ఋ СТЕЛЛА КЛАРИЧЕ

(Книга вторая, глава 37)

В полукилометре от берега, миновав почти всю золотую полосу Коралловых пляжей, Пабло взял штурвал в свои руки, предупредив, что мы приближаемся к цели нашего путешествия.
Тут-то мы и увидели эту яхту. Огромная, белоснежная, своей формой она напоминала утюг, мерно покачивающийся на вздымающейся груди океана. Вода была так прозрачна, что казалось, яхта парит в воздухе над бесчисленными коралловыми горами-рифами, лесами из водорослей и песчаными пустынями. Всем своим видом она ассоциировалась с красивой игрушкой; лишь тонированные стекла придавали ей неприступный и неприветливый вид. Надпись «Stella Clarice» — сияющая звезда, была выведена на белом, блестящем на солнце борту мелкими, аккуратными золотыми буквами.
В жизни Стелла Клариче смотрелась куда более внушительно и ярко, чем на экране монитора в бунгало Рамана. На правом борту яхты я заметил бурые пятна, будто белый пластик был проеден ржавчиной. Это были отметины, оставленные нашей защитной системой.
«Имели ли мы право портить такую красивую и дорогую вещь?» — мелькнуло в моей голове.
Ни на корме, завешенной полупрозрачным тентом, ни на палубе не было видно ни души. Активировав рацию, Пабло связался по громкой связи с контрольным постом на Орихуэле. Орихуэла немедленно отозвалась. На запрос о яхте под названием «Стелла Клариче» мягкий, эротичный женский голос ответил по-немецки с испанским акцентом, что такая яхта в наших водах не зарегистрирована.
— Сомневаюсь, что это люди Стаковского, — заключил Пабло, отключив рацию, — но на журналистов они также не похожи. Раман сказал, что они ответили на его вызов, но вот при виде нас почему-то попрятались в трюм. Журналисты, друг мой, поступают как раз наоборот: при виде всего, что движется, они тут же вскидывают теле- и фотокамеры!
Пабло вновь направил самолет в пике, пролетев над сàмой яхтой и удивляя меня мастерством высшего пилотажа. На этот раз на мостике появились трое. Это были спортивного вида парни. Один из них был одет в цветные «бермуды» и яркую рубашку, второй — в белый летний костюм; третий же был в плавках, с аквалангом в руках.
— Видел? — задорно выкрикнул Пабло, выравнивая курс, — у них акваланг! Теперь тебе ясно, чем они тут занимаются, эти молодые богатые бездельники?
— По-моему, они портят океанское дно, охотясь за кораллами, — в тон ему сообщил я, вглядываясь в лазурный прозрачный слой воды, под которым виднелись целые ландшафты бледно-розовых и жемчужно-белых рифов, и черных морских водорослей.
— Хуже, — прокричал Пабло. — Это охотники за сокровищами. То-то они попрятались при виде самолета!
— И какие же здесь есть сокровища кроме ваших картин и картин ваших учеников? — отшутился я, внутренним взором увидев корону, осыпанную бриллиантами.
— Ходят слухи, что где-то в этих местах запрятаны несметные богатства, которые нацисты вывезли в сорок третьем году из Европы, — прокричал Пабло сквозь рев мотора. — Тупые алчные идиоты до сих пор полагают, что я сделал себе состояние, отыскав на Салемандросе тонны золота.
Российская корона вновь всплыла в моем сознании, однако, я прекрасно понимал, что если бы Пабло Эс-Андрос обнаружил тайники Третьего рейха, он во-первых, не стал бы вот так походя распространяться о слухах и искателях сокровищ; а во-вторых, будь корона, виденная мною, частью клада, найденного Пабло, он не решился бы продавать ее человеку, о котором почти ничего не знал. И, в-третьих, я очень сомневался, что сокровища Третьего рейха можно вот так спокойно отыскать, а затем еще и присвоить.
— В конце концов, что может быть плохого, если вам удалось разбогатеть, обнаружив нацистские клады, — проговорил я, намереваясь убедиться в верности своих предположений.
— Это омерзительно, друг мой, — Пабло негодующе взвизгнул, отпустив даже штурвал от возмущения, — потому что с семидесятого года, по решению Женевской Конвенции, все ценности, отошедшие Германии после войны, считаются не добытыми, а награбленными, и принадлежат они тем странам, откуда были вывезены. Таким образом, обнаруживший их не имеет права присвоить себе даже малую толику! Найдя хоть что-то на своем острове и не объявив о своей находке человечеству, я перестал бы уважать сам себя, а в добавление к этому официально считался бы международным преступником, друг мой!
Пабло не кривил душой. Он действительно так думал. Это было видно по его возмущению; более того — когда я сказал, что нет ничего зазорного в том, чтобы разбогатеть на золоте нацистов, он посмотрел на меня с отвращением.
— Ты понимаешь, о каких ценностях идет речь? — не унимался Художник, пуская самолет в отвесное пике и описывая вокруг яхты умопомрачительные виражи. — Картины великих мастеров! Разве можно завладеть ими и скрыть их тем самым от мира?!! Всё — и ювелирные изделия, и исторические памятники, и знаменитые драгоценные камни — всё это есть достояние человечества! А золото, не килограммы, а тонны золота — это надежность и мощь государства, и немалая помощь стране, у которой когда-то это золото отняли. Его нельзя просто взять и, найдя, запрятать. Золото — удивительная вещь, друг мой! Знаете ли вы, что по кодексу чести профессиональных гангстеров не зазорно грабить сейфы с банкнотами и ценными бумагами, витрины ювелирных магазинов с драгоценными камнями, но никогда-никогда-никогда нельзя посягать на золотой запас страны, гражданином которой ты являешься!
Постепенно распаляясь от душившего его праведного гнева, Пабло направил гидроплан прямо на яхту. Троица пялилась какое-то время на нас, прикладывая ладони к лицу, чтобы загородить слепившие их солнечные лучи, и пытаясь, наверное, определить, что написано на борту нашего самолета, а затем хозяева яхты вновь исчезли в салоне с затененными окнами. Один из них — тот, что был в плавках и с аквалангом, продемонстрировал нам на прощание средний палец. Активировав внешний громкоговоритель, Пабло произнес на чистейшем английском языке довольно емкую и красочную речь, которую по силе воздействия вполне можно было сравнить с демонстрацией пальца.
— Они слышали нас сейчас? — испугался я.
— Держи! — вместо ответа Художник протянул мне микрофон. — Выскажи им на всякий случай то же самое по-русски!
Заражаясь с каждой минутой азартом очередной игры, в которой я наконец-то принимал участие не в качестве жертвы, а как один из инициаторов, я схватил микрофон и освободил скопившееся во мне напряжение с помощью компактной тирады, которая вместила в себя всю красочную словесность, оставленную русскому народу после татаро- монгольского нашествия, а так же содержала деловую часть, только что высказанную Пабло на английском. В деловой части весьма вразуми‐ тельно и доходчиво объяснялось, что в береговой зоне категорически запрещено бросать якорь, ибо дно здесь покрыто редчайшими и весьма ценными кораллами. Помимо этого неизвестные путешественники находятся на частной территории и обязаны в течение пяти минут либо выйти на связь на стандартной частоте 11,24 килогерц, либо покинуть данный квадрат, который на карте отмечен, как «84-1942». В случае отказа выйти на связь или покинуть частную территорию, мы имеем право поступить с нарушителями так, как нам заблагорассудится, вплоть до применения оружия.
Ни наша брань, ни деловая часть речи не произвели на находящихся на яхте никакого впечатления. Более того: вновь показавшись на палубе, они принялись рассматривать нас с таким видом, будто это мы нарушаем их территорию.
— Держи! — Пабло открыл довольно вместительный бардачок и протянул мне черный кожаный лётный шлем, казалось, сохранившийся еще с Первой мировой. — Сейчас будет немного ветрено!
Я успел надеть эту реликвию прежде, чем Художник, крутанув ручку, укрепленную на двери кабины, привел в движение известный механизм, опустив вниз стекло, как это происходит в обыкновенной «Ниве». Тут же в кабину ворвался неистовый ветер, а от перемены давления заложило уши.
— Чемодан! — услышал я внятный, несмотря на свист ветра и рёв моторов, голос. Голос Пабло звучал резко, словно мы общались по телефону, и я сообразил, что в лётный шлем, какой бы допотопной реликвией он ни казался, вмонтировано современное и очень качественное переговорное устройство. — Быстрее же! Чемодан!!! — оглушало меня.
Перегнувшись через спинку сиденья, я схватил серебристый кофр, плюхнув его на свободное место между нами.
— Осторожнее! — вскрикнул Пабло, в ужасе подпрыгнув на сиденье.
«Это бомба», — догадался я.
Открыв никелированные замки, я откинул в сторону металлическую крышку. В кофре оказались плотно уложенные черные целлофановые пакеты.
— Что там? — прокричал я сквозь свист и вой ветра. — Взрывчатка?..
Подняв на лоб лётчицкие очки, Пабло вновь презрительно взглянул на меня.
— Не может быть, — прохрипел я, в ужасе глядя на серебристый кофр, ощупывая мягкие пакеты и ощущая внутри овальные мягковатые предметы. — Не может этого быть! Я был уверен, что это шутка или иносказание! Мы действительно собираемся это сделать?!!
Вместо ответа Художник ухватил правой рукой сразу три пакета и, направив самолет в крутое пике, прицелился, с размаху швырнув их вниз.
Это было невероятно, но пакеты не просто попали в цель, но, прорвав легкий полупрозрачный тент, влетели в раздвинутую дверь салона. Само разрушение тента было весьма эффектным; а имея фантазию и догадываясь, что в пакетах находились тухлые яйца, можно было представить, как чудовищно неуютно стало теперь в фешенебельном, обитом дорогим деревом и пластиком салоне яхты стоимостью, возможно, в несколько миллионов долларов.
— Попал! — возопил Пабло Эс-Андрос, мгновенно растеряв всю свою серьезность и вновь превратившись во взрослого ребенка. — Теперь кидай ты! Я делаю второй заход, будь внимателен. Имей в виду, что мы движемся навстречу цели, так что кидать надо чуть раньше. Постарайся справиться: мы не можем висеть над этой лоханью вечно — у них, по всей видимости, есть оружие!!!
Это напутствие и предупреждение об оружии не испугало, но вдохновило. Еще более подстегнула меня мысль о том, что если у Пабло получилось попасть в цель, то я, как более ловкий и молодой, просто обязан это сделать.
— Крути ручку, опускай свое стекло! — возопил Пабло срывающимся от ликования голосом.
Как только стекло на моей стороне опустилось, и встречный поток воздуха ворвался в кабину, легкие на какое-то мгновение парализовало: как в детстве на каруселях, у меня перехватило дыхание.
— На первый раз я подскажу, — закричал Художник. — Когда крикну «давай», тут же швыряй, для верности сразу две упаковки. Следующий бросок будешь выполнять уже сам, без подсказок!
Самолет описал крутой вираж, вновь выйдя на прямую линию в стремительное пике. Не глядя, я схватил сразу три пакета, ожидая команды и примериваясь, как бы кинуть свой груз так, чтобы со встречным потоком воздуха всё это богатство не влетело обратно, к нам в кабину.
— Придерживай ладонью, — подсказал Пабло. — Я же говорил, что метать яйца — целая наука!
Раззадорившись не на шутку, я приготовился, ожидая команды.
— Внимание, — прокричал Пабло, — на старт! Айэнс, цвай, драй…
На бреющем полете гидроплан спикировал так низко, что, казалось, еще немного, и мы сами влетим в салон яхты; во всяком случае, заденем параболические антенны, укрепленные на мостике.
— Давай! — вырвалось из груди Художника, и я со всего размаху швырнул все три пакета вниз, на приближающийся к нам белоснежный силуэт.
Тут же я оглянулся, чтобы увидеть результат. Результат превзошел все мои ожидания: пакеты грохнулись на корму, разорвавшись и обдав всех троих содержимым. Увы, я не успел насладиться этим зрелищем, ибо самолет взревел на полном газу и взмыл вверх, описав дугу и вновь вернувшись на исходную позицию.
— Приготовься, — скомандовал Пабло, — на этот раз не подсказываю. Примерься сам и кидай. Полагайся на чутьё!
Все трое, видя, что маневр повторяется, бросились в салон, но дверь не задвинули. «Было бы шикарно, если бы я, как и Пабло, попал бы на этот раз вовнутрь!» — мелькнуло в голове, после чего я, отсчитав мысленно магические «айэнс, цвай, драй» и полагаясь по совету Пабло на чутьё, с бешено колотящимся сердцем швырнул вниз ещё три пакета.
Я не заметил, куда на этот раз попал мой груз, ибо неожиданное обстоятельство отвлекло мое внимание. Белая корма Стеллы Клариче, а так же крыша рубки, в результате наших действий были измазаны вовсе не потёками белка и желтков, а темно-коричневыми плевками…
— Не может быть, — почти завизжал я, заходясь в подобии истерики и задыхаясь от хохота, — это был навоз?!!
— Обижаете, мой друг! — воскликнул Пабло Эс-Андрос. — Это было ценнейшее человеческое гуано самого лучшего качества и отстоя, смешанное, как я и обещал, с тухлейшими в мире яйцами!
Тут же Художник с досадой добавил:
— И такую ценность ты потратил зря!
— Неужели на этот раз мимо? — не поверил я своим ушам.
— Всё мимо! Три пакета, и оба мимо! Сколько еще там осталось? — поинтересовался он, рассмешив меня своей «математической» лексикой.
— Пять, — сообщил я, изучив содержимое серебристого кофра, который в прежней своей жизни, по сути, так же служил для транспортировки говна.
— Еще один заход! Ты кидаешь, и мы исчезаем, — прокричал Пабло. — Только, плиз, кидàть, а не тупо вышвыривать за борт! — Рванув штурвал, он накренил гидроплан, сделал короткий разворот и вновь спикировал к цели.
К тому времени все трое выскочили из салона, комично скользя по измазанной дерьмом корме.
И в этот момент мне стало не до смеха. Тот, что был одет в «бермуды», и второй — в белом (теперь уже не белом) костюме, держали в руках нечто, очень напоминающее автомат Калашникова; третий же парень сменил свой акваланг на нечто еще более внушительное, отвратительно напоминающее гранатомёт.
— Уходим! Теперь они настроены серьезно! — выкрикнул Пабло.
Самолет дернулся, меня подбросило в кресле, и яхта начала уменьшаться в размерах, удаляясь.
И в этот момент я метнул вниз все пять пакетов. Далее всё произошло помимо моей воли и независимо от меня: совершив в воздухе несколько поворотов, пакеты спикировали на белую обшивку яхты. Автоматчиков обдало дерьмом. Тот, что был вооружен гранатометом, отпрянул в сторону и поскользнулся, чуть не вывалившись за борт. При этом он, очевидно, совершенно случайно нажал на спусковой крючок. Волной отдачи его отбросило-таки за борт, а из широкого жерла гранатомета метнулось в нашу сторону нечто, прочертив за собой четкую полоску дыма и огня. Какое-то время мы с Пабло ждали взрыва и крушения, но полоска промелькнула мимо, слева по борту.
И тут случилось страшное. Стоявшие на палубе двое автоматчиков восприняли выстрел из гранатомета как сигнал к атаке, принявшись так же палить, и на этот раз весьма прицельно. Началось то, что, казалось, никак не могло случиться в нормальной мирной жизни: короткие очереди полоснули по корпусу гидроплана, и я услышал неприятные, звонкие щелчки: это настоящие, смертоносные пули дырявили корпус самолета.
— Они стреляют! — выкрикнул я, бешено крутанув ручку и поднимая стекло, словно оно могло защитить от свинцового града.
Голос мой срывался от возбуждения, ужаса и… непреодолимого восторга:
— Пабло, они стреляют в нас!!!
— Всё!!! Уходим! — прокричал Пабло так же срывающимся голосом.
И тут же:
— Мы выиграли! Ты знаешь, что ты попал в цель?!! Ты попал! Эти парни в полном дерьме!
Ответом была новая автоматная очередь. Стрёкота автоматов из-за рёва моторов слышно не было, но пули вновь захлопали по металлу, и к этому хлопающему резкому звуку примешался теперь еще один, похожий на звонкий зацикленный лязг.
«Они повредили мотор», — услышал я.
Немедленно в моей голове промелькнула картина всего того, что произойдет с нами дальше: самолёт, пикирующий в океан, силуэты акул в прозрачных волнах, рация в руке Пабло и его отчаянный крик: «Намокла, сволочь! Не функционирует! Никакой связи с миром!!!»
— Не переживай, — прокричал тем временем Пабло, поднимая стекло в своем окне.
Тайфун в салоне тут же прекратился, и герметичная капсула отрезала от нас лязгающий звук поврежденного двигателя.
— Я же сказал, что этот самолет сможет держаться в воздухе и с одним мотором!
Сорвав с себя авиационный шлем, Художник включил передатчик, заговорив в микрофон на редкость сдержанным и уверенным голосом:
— База, выходим на связь, база! Обитатели яхты проявили себя. Как я и предполагал, у них оказалось оружие, и нас слегка задели. Мы возвращаемся. Прием! Мотор — позитив… Прием! Не надо, мы дотянем… Прием! Юнус настоящий герой! У этих типов автоматы, так что будьте осторожны! Ждите нас в гавани! Отбой!
Направив самолет к острову, Пабло двинул правее, огибая остров с восточной стороны. Пологие берега с пляжами закончились, и теперь мы летели вдоль скалистого хребта — отвесного и такого высокого, что лучи клонящегося к закату солнца порой исчезали, погружая гидроплан в холодную мрачную тень.
В тот момент, когда мы миновали Северную бухту, раздался оглушительный скрежет, и пропеллер на левом крыле заглох. Несмотря на заверения Пабло о стабильности русского высоколёта, машину тут же мотнуло в сторону, к скалам.
— Чорт возьми! — выругался Пабло. — Не слушается! Нас ведет в сторону! И они еще уверяли, что эта модель…
Протянув руку к панели управления, Пабло вырубил зажигание. Теперь заглох и второй мотор. В кабине воцарилась ужасающая тишина, еще более подчеркиваемая пронзительным свистом ветра и лязгом поврежденных пропеллеров.
— На правой тяге не хочет. Не держит баланс, сука, — прошептал Пабло. — Будем планировать. Сколько протянем, столько и протянем. Лучше сесть на воду, чем влепиться в скалы!
Машину вдруг затрясло, но перед самой водной гладью мы чудом попали в восходящие воздушные потоки и, воспарив ввысь, пролетели еще метров пятьсот, после чего гидроплан начал стремительно падать.
Я сорвал с себя шлем.
— Подумать только, — возмутился Пабло, — и парить в воздухе этот хренов высоколёт не может! Тоже мне! Амфибия! Чудо техники! Триста семьдесят тысяч долларов за эту хрень отвалил!
Каким-то чудом удерживая гидроплан, Пабло скомандовал, щелкнув тумблером рации:
— Давай, подключайся, Юнус, к решению проблемы! Выходи с Раманом на связь и объясни толком, где мы находимся. Пусть идут к Северной бухте. Скажи, что, возможно, больше связи не будет… если это корыто затонет.
Мурашки пробежали по моей коже, но ледяное спокойствие овладело мной, когда на том конце я услышал уверенный голос Рамана:
— Пабло, мы на основной точке. Уже отходим в вашу сторону. Где вас искать? Прием!
— Это Дьюи, Раман. Мы только что миновали Северную бухту, — как можно более четко ответил я, стараясь не терять самообладания и быть в этот момент похожим на Пабло: на такого, каким я узнал его только теперь. — Нас ждет жесткая посадка, так что, возможно, рация затонет вместе с самолетом-амфибией. Привет! То есть, «Прием»!
…И в этот момент гидроплан задел высокую волну. Раздался треск, нас вновь подбросило. Когда же я, высунувшись, взглянул вниз, то увидел, что правого корпусного поплавка, что прежде загораживал мне обозрение, видно не было.
Пабло так же заметил пропажу детали, столь важной для успешной посадки.
— Теперь настал момент истины, — сообщил он. — Сейчас мы проверим, насколько герметична эта чортова хрень!
…И тут герметичная амфибия, неожиданно нырнув, зацепила носом высокую волну. Тонкие панели облицовки, окна кабины, арматура салона — всё завертелось перед глазами. Затем всё так же продолжало вертеться, но уже в замедленном темпе, под водой. А еще через мгновение капсула, в которой мы сидели, раскрылась, словно морская ракушка, и поток воздуха выбросил нас на поверхность, усеянную плавающими обломками.
На этот раз тишина воцарилась просто оглушительная. Отвесные скалы возвышались над нами каменной громадой, а где-то там, наверху, из зелени скрытого от глаз леса слышались крики птиц и стрекотание цикад, лишь подчеркивающие наше одиночество и беспомощность.
Через мгновение из толщи воды вынырнул Пабло. Спокойно озираясь по сторонам, не проявляя никаких признаков паники, он лишь печально твердил:
— И здесь обманули! Герметичная сказали… сверхпрочная!
Обломки самолета — мелкие части, тонкие панели и рейки, были непригодны для того, чтобы держать человека наплаву. Однако зеленое дно светилось почти у самых ног — безо всякой маски для ныряния были видны коралловые рифы и тёмные водоросли, которые прибой метал в разные стороны. Мелкие рыбешки целыми косяками равнодушно проплывали мимо нас. Вода жила своей жизнью, утонуть в ней казалось невозможным. Волны здесь не захлестывались, образуя гребни, а — то опускались, то поднимались, подбрасывая нас на головокружительную высоту так, что захватывало дух.
— А это не так страшно, как я думал, — заметил я, усиленно работая руками, держась на поверхности и стараясь не захлебнуться.
— Это даже здорово, хотел бы я заметить, — прохрипел Пабло, выплевывая воду и озираясь вокруг, — если бы не одно «но»…
Тем временем движения его рук, искаженных слоем воды, стали беспокойными и беспорядочными, лицо налилось кровью, а глаза почти вылезли из орбит. Я понял, что Пабло не умеет плавать. Каким-то чудом, за счет невероятного нервного напряжения он не идет ко дну, но стоит ему немного успокоиться и осознать, что ноги не достают до дна, а зацепиться руками не за что, потому что кругом отвесные скалы, у него начнется паника, и тогда нам обоим придет конец.
— Всё в порядке, — прохрипел я, озираясь. — До прихода помощи будем дрейфовать возле скалы!
— Это невозможно, — замирающим шепотом выдохнул Пабло. — Здесь очень сильные волны! Я уже тону, мой друг, поэтому плывите к скале без меня!
— Вы не правы. Сильные волны вовсе не здесь, а как раз таки возле дома, на западной стороне, — объяснил я, продолжая отплевываться. — Там волна с перехлестом из-за ветра и течения! Мне один раз уже чуть голову не разбило о камень, как арбуз, когда я…
Я умолк, понимая, что сболтнул лишнее.
— Когда вы пытались воспользоваться лазом Саймона и возвращались в грот после бурно проведенной ночи, — умирающим голосом подсказал Пабло.
На этот раз чуть не захлебнулся я.
— Откуда вы знаете?!! — воскликнул я, подавившись солено-горькой водой и закашлявшись.
Пабло так же забулькал водой, откашлялся, а потом крикнул, и голос его, разлетевшись вдоль скалистого обрыва, прозвучал гулко, как в соборе:
— Друг мой, здесь всё как на ладони, на этом маленьком клочке земли; и быть открытым и чистым — единственный способ не выглядеть идиотом! А теперь открыто и чисто предупреждаю: если вы приблизитесь сейчас ко мне, я инстинктивно ухвачусь за вашу одежду и затяну вас тем самым в океанскую пучину. Так что не приближайтесь, а плывите к скалам, спасайтесь. Мне же позвольте умереть спокойно в этой прозрачной и теплой воде, омывающей мой родной остров Салем…
— Не морочьте голову, — перебил я высокопарную речь неожиданно фамильярным тоном, которого сам от себя не ожидал в разговоре с гением, пусть и тонущим. — Вода здесь настолько прозрачна, что если вы даже пойдете ко дну, я буду видеть, где искать ваше тело; а чтобы этого не произошло, хватайтесь за мою шею и плывите, только, ради бога, не пытайтесь залезть на меня как на лодку. Погрузитесь в воду настолько, чтобы не захлебнуться, и перестаньте думать о смерти!
Как это ни странно, Пабло мгновенно успокоился, выполнив все мои указания, и позволил мне, ухватившись за воротник кожаной лётной куртки, отбуксировать его тело к отвесным скалам.
— Держитесь за меня, а я буду цепляться за выступы, — скомандовал я, когда мы оказались у основания скал. — Поверьте, мы сможем продержаться целых десять минут, пока не появится помощь!
Отыскав в скале уступ, я уцепился за него, помогая Пабло держаться на поверхности. Чтобы у Художника не начался приступ паники, я решил отвлечь его, а заодно выяснить, что ему еще известно о той ночи.
— В ту ночь мне показалось, что я почувствовал Зов океана, — признался я, хрипя напряженными легкими.
— Океан к себе потянул? — прохрипел Пабло в ответ, так же стараясь зацепиться за отвесную каменную стену.
— Нет, это я так называю магнитное излучение, влияние которого испытал однажды, — признался я, возносясь на очередной волне и придерживая тонущего гения за шиворот. — Мне показалось, что на Салемандросе я вновь попал под влияние этой энергии.
— А позже сообразил, что в тот день почти ничего не ел и пил много алкоголя… плюс избыток впечатлений, — прохрипел Пабло с частой одышкой. — Итогом был голодный обморок… или что-то типа того!
— Откуда вы знаете? — удивился я.
— Это и есть твой Зов океана. Для полного эффекта нужно бесконечно вслушиваться в гипнотический рокот волн, а вместо пива «Танго» в обилии вливать в себя абсент…
— Что и делал великий Рембо!!! — вырвалось у меня.
— Мой друг, — продолжал Пабло, к счастью, отвлекаясь от нашего плачевного положения, — если сознательно совершать то, что я сейчас перечислил, то есть заливать себя элем, постоянно голодать и месяцами находиться в замкнутом пространстве корабля… а в те времена, из которых пришли все эти легенды, не было ни телевидения, ни компьютеров, то волей или неволей, рано или поздно выбросишься за борт!
— С Руди Лемстером именно это и произошло, — догадался я. — Он ничего не ел, поддавал и замкнулся в себе?
— Скажем так, он не был совершенным человеком. Он весь состоял из дефектов, даже кожа его имела дефекты, — проговорил Пабло, хрипя и выплевывая волну.
Несмотря на оригинальный метод оценки человека по качеству кожи, бытовавший среди обитателей острова, я понимал, что Пабло прав: всё объяснялось так просто! И нужно было всего-то поговорить с Художником по душам! В результате разговор по душам состоялся не возле павильона под кофе и душистые круассаны, а по горло в воде, на волоске от смерти!
Всё это время я мог открывать для себя тайны коралловых рифов, блуждать по тропическому лесу с фотокамерой в руках, стоять в радужных прохладных брызгах под скалой, с которой срываются в пропасть тонны воды, называемые водопадом… Под вечер, когда солнце увеличивается в размерах и, окрасившись в густой оранж, пульсирует над кромкой океана, я мог совершенно голым устраивать километровые походы по песчаным долинам с булыжниками в руках, и никто, ни один полицейский или возмущенный турист не обратился бы ко мне с вопросом, почему я гол, а в руке моей камни, и где мой специальный костюм «беговой эластичный, для спортивной ходьбы». Даже если бы я встретил в этот момент кого-нибудь из художников, я не смутился бы: теперь я был уверен в том, что в моё отсутствие они проделывают ещё и не такое… После безумного секса на террасе я понимал, что на этом острове позволяют себе многое, чего я пока не могу себе даже вообразить. А я мог — не только вообразить, но и делать всё, что делают они…
— Да ладно, не переживай, — забулькал Пабло, в который раз угадывая мои мысли.
Прибой постоянно мотал нас вдоль скалы и держаться за выступы, предотвращая столкновение с острым камнем, было невероятно сложно. Художник порядком устал и находился на пределе своих сил.
— Не переживай, — продолжал он, — еще всё наверстаешь!
Невольно он продолжил мою мысль:
— Удивительно, сколько сил и энергии люди тратят там, где достаточно простого, спокойного разговора!
И добавил:
— Великих художников эта тема волновала не меньше. Как ты думаешь, что произошло бы с Дездемоной, если бы она спокойно рассказала своему мужу и о платке, и о встрече с Яго?..
Я пожал под водой плечами, ответив:
— Ровным счетом ничего.
— Вот в том-то и загвоздка, — вздохнул Пабло, — ничего не произошло бы. И не было бы шедевра Шекспира. Так что будем считать, что у нас всё в норме — запутанно, но зато интересно!
И тут я подумал: а не спросить ли мне у Пабло — вот так открыто и прямо (как полагается поступать, по его мнению) о его с Раманом попытках вырвать из моего подсознания какой-то таинственный код? Быть может, случится, что за одну секунду еще одним секретом будет меньше?.. Да и о Магде можно спросить…
Я уже почти решился на откровенный разговор, но Пабло вдруг бросился ко мне, схватил меня за руку, отрывая ее от уступа в скале, за который я цеплялся, и закричал:
— Мало показалось, сволочь?
Ничего не понимая и решив, что Художник, прочитав, мои мысли, в неожиданном приливе гнева нападает на меня, пытаясь утопить, я шарахнулся в сторону, заметив, правда, что смотрит Пабло не на меня, а куда-то мимо… Я обернулся, и язык прилип к высохшему нёбу: из-за кромки горизонта показался пятнистый корпус Стеллы Клариче. Яхта на полном ходу приближалась к нам.
— Будем драться, — сообщил Пабло, лишившийся моей поддержки и готовый вот-вот пойти ко дну.
— Чем? — не понял я, вновь хватая Художника за шиворот.
— Кулаками! После того, как нас поднимут на борт и изваляют в дерьме, которое мы им и подложили, будем драться кулаками!
— Может быть, зря я… с последним броском? — забулькал я совсем не ко времени.
Пабло посмотрел на меня испепеляющим взглядом:
— Вот только этого, пожалуйста, не надо! Попробуй только скажи такое еще раз! Мы оба поступили верно! Так что будем бороться до последнего вздоха! И помни при этом, что настоящий герой не тот, кто живет героем, а тот, кто героем погибает!
В этот момент я понял, что образ инфантильного художника, возлежащего в гамаке в обществе симпатичных девочек и не знающего, каким образом рождаются его собственные работы — такой же спектакль, как и поющая Цара Леандер в пушистом боа и туфлях сорок пятого калибра.
— У нас есть шанс либо избежать встречи с ними, либо выиграть хотя бы немного времени, — продолжал Пабло. — Что сказал тебе Раман?
— Что идёт в сторону Северной бухты.
— Тогда порядок, — резюмировал Пабло, вновь начиная тонуть.
Я попытался отвлечь его:
— Значит, будем драться.
— На рожон лезть не надо, — забулькал Пабло. — Никаких выкриков и угроз. Вполне возможно, что они нас и не заметят даже! А близко к скалам подойти они не смогут, уверяю тебя.
Несмотря на эти уверения, совершив резкий маневр, Стелла Клариче медленно, боком начала приближаться к отвесной скале, возле которой, словно арбузы, поднимаясь и опускаясь, плавали на поверхности наши головы. Теперь было ясно, что нас всё же заметили.
«Хорошая цель для того, чтобы поупражняться в меткости», — подумал я, заметив, что те двое, подбившие наш гидроплан, не выпускают до сих пор из рук своих автоматов.
Неудачливого стрелка из гранатомета на палубе не было: повидимому, он стоял у руля в рубке, затененной черным стеклом.
Стелла Клариче медленно, очень аккуратно приближалась к скале. Теперь они подошли так близко, что я разглядел большой изумруд на пальце того, что в «бермудах». Ни слова не произнося, с мертвым выражением на лице, он снял свое оружие с предохранителя и направил дуло автомата в нашу сторону. Мы же беспомощно дрыгали под водой ногами, цепляясь — я за уступы скалы, то и дело исчезающие под водой; Пабло — за меня, болтающегося на поверхности, словно поплавок. В этот момент мне пришло в голову, что смерть наша будет лишена геройства не потому, что мы трусы или растяпы, а потому, что трудно проявить геройство, когда ты бултыхаешься в воде, прижатый к отвесной скале. Что мы можем сделать? Выкрикнуть «да здравствует Свобода»?.. Вступить с ними в перепалку?.. Плюнуть им в лицо морской водой?..
Тишина нависла над нами.
— Они не посмеют, — прерывистым шепотом выдохнул Пабло.
Это было удивительно: казалось, другой на его месте разразился бы криками и визгом о том, что он великий художник и весь мир осудит тех, кто поднимет руку на гения… Но оттого и гениален был Пабло Эс-Андрос, что твёрдо верил в свои собственные постулаты. А один из них гласил: настоящий герой не тот, кто живет героем, а тот, кто героем погибает.
Щелкнули затворы автоматов, и…
Я еще успел подумать, что, возможно, есть шанс спастись, глубоко нырнув под воду и проплыв к яхте, когда раздался тихий, но внятный треск. И это не был треск автоматной очереди. Повернув голову налево, я увидел тот самый быстроходный катер, на котором мы вышли сегодня в гавань Мечты. Катером управлял Раман; и появление Рамана было для нас равноценно спасению, если бы он — увы — не был в полном одиночестве!
Опустив дула автоматов и обернувшись на шум мотора, наши враги при виде одинокой лодки лишь саркастически скривились и вновь вскинули свое оружие.
— Ну что, старикан, — выкрикнул тот, что был в «бермудах», обращаясь к голове Пабло, то и дело исчезавшей в волнах, — долетался?
Говорил он по-английски с чудовищным акцентом. Из-за плеска воды в гротах скал я не смог разобрать, что это за акцент; однако, букву «р» он выговаривал как испанец. Еще так мог бы говорить по-английски русский. От этой мысли меня бросило в дрожь.
— Ты что думаешь, — продолжало нестись с яхты, — этот копченый индусский хрен очень напугал нас своим видом?.. Одно только непонятно: что общего с ним имеешь ты? Для вас это же низшая раса — индийцы!
— Откуда он знает вас и Рамана? — хрипло зашептал я.
— Меня знает весь мир, — булькнул Пабло, — а у Рамана на лице написано, что он родом из Индии!
— Нет, — зашептал я вновь, — катер так далеко, что они не могли увидеть лица Рамана! Мне кажется, это люди Стаковского… Но как они смеют говорить о вас такие вещи?!!
Одетый в «бермуды» и вооруженный автоматом перевел тем временем взгляд на меня:
— А это кто там шепчется, твой новый лизоблюд?.. Ах да, простите, это называется не лизоблюд, а «новый ученик великого маэстро»! Несчастный, кому не нашлось места в остальном мире, и которого пригрели на острове Счастья!
— Боже мой, — теперь уже ошеломленный, зашептал я, — откуда он всё это знает?!!
— Что вы лизоблюд? — уточнил Пабло.
— Что нам всем не нашлось места на… — начал, было, я, тут же осекшись.
— И вот как распорядилась судьба, — продолжал автоматчик. — Все вы трое, несмотря на такие качественные различия в убеждениях и земном предназначении, будете теперь плавать на поверхности океана, посинев, распухнув и став невероятно похожими на простых покойников!
С этими словами одетый в «бермуды» вскинул свой автомат, прицелившись.
— Эге, я бы не делал этого, — послышалось вдруг у нас над головами.
Говорили по-английски, на этот раз с немецким акцентом, и мне показалось, что металлический, лишенный интонаций голос говорившего мне знаком.
Отсюда не было видно, что происходит наверху над нами, но стоящие на палубе «Стеллы Клариче» опустили стволы.
— Лизоблюды, — прокричал туда, наверх один из стоящих на яхте, — вы хоть знаете, кого защищаете, или вас обработали так, что вы теперь не дружите с головой?
Ответом на этот выкрик была короткая автоматная очередь. Параболическая антенна, прошитая метким выстрелом, сорвалась с надстройки над капитанской рубкой и, загремев, словно жестяной таз, упала на палубу к ногам автоматчиков.
Катер Рамана тем временем подплыл на расстояние, которое мы могли бы без труда преодолеть вплавь.
— Держитесь за меня, — прохрипел я, воспользовавшись замешательством, возникшим на «Стелле Клариче», и отпуская скалу.
Пабло послушно ухватился за мою шею, погрузившись в воду. Я почувствовал, как дрожат его руки. Молча оттолкнувшись от отвесной скалы, мы направились к спасительному катеру. Катер же направился к нам, и уже через минуту сильные и цепкие руки Рамана выловили из океанских волн Пабло Эс-Андроса, а затем помогли перелезть через борт и мне.
Оказавшись в безопасности, я повалился на спину, поднял взгляд, и увидел…
На самом откосе скалы стояли Дитрих, Пауль, Регина и Дэннис. Одеты они были в черную униформу. В руках — угловатые автоматы, более похожие на огромные игрушечные пистолеты. Именно такую военную форму и такое оружие я видел сегодня в «библиотеке» Пабло Эс-Андроса.
— Наци-с! — выкрикнул один из парней на яхте. — Вонючие наци-с!
Раман дал полный газ, и катер, пару раз подпрыгнув на волнах, стремительно направился в сторону гавани Мечты.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление