╬ ПОЛЁТ НА ГИДРОПЛАНЕ

(Книга вторая, глава 36)

Спортивный гидроплан стартовал, как и положено гидроплану, с водной глади. Это произошло в гавани Мечты лишь в половине четвертого: довольно много времени ушло на вызов самолета, его проверку и на старт с Орихуэлы, где летательный аппарат, принадлежавший Пабло Эс-Андросу, пребывал в специальном ангаре. Тем временем художники во главе с Раманом и под руководством Пабло провели необходимую подготовку к предстоящему обстрелу, подробно обсудив план действий. Решено было, что пока мы с Пабло приближаемся к цели, Раман будет продолжать связываться с яхтой, запустив в эфир сообщение, в котором открыто и полно осведомит владельцев нарушившего нашу территорию объекта о том, что в случае, если яхта не ответит в течение получаса, нам придется вылететь для обследования: всё ли у них в порядке. Если во время обследования будут замечены подозрительные действия, мы прибегнем ко второму предупреждению: осквернение яхты «словесно и физически».
Наскоро перекусив и вернувшись в гавань Мечты к трём часам, мы спустились по узкой лестнице и прошли к пирсу, где был причален небольшой катер. Пауль держал в руках тот самый серебристый чемодан, в котором мы получили от Стаковского деньги. По пути, когда мы мчались в джипе по лесной дороге, я поинтересовался, не собираемся ли мы закидать миллиардера его же денежными купюрами. Выяснилось, что денег в чемодане уже нет — а те восемь миллионов долларов, что были получены от Стаковского — услышав эту цифру, я подпрыгнул на сиденье, — Петер сегодня надлежащим образом оформил и утром вывез на континент со всеми прилагающимися к ним бумагами.
По пути Пабло как бы невзначай поинтересовался, почему я решил, что «Стелла Клариче» принадлежит Стаковскому. Пришлось, скрывая волнение, объяснять, что это была просто игра слов: «Закидать миллиардера миллионами». Мне показалось, что ни Пабло, ни его ученики не поняли, что я имел в виду.
Чемодан Стаковского погрузили на катер, Пауль встал за руль, повернул ключ зажигания, и катер рванул по спокойным водам залива к выходу из гавани.
Когда скалистые берега остались позади, на нас обрушился океанский ветер. Теперь катер мчался, подпрыгивая на волнах. Художники, на лицах которых были, разумеется, солнцезащитные очки-зэнди, переговаривались в полголоса. Время от времени я слышал имя Кристины, догадавшись, что хитрая девушка не осталась вне центра событий. Моего имени на этот раз никто не произносил; я также молчал, предпочитая не вмешиваться…
Несясь на быстроходном катере, подпрыгивающем на волнах, я будто бы провалился в сон. Я видел внутренним взором нагую Регину и орихуэльца, мявшего ее возбужденные соски — почему-то на фоне языков пламени костра, под звуки тамтамов. Картина эта рождала некое новое чувство, названия которому я дать не мог, ибо никогда прежде не испытывал ничего подобного. Это было дикое, первобытное чувство радости обладания женщиной, которую ты делишь с другим мужчиной, словно добычу. К этому нереальному состоянию сна примешивался азарт предстоящего реального приключения, а также восторг от того, что я вижу океан и чувствую на губах его соленые брызги, поднимаемые ветром. Мысли о Саймоне и о загадке острова так же возбуждали, не давая покоя. Мои очки-зэнди многократно усиливали гамму эмоций, завораживающе, по-шамански громыхая первобытными тамтамами и торжественно гудя монотонным ритмом, повторяющим удары дна катера о накатывающие волны.
Тем временем на связь вышел Раман, сообщив, что «Стелла Клариче» нигде не зарегистрирована, и на запросы так и не ответила. Тогда Пабло официально и с большой, воистину детской радостью объявил о начале операции. Казалось, всё вернулось в первые дни моего пребывания на острове, когда Пабло Эс-Андрос шутил, играя детскими интонациями; когда все были беззаботны и веселы, а Салемандрос казался огромным аттракционом, раскинувшимся посреди океана… Когда не было еще приступов истерики у Регины; когда Магда улыбалась усталой улыбкой, а не плела заговор в подвале дома и не пыталась выдворить меня с острова; когда еще не было «Зова океана», выдавливающего сознание, как выдавливают из тюбика зубную пасту… Когда я наивно считал, что меня пригласили на этот остров как певца, чтобы слушать мои песни.
Я очнулся от своих мыслей, лишь только мы причалили к гидроплану, дрейфовавшему в зоне относительного штиля, на приличном удалении от скал. Это был белый самолетик размером чуть больше обыкновенного автомобиля, с прямыми, распростертыми, как у птицы, крыльями над кабиной, и двумя моторами, напоминавшими ушки очаровательного, остроносого зверька. Самолетик этот покачивался на двух полозковых шасси, выполненных в форме каноэ.
— Чесна, — заметил я, довольный возможностью проявить свою образованность, ибо из весьма обстоятельных на предмет всяких деталей романов Стивена Кинга знал, что так называются небольшие спортивные самолеты, на которых летают миллионеры.
— На Цесне вы прибыли сюда вместе с Петером, мой друг, — просветил меня Пабло, сразив этой новостью наповал, ибо я был уверен, что Чесна это что-то маленькое, и, уж, никак не реактивное.
Это же чудо создано в русских конструкторских бюро, — продолжал Художник. — Не все русские являются убийцами, как я уже успел вам напомнить, и более того: русские умѐют делать, когда хотят. В этом маленьком гидроплане на корпусных поплавках из сверхпрочного и сверхлегкого пластика есть всё, что не смогли предусмотреть ни японцы, ни американцы, ни немцы: герметичная звуконепроницаемая кабина, возможность высокого планирования, а так же, по уверениям моих друзей-конструкторов, способность машины держаться в воздухе даже в случае отказа одного из двигателей. Именно поэтому я решаюсь доверять этому маленькому чуду свою драгоценную жизнь. Ну, и жизнь своих гостей, разумеется!
На борт гидроплана поднялись мы с Пабло. Выяснилось, что самолет имеет всего два посадочных места, и управлять им будет сам Пабло Эс-Андрос. Молодой пилот, доставивший с Орихуэлы русское чудо, уступил Художнику место у штурвала, передав ему так же свою лётную куртку с цветными нашивками на рукавах и бессчетным количеством молний и карманов.
— Оле, Каранго! — приветствовал его Пабло, и я догадался, что этот парень — тот самый офицер Папайо, что вместе с другим пилотом доставил нас с Петером с континента на Орихуэлу. Под курткой у Каранго не было ничего, кроме голого загорелого торса, перетянутого упругими мышцами. Тело его под кожей куртки взмокло и теперь переливалось сверкающей на солнце влагой. Взглянув на выряженного в куртку Пабло Эс-Андроса, я подумал: каково это — надеть на себя куртку, в которой только что потел сильный, здоровый молодой мужчина? В штанах у меня набухло, а в животе разлилось блаженство доселе неизвестной природы.
Тем временем полуголый Каранго пересел в катер, а Пауль протянул мне серебряный кофр Стаковского, и катер отчалил на безопасное расстояние. В метрах ста от нас он лёг в дрейф в ожидании нашего старта. Поднявшись во весь рост, художники замахали нам руками. Помахав в ответ, мы с Пабло проникли в пахнущую потом и феромонами кабину, уселись в серые потертые кожаные кресла и захлопнули дверцы с обеих сторон. Мгновенно шум ветра и непрестанный рокот волн исчезли, а в неожиданно обрушившейся тишине надо мной повисли густые аккорды виолончели, рождаемые зэнди. Кожаная куртка, снятая с плеча Каранго, пару раз скрипнула швами, и зэнди превратили этот скрип в резкое, сводящее с ума фортепианное стаккато: это в моём сознании подал голос такой же резкий, сводящий с ума Бёзендорфер, и я понял, что отныне, садясь за рояль Вагнера, я буду видеть перед собой не пюпитр и клавиши, а голый, накачанный торс: возбуждающий, запретный, недоступный.

В герметичной капсуле гидроплана было довольно просторно, а панель управления русского чуда напоминала панель управления еще одного чуда под названием «Нива». Такие же здесь были круглые датчики со стрелками, такие же воздухо-обдуватели. Помимо необходимой рации имелся даже обыкновенный радиоприемник. Лишь педали под ногами были похожи на широкие подставки для ступней, как у домашнего органа, да штурвал был не круглым, как руль, а напоминал загнутые кверху рога буйвола. Больше всего меня напугал тот факт, что с моей стороны из приборной панели торчал такой же штурвал, который повернулся синхронно со штурвалом Пабло, когда тот его коснулся.
— Что же вы сидите? Пристегивайтесь, мой отважный друг! — скомандовал Пабло шелестящим, проникающим в подсознание голосом, указывая мне при этом на обыкновенные автомобильные ремни безопасности, так же позаимствованные конструкторами у «Нивы». При виде этих знакомых, черных с красными пластиковыми пряжками ремней, я немного успокоился, а Пабло, надевая солнцезащитные очки и черные перчатки из тонкой кожи, добавил, вновь читая мои мысли:
— Это не страшнее, чем водить автомобиль!
— А зачем два штурвала? — выдохнул я с тревогой.
— На большой высоте у меня бывают потери сознания, — Пабло скривил комичную физиономию, — так что второй штурвал для вас, мой добрый друг! Шучу, не пугайся. — Художник вновь покосился на меня, на этот раз с добрейшим, отеческим выражением на лице. — Я хочу, чтобы ты немного потренировался в искусстве пилотирования. Очень важная вещь, если собираешься жить на острове, оторванном от всего остального мира. Как ты будешь, к примеру, посещать соседние отдаленные острова? Даже до Орихуэлы на корабле почти два часа! Кто это выдержит, кроме Петера!
— Мне казалось, что вы против того, чтобы на острове пользовались самолетами, — проговорил я. — Петер уверял меня, что рёв моторов распугивает птиц…
— Слушай больше Петера! — расхохотался Пабло. — Пусть он лучше расскажет тебе, как у него трясутся поджилки при виде этого спортивного маневренного чуда!
— И что, я смогу пользоваться этим гидропланом, когда захочу? — в восторге воскликнул я.
— Вот только пройдёшь сейчас краткий курс пилотирования и тогда можешь летать, сколько душе угодно, — ответил Пабло, погружая меня этим сообщением в полную нирвану.
Тем временем гидроплан взревел и захлюпал по гребням волн своими «сверхпрочными и сверхлегкими корпусными поплавками», а затем неожиданно резко оторвался от поверхности воды и взмыл в воздух. Тут же нас подбросило, затем под неистовый рев моторов мы ухнули в воздушную яму, окунувшись в низко нависшие облака; а потом вновь взмыли вверх. Машину еще пару раз подбросило, а потом самолет выправился, рокот моторов исчез, превратившись в монотонный неясный гул, и мы взяли курс на восток, вдоль побережья.
— Впечатляет? — поинтересовался Пабло.
— Впечатляет, — выдохнул я, захлебываясь от восторга.
— Сними свои зэнди и пользуйся случаем: ослепи глаза ярким светом и смотри вдаль, пока не закружится голова! — прокричал Пабло, сам, казалось, пришедший в восторг. — Город отобрал у человечества такую возможность; а между тем глаза человека были созданы для того, чтобы смотреть вдаль. Тот, кто смотрит вдаль, никогда не стареет!
Ослепленный пылающим солнцем и белыми облаками, я устремил взор на приближавшуюся кромку земли, маячившую на горизонте. Этой стороны острова я еще не видел. Берег здесь, также, как и везде, представлял собой череду неприступных скал, почти вертикально уходивших в прозрачную воду, сквозь которую были видны подводные гроты и целые заросли подводных садов. В одном из береговых изгибов скàлы расступались, открывая огромную бухту со смотровой площадкой в глубине. Сверху она казалась довольно мрачной: вода здесь была не бирюзовой, как в Южной бухте и в гавани Мечты, а темного, ультрамаринового цвета, и даже с высоты дна видно не было. Я понял, что это та самая Северная бухта, где погиб Руди Лемстер. Казалось, мрачная черная бездна пролегла возле отвесной скалы с небольшой смотровой площадкой на самом ее краю. Я вспомнил слова Магды: «Он разделся донага перед тем, как броситься вниз».
Гавань Мечты находилась приблизительно в полукилометре от Северной бухты. Сверху я хорошо разглядел бунгало Рамана и даже кадки с увядшими пальмами. Надпись Саймона исчезла: художники хорошо постарались, превратив угловатые буквы кириллицы в лианы и торчащие корни деревьев. Слегка заметным было лишь одно слово — «Стой».
И вот, с высоты птичьего полета я заметил нечто, прежде не обратившее на себя внимания: это слово было написано неправильно:

«СТОŇ»

Мне показалось, что я уже где-то видел это неправильное написание буквы «и краткое» в конце слова. Кто-то из моих немецких друзей поздравил меня открыткой, в которой слово «дорогой» было написано с этой же смешной ошибкой: «ДОРОГОŇ»… Кто???
— И как вам Гавань с высоты птичьего полета? — услышал я сквозь гул моторов голос, вернувший меня в реальность.
— Здорово! Просто здорово, — ответил я.
Это было действительно здорово. Время от времени гидроплан попадал в воздушные ямы, и нас бросало то вверх, то вниз; потом заносило в сторону, словно мы неслись по гигантскому, нескончаемому ахтербану, и я понял, что должен был ощущать старикашка Петер, сидя в этой кабине.
Каждая деталь на острове была видна с высоты четко и ясно. Но как я ни всматривался в береговую полосу, я не мог найти белокаменной башни маяка. По моим подсчетам, башня, коль скоро она видна с террасы дома, должна находиться чуть западнее порта и владений Рамана. Я принялся высматривать маяк прямо под нами — на рисунках Саймона он был немного удален от берега; но обозрение закрывал корпусный поплавок. К тому же, как раз в тот момент, кода я принялся высматривать маяк, Пабло словно нарочно совершил крутой вираж, развернув машину в океан, прочь от острова Салемандрос.
Западный берег скрылся за высоким тропическим лесом, которым был покрыт северный склон, а затем тропический лес исчез в голубой дымке, поднимавшейся из крон деревьев. Однако и той минуты, пока я смотрел на остров с высоты, было достаточно, чтобы представлять расположение основных точек. Теперь я видел всё побережье острова, будто на карте. Если идти вдоль берега от Южной бухты, где мы прыгали со скал, в сторону гавани, где погиб Рудольф Лемстер, то проходишь мимо дома Пабло. Следующим где-то на этом отрезке должен быть маяк. Если двигаться мимо маяка далее, минуешь гавань Мечты и, наконец, входишь в трагически-мрачную Северную бухту.
Оглянувшись назад и чуть не свернув себе при этом шею, я проводил остров взглядом. Издалека Салемандрос оказался кусочком суши, затерянным среди таких же, как и он, маленьких островков, разбросанных в безбрежной синеве океана. Самым большим из них была Орихуэла, которой мы достигли через двадцать минут полёта. Мелькающая рябь водной глади сменилась зелеными холмами, поросшими лесом, фиолетовыми долинами, утопающими во флёре тумана, горными отвесами и водопадами, спадающими со скал в блюдца озёр. Время от времени кабина накренялась, и солнечные лучи, которые отражались в озерах, слепили так, словно внизу на земле разбросаны были круглые зеркала.
Я вновь покосился на Художника. Нарочито-детский облик его испарился, как только самолет набрал высоту — теперь, в лётчицких очках, в кожаной куртке и перчатках он выглядел настоящим мужчиной — серьезным, надежным и сильным, лишенным богемности и гламура.
Уже при подлете к Орихуэле вновь затрещала рация, и Раман сообщил, что яхта в восточной части острова наконец-то «заговорила» — на плохом английском и довольно неучтиво.
После этого сообщения Пабло отключил внешние динамики и дальнейших новостей я не слышал; слышал лишь ответы Пабло: «Так и сказали — валите на хрен?.. Он тебя действительно послал в это место?!!.. Но там же темно и дурно пахнет!!!»
— Можешь себе представить? — обратился Пабло ко мне, — Раман вновь пытался связаться с яхтой, и на связь вышел какой-то сопляк, пославший нашего доброго Рамана, никогда не догадаешься куда!
— Куда же? — поинтересовался я, прекрасно зная ответ.
— Прямо в ад!!!
Я улыбнулся, попутно пытаясь скрыть озабоченность, связанную с новой проблемой: как только мы взлетели, зэнди будто бы вырубили: воздух перестал дрожать, звук мотора зазвучал более резко, а ритм первобытных тамтамов и арпеджио вагнеровского рояля — всё исчезло! Смолк так же и звук космической трубы, которая протяжно переливалась своим тембром, когда мы пролетали над северной частью Салемандроса. Теперь я был занят своими очками, не понимая, почему прекратилось их воздействие, ставшее таким необходимым. Несколько раз я снимал их, затем вновь водружал на лицо, но зэнди молчал.
Пабло заметил моё беспокойство.
— Эта штука не действует вне острова, — сообщил он.
Я смутился, принявшись объяснять, что от зэнди вовсе не завишу, просто в них комфортно и они меня вдохновляют.
— Не понимаю, что плохого в зависимости! — воскликнул Пабло. — Когда говорят о зависимости, все почему-то имеют в виду несвободу и болезнь, говоря лишь о дурных привычках: курение, алкоголь, наркотики. Но чем вам не нравятся ежедневные пробежки вдоль кромки прибоя по жаркому песку пляжа с бодрящими брызгами от накатывающихся волн?.. Или каждодневные утренние встречи с дорогими тебе людьми в гостиной, освещенной бликами океана, когда свежий бриз врывается в полуоткрытые двери, принося запах соли и водорослей?.. А это ведь тоже привычки — иными словами, зависимость! Ну, а если у человека есть возможность слышать и видеть окружающее еще более ярко и рельефно, то грех не попасть в зависимость от такой возможности!
— Почему же вы не носите зэнди? — спросил я.
— Не знаю, — пожал плечами Пабло. — Наверное, потому, что я увидел этот остров таким, каков он есть еще задолго до того, как Раман изобрел эту штуку. Сколько борьбы здесь было — со стихией и с бюрократией местных властей; сколько эмоций и переживаний при постройке и планировании дома, облагораживании земли!.. Когда же я надеваю эти очки, мòй остров исчезает, подменяясь волшебной сказкой, и вместе с ним исчезают и дорогие сердцу воспоминания и переживания. Мне нужен мой Салемандрос — такой, каким я увидел его впервые, когда высадился на эту неизведанную землю.
— За два года вы многое успели! — заметил я осторожно, пытаясь не вызвать подозрений, подходя к опасной теме.
— Под вами Санпорто, — воскликнул неожиданно Пабло, — один из самых диких и загадочных портов мира. Интересными вещами они там занимаются!
Я понял, что мне мягко намекают сменить тему разговора.
Неловко повернувшись и боднув лбом боковое стекло, я вгляделся в пейзаж, проплывавший под нами. Горячее солнце окончательно испарило дневное марево, и теперь всё виделось четко и ярко; даже мотор звучал нежно и певуче, будто зэнди продолжали превращать этот мир в сказку. Мы облетали Орихуэлу с южной стороны. Берегá здесь были не скалистые, как на Салемандросе, а пологие и песчаные, а песок — темно-желтый, почти красный.
— Посмотри, видишь вон тот корабль?
Корабль, на который показывал Пабло, вернее, целая плавучая многоэтажка, сопровождаемая облаком кружащих вокруг него чаек, шел на полном ходу к пологому песчаному берегу. На берегу тесной кучкой сидели на корточках какие-то мрачные люди, похожие на скитальцев пустыни с головами, укутанными цветными — розовыми и голубыми — платками; тканью были так же закрыты их лица, лишь прорезь для глаз оставлена. Совершив маневр разворота, огромный корабль направил свой тупой шарообразный нос прямо на эту мрачную группу, нависнув над берегом всей своей громадой десятиэтажного здания. Казалось, если он не успеет затормозить, то на всей скорости врежется в берег. Закутанные в платки люди никак не отреагировали на этот опасный маневр и даже не подумали спасаться бегством. Корабль же, зеленоватые бока которого были покрыты рыжей ржавчиной, удивительно сочетавшейся с цветом песка и лазурью прозрачных волн, вспенивая воду выступавшим на поверхность винтом и отрывисто при этом гудя, прямо на наших глазах врèзался в песок. Скрежет и грохот раздался такой, что слышно было даже здесь: в герметичной капсуле кабины гидроплана.
— Что это?!! — ужаснулся я.
— Еще один корабль призван умереть от рук этих bad boys, — воскликнул Пабло. Судя по восторженному голосу, у него так же, как и у меня, захватило дух при виде огромной железной махины, со скрежетом таранящей остров.
— Кто эти люди?
— «Irmãos de aco» называют их здесь. Стальные братья. Они режут и пилят автогеном всё, что им сюда доставляют. Через неделю от этого корабля не останется ни следа!
— Они разберут его?!! Уничтожат?..
Вновь чуть не свернув себе шею, я смотрел в слегка выгнутое, мелко вибрирующее окно кабины на удаляющуюся сцену: сидевшие на берегу люди уже бросились к кораблю, с высоких, похожих на отвесные скалы бортов которого уже опускались вниз массивные якорные цепи. По этим цепям люди в платках, словно муравьи, принялись карабкаться вверх.
Пабло тем временем направил гидроплан еще ниже, на бреющем полёте пройдя вдоль берега, и передо мной открылся новый захватывающий пейзаж. Песка на пологом берегу почти не было видно: всю широкую кромку прибоя покрывали ржавые стальные листы и остовы каркасов кораблей, подобных тому, который только что вошел в таинственный порт. Над всем этим развалом высились такие же ржавые подъемные краны, а чуть дальше от берега — приземистые строения, напоминающие доки.
— Здесь разбирают украденные корабли, — прокричал Пабло сквозь рев мотора, — а металлические части продают на переплавку. На Азорских островах нет своей руды, так что металл ценится в этих местах. Вот они и промышляют грабежом.
— Захватывая корабли, как пираты? — воскликнул я в трепетном восхищении, отметив при этом про себя небольшую деталь: в первый раз мне назвали место нашего пребывания. До этого и Петер, и художники мастерски обходили эту тему стороной.
— Совершенно верно. Захватывая корабли, как пираты, — ответил Пабло. — В основном Irmãos de aco охотятся за промышленными судами. Баржи, танкеры, сухогрузы — неважно что, лишь бы больше металла и немного человек в команде. Справившись с командой, то есть, попросту вышвырнув всех за борт, они приводят судно в Санпорто и грамотно его уничтожают, ещё до того, как судно начнут разыскивать.
Как раз в этот момент мы пролетали над одним из кораблей, также стоящим уткнувшись носом в берег. В задней части его, повернутой к океану, ярко вспыхивали десятки огоньков сварочных аппаратов. Вдруг вспышки прекратились, раздался мощный звук сирены, и кормовая часть корабля плавно, словно в замедленном кино, отделилась от корпуса и рухнула в воду, высекая из нее фонтаны брызг.
— Но эти танкеры… в них может находиться нефть! — выпалил я, с замиранием и восторгом глядя на картину чудовищного разрушения. — Это же безумно опасно: захватывать судно с нефтью!
— Они нападают лишь на порожние суда, — возразил Пабло. — Ты видел тот сухогруз?.. Лопасти винта торчали над водой, а это означает, что в трюме пусто. Но всё равно, я согласен с тобой, они преступники.
— Каждый выживает, как умеет, — пожал я плечами.
— Ты действительно так считаешь? — Пабло воззрился на меня сквозь темные очки с какой-то томительной надеждой.
Что я мог ответить?.. Жители этих островов казались мне столь же гармоничными, как и природа, окружавшая их; столь же естественными и грациозными, как живущие среди дикой саванны звери. Разве можно обвинять леопарда в том, что он убивает буйвола, который занесен в Красную книгу?..
— Смотри, — воскликнул Пабло срывающимся от восторга голосом, — мой аэродром! Сюда присаживается наш реактивный джет!
Вновь устремив взгляд вперед, я увидел с высоты птичьего полета то самое поле, на которое несколько дней назад мы с Петером сошли по трапу. Желая произвести на меня впечатление, Пабло направил машину в крутое «пике», а затем потянул на себя штурвал, и гидроплан, легко качнувшись, взмыл в небо. При этом у меня захватило дыхание, а внутренности перевернулись, подкатывая к горлу. Остров Орихуэла вместе с гаванью Санпорто и кромкой горизонта откинулся вниз, яркий луч солнца на миг полоснул по глазам, самолет же, пронзив низко нависшее облако, выпрямился и, словно реактивный аэробус, устремился вдоль белых, как комья ваты, облачных курганов, холмов и впадин.
— Высоколёт! — прокомментировал свой маневр Пабло.
Облетев облачную гряду, Пабло вновь пронзил белую сверкающую вату и направился к Орихуэле с южной стороны, где мы повернули на восток, назад к Салемандросу.
— Ну что, попробуем порулить? — осведомился Пабло. — Положи ладони на рукояти штурвала.
Я послушно прикоснулся к пластиковым буйволовым рогам, ощутив их вибрацию и плавное движение.
— Почувствуй, как самолет подчиняется тебе, — продолжал Пабло. — Видишь, ты притягиваешь к себе штурвал, и машина медленно набирает высоту. Теперь ты отталкиваешь его, плавно и нежно, и мы снижаемся. А теперь наклоняем вправо, и машина отвечает поворотом на пару градусов. Поглядывай на уровнемер, он показывает твое положение относительно земли, ибо линия горизонта порой может обмануть, сыграв с пилотом злую шутку. Только приборам следует верить, так что старайся выравнивать машину по уровнемеру.
Я с удивлением покосился на Пабло, ибо странно было слышать от художника, да еще великого, фразу о том, что доверять можно лишь приборам.
— А теперь попробуй, повтори все мои движения без моей помощи! — продолжал Пабло.
С этими словами он отпустил штурвал, откинувшись на сиденье и демонстративно сложив руки на брюшке, затянутом кожаной курткой. Машину тут же качнуло. Всё произошло так неожиданно, что я даже не успел запаниковать.
Ухватив штурвал, я повернул его по часовой стрелке, и гидроплан подчинился, тут же выпрямившись, о чём мне просигналило круглое окошко уровнемера. Как это ни странно, машина слушалась каждого движения, лишь слегка запаздывая в своей реакции, будто обдумывала мои действия. Салемандрос маячил немного правее по курсу.
— Смотри сюда, — заговорил Пабло, — это альтиметр. Поднимаясь уровнем выше, поднажми на газ. Вот так! — и он мягко утопил широкую нелепую педаль в пол на несколько сантиметров. — Нажимай, не бойся, мы не в ракете!
Я надавил правой ногой на свою педаль, и самолет вздрогнул, а остров Салемандрос провалился вниз; перед нами же внезапно расстелилась безбрежная небесная пустыня с барашками облачков на горизонте.
— Теперь ослабь газ и отдай немного штурвал, — продолжал Пабло. — Вот так… мы постепенно выравниваемся. Опускайся, опускайся, а то улетим в космос. Видишь эту отметку?.. Полторы тысячи для нас предел!
Я ослабил педаль газа, и белая, ломящая глазное яблоко пустыня сменилась зеленовато-голубой водной гладью. Это было ни с чем не сравнимое чувство: нырять в облака и вновь возвращаться к Земле.
— Так держать! Молодец! Бери немного правее òстрова!
Я наклонил буйволовы рога, машина дернулась, и остров поплыл влево. Пабло подкорректировал мое слишком резкое движение, накренив левое крыло, и на какое-то мгновение я успел оторвать взгляд от лобового стекла, пытаясь разглядеть вырастающий из скалы особняк. Отсюда, сверху, белоснежных участков стен почти не было видно; лишь широченное стекло гостиной пару раз блеснуло своим отражением, и я понял, что имели в виду художники, говоря о маскировке: не сверкни стекло ослепительным солнечным зайчиком, я не заметил бы резиденции Пабло Эс-Андроса!
Пабло отпустил свой штурвал. Но мне уже не надо было подсказывать очередность действий. Ослабив газ, я утопил левое крыло, вновь забрав левее, а затем выровнял машину по уровнемеру, добавив газ и вернув штурвал в положение «0». Мы миновали Южную бухту, затем я совершил легкий поворот влево, огибая остров.
Вскоре перед нами открылась восточная часть Салемандроса, о которой я вовсе не имел никакого представления.
Это было удивительным сюрпризом: на востоке скáлы были не выше человеческого роста, а вдоль берега тянулись песчаные пляжи — пологие, с золотым песком, красящим набегающие на него волны в изумрудный цвет. Наверное, именно это место Регина называла Коралловыми пляжами. Выровняв штурвал, я слегка добавил газ, начиная привыкать к столь возбуждающему занятию. Гидроплан шел теперь сам, слегка подрагивая и время от времени проваливаясь в воздушные ямы. (Не паникуй, — говорил мне в этот момент Пабло, — держи штурвал прямо, не пытайся лавировать. Воздушные ямы, это всё равно, что ухаб на дороге!)
Успокоившись и обретя способность мыслить и наслаждаться полетом, я в трепетном восторге смотрел на изумрудную воду и золотой песок, с легкой обидой вспоминая художников. Всё это время я бродил не там, где надо было бродить, и не видел самого главного, что стоило увидеть. При этом никто из них не сказал мне: «Слушай, Дьюи, не надоели ли тебе эти отвесные серые скалы?!! Там, за холмами и за лесом раскинулись под палящим солнцем удивительной красоты пляжи!»
«Я не уеду отсюда, пока не искупаюсь в этой части острова, не поплаваю под водой с маской или аквалангом и не наберу целую гору цветных кораллов и щербатых, сверкающих изнутри бело-розовым глянцем ракушек», — решил я.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление