились во все стороны, упираясь в новые стеллажи, но не образовывая тупиков, а поворачивая и превращаясь в некое подобие лабиринта.
Зачарованный, я двинулся в один из проходов, прикасаясь пальцами к корешкам книг и не веря своим глазам: здесь была собрана самая редкая коллекция из всех, которые я когда-либо видел! Для того чтобы постичь ценность этой библиотеки, не требовалось даже вчитываться в имена авторов — достаточно было лишь прикоснуться к кожаным переплетам, к позолоченному тиснению и вдохнуть запах старинных пергаментов: терпкий и вместе с тем благородно-нежный, едва уловимый.
— Ты взял правильное направление, — донесся до меня голос Пабло, приглушенный замкнутым пространством. — Если ты пройдешь еще немного, то наткнешься на русскую коллекцию.
Мне показалось, что последние два слова Пабло произнёс с какой-то особенной теплотой. С колотящимся сердцем я двинулся по проходу дальше.
Наконец я остановился возле одной из полок, прочитав на корешках книг надписи, сделанные кириллицей. Первым мне бросился в глаза пятитомник Блока, упакованный в обитую алым бархатом коробку. Слово «Блок» было выписано с «ять». Затем на корешках книг замелькали имена Вольтера и Дидро, выведенные кириллицей, а также Петра Первого, Фомы Вирикийского, Достоевского, Карамзина, Пушкина… были и Цветаева, и Ахматова; и вновь переводная литература — Сервантес в богатом переплете, Аристотель, Секст Эмпирик, Гомер в двух толстенных томах; удивительное по своей красоте многотомное издание некоего Оттавио Бруно, а так же несколько русскоязычных словарей: двусторонние переводы с английского, немецкого, испанского и французского языков.
…Один толстый корешок привлек моё внимание качеством кожи и названием, которое было не вытеснено и заполнено краской, а рельефно инкрустировано маленькими золотыми буквами, то есть, сделано в расчете на века. «АПОСТОЛ», — значилось на старославянском.
Каждый стеллаж насчитывал двенадцать полок в высоту и состоял из восемнадцати секций; а я всё шел по тесному проходу и книги, изданные на русском, всё не кончались. Расставлены тома были, скорее, чисто интуитивно, нежели тематически. Среди так называемой «мирской» литературы попадались на полках церковные книги: необыкновенно бережно и вместе с тем богато выполненные переплеты молитвенников, требники, жития Великомучеников, Ветхий и Новый Завет (эти книги тут же бросались в глаза благодаря бронзовой и серебряной отделке). Встречалась околонаучная литература: огромные и толстенные тома по географии, украшенные литографиями и гравюрами; воспоминания путешественников — так же невероятно красочно иллюстрированные; книги по истории, в том числе воспоминания, письма и дневники современников тех веков… Ясно было, что человек, укладывающий сюда всё это, не знал ни русского языка, ни нашей истории и явно руководствовался размером и внешним видом книг, а также толщиной и цветом корешков.
— Не всё еще правильно подобрано, — проговорил Пабло, протискиваясь брюшком по узкому проходу и вновь угадывая мои мысли, — и всё это потому, что никто из нас, увы, не разбирается в русском шрифте — таком загадочном и вместе с тем сложном для понимания. Если тебе не будет в тягость, мой ученый друг, ты вправе проводить в этой библиотеке столько часов, сколько захочешь. Заодно поможешь мне немного упорядочить всё это богатство, а?.. — добавил он.
— Конечно! — в восторге выдохнул я и, не выдержав, воскликнул:
— Но, во имя всего святого! Почему вы купили столько русских книг, если никто, как вы говорите, не понимает кириллицы?!!
— Не будь наивным, мой пытливый друг, — проговорил Пабло. — Ты же не думаешь, что сотни томов, хранящихся в частных библиотеках, прочитаны их владельцами от корки до корки?
По правде говоря, я именно так и думал: если купил, значит, будешь читать.
— Использовать книги лишь по их назначению, всё равно, что требовать от друзей быть полезными, — просветил меня Пабло. — Друзья приносят счастье своим присутствием и относиться к ним потребительски нечестно.
На верхнем стеллаже среди золоченых корешков книг я заметил стоящую в ряду довольно объемную коробку, похожую на бонбоньерку. Это действительно оказалась коробка для конфет, но внутри лежал не шоколад, а пожелтевшие листки, исписанные порывистым почерком. Ясно было, что это письма. Писали на польском языке.
— Ты понимаешь, что здесь написано? — поинтересовался Пабло, внимательно следивший за мной и за моей реакцией.
Во многих местах слова и целые строки были резко перечеркнуты, а в отдельных случаях даже закрашены черными чернилами. По всему было видно, что письма старинные, и писали их гусиным пером.
— Разобрать трудно, — признался я, вглядываясь в один из листков, словно околдованный. — Но написано по-польски. И писал кто-то с порывистым характером… кто-то неуемный и страстный. Чьи это письма?
— Это Шопен, — не то со скромностью, не то в смущении проговорил Пабло. — Эти письма считались утерянными в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Но вот, как видишь, теперь они здесь.
Я всё не мог оторвать взгляда от плотно исписанных листков с множеством поправок… Шопен не был конформистом. Если ему не нравилась форма, в какой он высказал мысль, он решительно зачеркивал строку. Другой оставил бы, как есть: подумаешь, немного неточно, зато красиво, без помарок! А Шопен — нет. Видно было, что он писал порывисто, всецело отдаваясь эмоциям. Некоторые слова выскакивали, ложась на бумагу, и тут же он сожалел, что написал их. И грубо, столь же порывисто зачеркивал. Но в целом исписанные листки смотрелись как произведение искусства: ажурная вязь с черными скрепами зачеркиваний и чернильных пятен.
— Только так мог писать человек, сочинявший такую музыку! — вырвалось у меня. — Точнее, лишь человек, который так писал, мог так сочинять: порывисто и ажурно, и вместе с тем, смело и без лишних украшений.
В этот момент я замер на месте… «Иван Бунин» — значилось на одном из корешков, прислонившихся к бонбоньерке.
Вытянув томик, плотно зажатый между «Домостроем» и «Земными скитаниями Патриарха Дионисия», я развернул книгу, тут же наткнувшись на стихотворение «На маяке». «В пустой маяк, в лазурь оконных впадин…». Взгляд мой скользнул по знакомым строчкам — я впитывал в себя заигравший новым обаянием смысл, пока не натолкнулся на первую строчку второго четверостишия. «Остановись на лестнице отвесной, взгляни в окно…» — значилось в тексте. Я не верил своим глазам: насколько мне помнилось, интернетовский вариант предлагал совсем другое решение, якобы написанное рукой Бунина… Бунинское «остановись» в Интернете было заменено на «остановясь», а далее, соответственно, «гляжу в окно, вдали шумит прибой».
В некоторых интернет-версиях дело обстояло еще хуже. Слово «остановясь» резало ухо профессорам, а то и «Ворд» недовольно сообщал, что такого слова в русском языке нет. Поэтому «остановясь» правили на «остановись». Но на этом правка грамматики заканчивалась, и далее начинала своё царствование бессмыслица:

Остановись на лестнице отвесной,
Гляжу в окно…

У Бунина же всё было красиво и верно: если «остановись», то и «взгляни», а не «гляжу». Я торжествовал. Во-первых, потому, что открыл вдруг простую истину: Бунин на маяке не один! А во-вторых, оттого, что свой вариант этих стихов я интуитивно спел правильно: так, как теперь читал в книге. Раскрыв хрустящий томик на последней странице, я прочел пометку: «Издание 1910 года».
В возбуждении я повернулся к Пабло:
— Можно мне взять этот томик с собой?
И тут же смутился, поправившись:
— Я имею в виду, в «какао-свит»…
— Конечно же, в какао-свит, а куда же еще! — проговорил Художник.
Во взгляде Пабло Эс-Андроса влажной искрой мелькнула отеческая забота:
— Когда я сказал, что хочу сделать тебе подарок, мой добрый друг, то пообещал: первая книга, которую ты возьмешь в руки, поинтересовавшись при этом, можно ли забрать ее почитать, будет твоей.
Пабло добродушно улыбнулся, добавив при этом не без ехидства:
— Остается только лишь радоваться, что выбор твой не пал на дневники великого Леонардо или на Ветхий Завет, оправленный в золото, с гравюрами Дюрера! Хотя, всё свершилось, как должно было свершиться. Есть мнение, что не человек выбирает книгу, а книга находит своего хозяина. Так что считай, что эта книга нашла тебя!
Я посмотрел на Пабло, не в силах скрыть своего восторга.
— Взамен я попрошу лишь об одном: почаще заглядывать в эту часть моей библиотеки и постепенно, не утруждая себя, приводить в порядок бесценные произведения русских мыслителей.
Лицо Пабло на мгновение посерьезнело.
— Мне хотелось бы произвести здесь полную каталогизацию, — сообщил он неожиданно деловым тоном. — Вся русская литература должна быть рассортирована на духовную, мирскую и техническую, если таковая имеется. Раздел мирской литературы я хотел бы разбить на две подгруппы: первая — беллетристика и поэзия; вторая подгруппа — философия и естествознание. Понимаешь, что мне надо?
Я кивнул.
— Ах, да! Отдельно я хотел бы выделить книги, написанные до декрета о новом русском правописании от 30 декабря 1917 года.
— По правде говоря, я даже не знаю о таком декрете, — выдохнул я, невольно восхищаясь познаниями своего гениального собеседника.
— Введение новых букв, упразднение старых, что-то в этом роде, — пояснил Пабло. — Как ты догадываешься, я разбираюсь в этом еще меньше, чем ты.
Тут же Пабло Эс-Андрос испортил впечатление о себе, выявив свою крайнюю меркантильность:
— Я знаю только, — проговорил он, — что книги, изданные до этого декрета, ценятся вдвойне. Для меня, как для коллекционера, это очень важно, чтобы не ошибиться и не быть обманутым. Сможешь ты понять, что написано до этого самого декрета?
— Смогу, — проговорил я. — Вы имеете в виду отмену буквы «ять» и прочее, а так же старославянский и славянский языки.
— Сможешь разобраться во всем этом?
— Попробую.
— В таком случае, книги, написанные до декрета, независимо от того, каким подкастам они принадлежат, должны быть помечены. Вставляй в них красные закладки, например.
— Понял, — ответил я, вновь оглядывая стеллажи с книгами и представляя, какая перспектива открывается передо мной. Если даже в простой библиотеке я пьянею от экстаза, то здесь я проведу райские часы!!! — Я всё понял и всё сделаю. Кстати, у меня тоже будет просьба. Мне нужен здесь хороший свет. И еще: могу я забирать некоторые книги к себе?
— Разумеется! А свет сделаем сегодня же. Секретного кода у двери нет. Открывается нажатием кнопки «enter» на пульте управления телевизором. Так что милости просим, в любое время. А теперь, дорогой мой друг, марш наружу, к океану, в жаркий песок, к рифам и кораллам! — скомандовал Пабло Эс-Андрос, проскальзывая в дверной проем.
Я повернулся к выходу, намереваясь последовать за Художником, но тут заметил нечто… Нечто, от чего застыл в полном оцепенении…
Прямо передо мной, левее светлого прямоугольника дверного проема, располагался еще один стеллаж; вернее, не стеллаж, а неглубокий стенной шкаф без дверец, напоминающий витрину. В витрине этой на деревянных плечиках аккуратно висели костюмы… Я приблизился, вытянув один из общей череды и повернув вешалку к свету. Это был голубой приталенный лиф с рукавами-буффонами из красного шелка. Рядом с ним висели другие знакомые мне наряды: королевский камзол, алая накидка с красным капюшоном, кожаная безрукавка и полотняные шаровары…
Я сдвинул в сторону костюм Аладдина, и в горле у меня пересохло. Следующим на деревянной вешалке висел вовсе не сказочный наряд, пошитый, по словам Пабло, в мастерской Жана Поля Готье, а черный китель с нашивками «SS» на обшлагах и на воротнике. Тут же над ним, на неглубокой полке лежала черная фуражка с поблескивающей из темноты кокардой в форме орла.
— Ну что же вы, мой друг, — позвал меня Пабло из сияния дверного проема.
Не в силах выговорить ни слова, ничего не слыша вокруг себя, я сдвинул вешалку с эсесовским кителем в сторону. Теперь передо мной открылся серый офицерский мундир с черным крестом под горлом. Крест был обведен серебряным рантом, и рант этот ярко искрился насеченной на него алмазной гранью.
Рядом с офицерским мундиром висел еще один такой же, затем еще один… вся остальная часть шкафа была набита нацистской формой; завершали же коллекцию фетишистские штучки: кожаные лифчики, плавки и широкие ремни, разукрашенные крестами и изломанными молниями в виде двойной буквы «S».
В глубине шкафа-витрины, в том месте, где висело нижнее белье, я заметил длинный прямоугольный ящик, прислоненный к стене. Протянув руку к защелке замка, я отжал металлическую собачку, дёрнув крышку на себя.
Ящик оказался неглубок и доверху был набит оружием и военными аксессуарами. Угловатые автоматы с прямыми магазинами в качестве рукоятки, солдатские винтовки с тонкими зловещими штыками для ближнего боя, саперские лопатки, клинки с деревянными полированными ручками — всё было свалено в углу ящика так, как садовник сваливает садовый инвентарь, не представляющий особой ценности, но постоянно необходимый.
Отпрянув в сторону и захлопнув ящик, я бросился к проему двери, тут же столкнувшись с Пабло. Художник стоял в проходе, а на лице его играла улыбка.
— Вас нельзя ни на минуту оставить одного, мой любознательный друг, — проговорил он.
— Всё это было правдой, — только и выговорил я.
— Вы имеете в виду процесс отгадывания авторства картин? — ровным тоном поинтересовался Пабло, исчезая в светящемся солнечным светом проеме и продолжая говорить, тем самым увлекая меня за собой: — В то утро я философствовал со своими учениками об экстремальных ситуациях. Видите ли, я целиком и полностью уверен, что в критические, так называемые стрессорные моменты у человека открываются новые способности, обостряется интуиция, чутьё. Мои пытливые ученики решили проверить мои гипотезы. Воспринимайте тот спектакль как невинное исследование в области психологии.
— И тем утром вы знали о том, что происходит в гостиной?.. Что они проверяют на мне, словно на подопытном кролике, ваши гипотезы?..
— Юнус, — воскликнул Пабло, подходя ко мне и беря за плечи обеими руками, — ну посмотрите же, наконец-то, на вещи вокруг себя шире и свободнее! Всё, что вы видите здесь у нас, и в чём самозабвенно копаетесь — простая игра! С вами играют, только и всего. Не разыгрывают, а по-доброму, как дети, играют, приглашая вас тем самым стать участником игры. У этих людей есть в жизни всё. Здесь, в нашем мире, нет проблем, понимаете?.. И поскольку здесь нет проблем, вам не удастся их придумать. Знаете ли вы, что кровать, на которой вы спите в своем какао-свите, стоит шестьдесят тысяч евро, и что владельцев таких кроватей во всем мире насчитывается не более двухсот человек? Вдумайтесь, мой друг, новенькая «BMW» обойдется вам дешевле! Вы не удивились еще, что, несмотря на обилие впечатлений и довольно подвижный образ жизни, вы ни разу не возжелали на этом острове ни одного полноценного обеда, ограничиваясь легкими перекусами?.. Всё это потому, мой дорогой, что пища, которой вы здесь питаетесь, не содержит ни миллиграмма канцерогенов и иных примесей, ухудшающих самочувствие. Даже такая ядовитая вещь как виноград, который, как известно, гниет без химической обработки, а потому всегда орошается пестицидами, здесь экологически чист!.. И лёд, плавающий в вашем бокале, приготовлен из воды, добываемой в швейцарских Альпах. А успели ли вы подумать о том, что любой предмет, который когда-либо создавали человеческие руки, возникни у вас в нём необходимость, тут же будет доставлен вам в пользование?.. Что бы ни пожелали люди, живущие здесь, они получат это! Вы, вероятно, догадываетесь уже, что Париж, Копенгаген, Варшава, Сидней у этих людей не мечта очередного отпуска, а реальность, подобная простому походу в театр… И не по праву рождения, но по праву более высокому — по праву своего таланта эти люди вхожи на любой интернациональный паркет; и если бы они по молодости лет не гнушались обществом бывших стоматологов, ныне — принцев, купивших себе титул за полтора миллиона евро, близостью пожилых матрон, наряжающихся в розовые платьица девочек-субреток, обожанием сосайэти-леди с накачанными латексом губами и лицами, испорченными ботоксом — женщин, выпивающих за вечер по десять бокалов Дом Периньон; если бы они, повторяю вам, по молодости лет не гнушались общества людей такого сорта, то были бы тот час же с величайшей радостью приняты в самых известных домах Европы, где все вышеозначенные особи и обитают.
« Однако мои ученики пренебрегли пустым звоном и блеском тщеты, оставив для себя лишь самое необходимое, но и самое ценное при этом: радость возможности проживать мгновения вместе с природой, равной которой нет во всём мире; общение с ценностями, оставленными человечеству в наследие его одарённейшими и мужественнейшими сынами и дочерьми; а так же радость встреч с ныне живущими и подчас не менее талантливыми сынами и дочерьми нашего века…
Отпрянув от меня с неожиданной брезгливостью, Пабло проворно подскочил к окну, картинным жестом раздвинув белые жалюзи. Яркое, кристально-чистое утро ворвалось в кабинет вместе с солнечным светом и сверканием океанских волн, белеющих барашками у самого берега; вместе с чайками, озабоченно расхаживающими на тонких, как палочки, ножках среди тины, выброшенной на берег волной.
— В этом доме побывали Буртимир Эльтазар, Бредит Пиф-Паф, Сиська Молоковница, Эмиль Мозоля, Сальвадор Вблизи и многие другие, чьи имена вызывают трепет и преклонение, — воскликнул он дрожащим театрально-драматическим баритоном, — и вы, мой друг, удивительным образом попали в число вызывающих трепет и желанных!
Я, вспотевший от жары и волнения, в моих дешевых продранных шортах и боксерской майке показался в этот момент сам себе не только не вызывающим трепет, но убогим и нищим; да еще полным низких страстишек, таких, как любопытство, недоверие и подозрительность. Пабло же, впустивший в комнату утро, повернулся спиной к окну, словно нарочно представ передо мной в ореоле белого сияния — неожиданно стройный и элегантный в изумрудном шелковом жилете и цветной рубашке с широкими рукавами, на манжетах которых сверкали драгоценные запонки.
— Что прикажешь делать мне, мой друг, — зазвучал из сверкающего сияния бодрый, полный энергии голос Художника, — уверять учеников, что они вовсе не ошиблись в тебе; что ты просто не успел еще раскрыть себя в полном богатстве ума и души?.. Но если ты не таков, каким мы тебя надеялись увидеть, я буду в их глазах либо лжецом, либо недальновидным человеком, недостойным носить звание Учителя! Просить тебя не быть занудой?.. Но это оскорбительно для нас обоих! Так же неприятно будет и тебе и мне, если я стану убеждать не портить моим ученикам настроение, которое требуется им не для более качественного отдыха, как можно было бы заключить, но для напряженной работы, результатом которой явятся талантливые творения.
« Но как, с какими словами мне тогда обратиться к тебе?!! Как, не затронув и не ранив твоей, безусловно, тонкой души, воззвать к благоразумию и терпимости к ближним, коль скоро тебе самому не по вкусу или не дано жить свободной и беззаботной жизнью, в то время как таковую сервируют для тебя на блюдечке с голубой каемочкой?!!
« К чему ты стремишься, мой друг? Чего еще ждешь?.. Знаешь ли ты, что Удача не встречается на жизненном пути так же часто, как закусочные и заправки на автобане?.. Или ты, словно привередливая невеста, ждешь от жизни лучшего предложения?..
Я почти ничего не понял из этой сложно построенной речи. Только лишь неучтиво опустился в кресло, стоявшее рядом с высоким столиком, на котором громоздился патефон с широким раструбом.
«Хей», — зазвучал в голове мой собственный голос, вот-вот готовый произнести мои же слова, сказанные, казалось, давным-давно, в прошлой жизни… «Хей, не ты ли совсем недавно мечтал убраться из Гамбурга с его суетой куда подальше, чтобы никто не нашел твоего следа? Не ты ли бредил о маяке, куда не заглянет лишний и куда нет привычного пути, а ведет узкая тропка в расщелине скал?.. Помнишь притчу о человеке, который во время потопа отослал прочь рыбаков, предлагавших ему место в лодке? Он сказал, что ему не требуется лодка с рыбаками, ибо сам Господь протянет ему свою длань и окажет помощь. Помнишь, что сказал ему Господь, когда поглощенный водами, человек этот предстал перед ним? “Дурак, — воскликнул Господь, — те рыбаки и были помощью, которую я тебе посылал!”»
— Наверное, я дурак, — проговорил я, пытаясь подняться с кресла и ощущая, что обливаюсь потом, будто стою под душем, а силы покидают меня. — В детстве одна цыганка нагадала мне, что я всю жизнь буду ждать своего шанса, стремиться к цели, ради победы отрекаясь от радостей жизни, но в самый последний момент удача будет выскальзывать из моих…
В этот момент в коридоре застучали торопливые шаги, и в кабинет ворвались взмыленные Пауль и Дэннис.
Пабло вскинул на обоих удивленный взгляд.
— Опять послания инопланетянам, — проговорил Дэннис, этой загадочной фразой тут же всё прояснив — в любом случае, для Пабло.
— И где теперь? — осведомился Художник.
— Всё там же, в Гавани, — ответил Дэннис, покосившись на меня.
— Что-то случилось? — поинтересовался я просто для того, чтобы напомнить о себе. Было неприятно присутствовать при разговоре, который предназначается не для моих ушей; тем более, после того, как меня объявили полноправным членом здешнего общества.
Дэннис вновь покосился на меня.
— Можете смело говорить при Юнусе, — проговорил Пабло, заметив его взгляд. — И я не хотел бы, чтобы вы впредь оскорбляли недоверием своего товарища!
Дэннис смутился, Пауль же продолжил за него:
— Петер, отъезжая с острова, заметил это на его новом граффити. Позавчера Сайэм расписал тот сарай, где хранится катер. Успел-таки!!!
«И успел зайти ко мне в какао-свит, подкинув свои загадочные рисунки», отметил я про себя.
— Петер сказал, что надпись либо на греческом, либо на русском, — продолжал Пауль. — А так как у нас только что был Стаковский, в котором мы так ошиблись, всех начало трясти. Вполне возможно, Сайэм пытался передать что-то этим сраным русским… (теперь Пауль жутко смутился, покосившись на меня) какую-то информацию …ну вы понимаете, что я имею в виду…
— Подождите, подождите, — проговорил Пабло, возвращаясь к столу и садясь в крутящееся кресло. — Во-первых, русские не могли ничего заметить, потому что они прибыли с северо-запада и в гавань не входили — их яхта дрейфовала правее, у моего причала…
Щелкнув мышкой компьютера, Пабло проявил на экране карту острова.
— Раман сказал, что на следующий день после их отъезда какая-то яхта нарушила нашу территорию, — проговорил Дэннис, заходя за спинку кресла и так же вглядываясь в карту.
— Стелла Клариче, — вырвалось у меня.
Все, в том числе и Пабло, повернулись ко мне.
— Юнус, ты что-то знаешь о Саймоне и его граффити? — строго спросил Пабло.
— Нет. Просто яхта, о которой вы говорите, нарушила территорию, когда я был у Рамана, вот и всё. Я запомнил название: «Стелла Клариче».
— Юнус, ты навестил Рамана в гавани… Это было, когда Саймон расписывал стену сарая?..
— В тот самый момент.
— Ты так хорошо замечаешь названия… ты не увидел русские буквы на его рисунке?
Что я мог ответить? — что в голове моей в тот момент всё было перемешано? Что Саймон задал мне головоломку с цифрами «1,2,3»?.. Что Раман опоил меня какой-то зелёнкой и всучил электронные очки, после чего я заговорил на местном языке?.. Теперь мне вдруг даже показалось, что в моей голове перемешано всё, и я не помню ни кораблика Фабрицио, ни самой гавани Мечты, ни поездки на джипе-Дефендере, ни озера, ни тропического леса…
— Я не обратил внимания на сарай, — как можно спокойнее ответил я. — Солнце восходило из-за скалы и слепило глаза, так что невозможно было что-то увидеть.
— Раман сообщил, что надпись едва заметна, — встрял Пауль, — ее видно лишь издалека. Он закамуфлировал ее. Теперь Саймон стал умне… (Пауль осекся).
— Ну что ж, — Пабло решительно поднялся из-за рабочего стола, — в таком случае нам ничего иного не остается, как отправиться в Гавань и посмотреть, что там намазюкал наш талант. Как ты думаешь, Юнус Хиароу? — обратился он ко мне.
— Если вам интересно знать, что я по поводу всего этого думаю, то, как мне кажется, если это вас так волнует, проще пойти в комнату к Сайэму и прямо спросить его, что он там изобразил или написал на своей новой картине, — ответил я.
— Юнус, — проговорил Пабло раздраженно, — я сейчас еще раз объясню тебе то, что, вероятно, не однажды уже сообщили мои ученики. И если ты не можешь смириться с очевидным, поверь, хотя бы, моим словам. Саймон — аутист, несколько лет назад избитый до полусмерти. Он ничего не скажет тебе, даже если ты вновь начнешь его бить. В его голове порой рождаются непонятные фантазии, и к ним нужно относиться именно как к фантазиям, не более. Единственное, что мы можем теперь сделать, это уничтожить очередную глупую шутку, рожденную воспаленным мозгом пусть талантливого, но больного человека.
…Именно в этот момент меня будто ударило разрядом молнии: «В тот день, пораженный рассказом Рамана о том, какова в действительности жизнь снаружи на континенте, я ушел из гавани слишком рано!!! А уходя, даже не догадался оглянуться на стену сарая… Теперь же мне стало вдруг ясно, что русские буквы на этой стене Саймон предназначал вовсе не для Стаковского и его людей, А ДЛЯ МЕНЯ!!!». Он очень надеялся, что выйдя из домика, я оглянусь, чтобы с ним попрощаться и… Теперь мне надо было исправить ситуацию. Ясно, что Саймон пытается мне что-то сообщить. И я должен увидеть, что он мне написал, прежде чем в гавани побывает Пабло Эс-Андрос; прежде, чем они уничтожат надпись…
Очевидно, все эти мысли ясно отразились на моем лице, ибо, когда я сказал, что готов поехать к гавани вместе со всеми, Пабло пожал плечами:
— В принципе, в этом нет необходимости.
— Но как же мы узнаем, что он написал? Написано-то по-русски!
— Именно потому, что написано по-русски, я не хотел бы видеть вас там, — весьма откровенно объяснил Пабло.
Я подошел к художнику, поймав его взгляд:
— Я только что рассказал вам о том, что в детстве одна цыганка предсказала мне, что я всю жизнь буду ждать своего шанса, буду стремиться к цели, ради победы отрекаясь от радостей жизни, но в самый последний момент удача будет выскальзывать из моих рук. Поверьте, я не хочу больше слышать ваших упреков, которые вы бросали мне только что! Вы сами убеждали меня посмотреть на вещи шире! Я не намерен потерять то, что недавно приобрел! Я не хочу так же потерять ваше доверие! Поверьте в меня в последний раз! Я хочу в гавань не из праздного любопытства и не потому, что вновь пытаюсь что-то разнюхать. Просто я видел, как парни волнуются из-за этой надписи, оставленной Сайэмом, и из-за того, что ее могли заметить русские. Я хочу быть одним из вас, я хочу быть полезен вам! Возьмите меня в гавань, прошу вас! Ведь может так случиться, что мы упустим нечто важное!
Я умолк, продолжая безотрывно смотреть в глаза Пабло. Дэннис и Пауль были в явном замешательстве и не понимали, что происходит. Я мог поклясться, что теперь не я, а они считали себя лишними в этом кабинете.
Пабло же, пристально глядя мне в глаза, тихо проговорил:
— Я хочу верить тебе, мой искренний друг. Я хочу верить в то, что наша сегодняшняя беседа возымела на тебя благотворное действие. Прошу только об одном, не подведи меня, не убей мою веру в тебя!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление