☒ ОБЪЯСНЕНИЯ С РЕГИНОЙ

(Книга вторая, глава 38)

Когда обессиленный Художник, которого с двух сторон поддерживали я и Раман, поднимался по узкой крутой лестнице на смотровую площадку, наверху, над нашими головами раздался треск автоматной очереди. От неожиданности мы все трое чуть не посыпались вниз.
— Они не оставят нас в покое! — в отчаянии проговорил Пабло.
— Это наши, — ответил Раман, идущий справа, дальше от отвесной стены, и видевший, что происходит наверху. — Дэннис расстреливает вашего Саймона.
При этих словах я дёрнулся, понимая, правда, что это — метафора. Мы прошли еще несколько метров вперед, и через минуту стала видна крыша бунгало Рамана и сарай с «граффити» Саймона. Держа автомат на уровне пояса, перед сараем стоял Дэннис и выпускал короткие очереди в лианы, в пальмы и в нарисованное лазоревое небо.
— Эй, там, осторожнее, — вскричал Раман, — там же инструменты, катер, бензин! Подорвешь всё к чортовой матери!
Увидев нашу троицу, все кроме Регины бросились к нам, помогая Пабло подняться на последнюю ступеньку. Дитрих протянул ему флягу, из которой ароматно тянуло парами виски, Пауль снял с Художника намокшую тяжелую куртку. Выжав ее сильными руками, он направился к джипу, открыв его двери, чтобы проветрить кабину. Дэннис еще раз прошил граффити Саймона короткой автоматной очередью.
— Что он делает? — растерянно спросил Пабло, поднимаясь на площадку, где был припаркован джип.
Художники, окружившие Пабло, переглянулись.
— Всё в порядке, — проговорила Регина. — Просто небольшой нервный срыв.
Ко мне подошла Крисси.
— Ну что, доволен? — неожиданно взвизгнула она.
— О чём ты? — не понял я.
Вместо ответа Крисси приблизилась ко мне и, размахнувшись, влепила мне увесистую пощечину. От хрупкой капризной девушки такого удара я и не ожидал даже!
От неожиданности я отпрянул.
К нам подскочил Пауль.
— Ты что, рехнулась? — прокричал он. — Или у тебя тоже нервный срыв?!!
С вопросами, что случилось, к нам подошли Регина и отстрелявшийся, успокоившийся Дэннис.
— Вы что, совсем ослепли?!! — прокричала Крисси, указывая на меня. — Это же он предложил Пабло вылететь сюда на гидроплане! Вы что, не видите, что он с ними заодно? Они ищут способ расправиться с Учителем! Если бы мы не успели вовремя, эти твари расстреляли бы Пабло, как…
Регина открыла было рот, чтобы возразить, но её остановил Дитрих.
— Хочешь укольчик? — тихо поинтересовался он у Крисси.
Кристина тут же умолкла.
— Если нет, тогда марш в машину! — скомандовал он.

Всю дорогу ехали молча. Крисси обиженно уткнулась лбом в боковое стекло; Пабло, вымученный всем происшедшим за день, уснул на переднем сиденье, прикорнув на плече сидящего рядом Пауля. А я вперил взгляд в уже темнеющий к вечеру ландшафт, думая о том, как ненадежна жизнь в маленьком социуме, где не существует привычных правил и законов. В любой момент тебе могут влепить пощечину или начать подозревать из-за какой-нибудь ерунды, и если ты не сумеешь оправдаться — тебе каюк.
Когда вдали показалось сверкающее озеро, украшенное скобами серебряных водопадов, отороченное зеленью и похожее на корону, художники, прикрыв глаза очками зэнди, неслышным шепотом принялись друг с другом переговариваться. Говорили очень тихо, и разобрать слова было невозможно, но каждый из них, как бы невзначай, назвал имя Крисси. Теперь, знакомый с устройством зэнди, я знал, что это означает: они вышли с ней на связь.
Некоторое время Кристина молчала, продолжая бодать лбом стекло — ну, совсем как маленькая девочка, которой не купили мороженого, но затем, по всей видимости, ответила.
— Уведи ее куда-нибудь, — донесся до меня приглушенный голос Пауля. В доме из женщин осталась лишь Магда. Значит, говорили о Магде: «уведи ее куда-нибудь».
И дальше:
— Крисси, не валяй дурака, ты лучше нас знаешь, как это делается.
На несколько секунд все в салоне умолкли, слушая, очевидно, что отвечала Крисси.
— Он будет спать, — проговорил Дэннис, — мы позаботились об этом.
Теперь, по всей видимости, имели в виду Пабло, который сладко сопел, прижав к груди флягу с виски.
— За это не переживай, — вновь заговорил Дэннис, — она всё берет на себя. Кто «она», оставалось неизвестно.
Вновь слушали, что говорила Крисси, а затем в разговор вмешалась Регина:
— Полчаса, — сказала она.
Было ощущение, что художники говорили и обо мне. Продолжая смотреть в окно джипа, я сделал вид, что меня укачало и что я, последовав примеру Пабло, прикорнул. И ещё, прежде чем меня позвали, я подумал, что Крисси вовсе не маленькая избалованная девочка, а неуравновешенная истеричка, которая в силах пошатнуть мой авторитет перед Пабло и сделать мою жизнь здесь невыносимой.
— Эй, Юнус, — услышал я голос Регины, — ты не спишь?
Я повернулся к ней.
— Нет, я мечтаю, — соврал я. — Вернее, думаю, куда пойду завтра. Я столько хочу увидеть здесь… ракушек хочу насобирать, сделаю себе африканские бусы; хочу выглядеть как настоящий островитянин… Хочу наконец-то поиграть на вагнеровском рояле: спокойно, вслушиваясь в звон каждой струны… поговорить с ним…
— Хочешь, пройдемся?
Теперь стало ясно, что в доме что-то затевается и мое присутствие там нежелательно. Можно было отнести это к выпаду против меня Кристины, но нежелательным, судя по всему, оказался не только я, но также Магда и даже Пабло Эс-Андрос. Магду они только что договорились увести из дома, а Пабло вырубили хорошей дозой виски.
В этот момент машина въехала в тенистый тропический лес, орущий гомоном птиц и стрекотом цикад, благоухавший к вечеру густыми испарениями эвкалипта и ароматом сладкой патоки цветочной пыльцы.
— Пройтись?.. Почему бы и нет! С тобой я готов хоть на край света, — проговорил я, сам не понимая, насколько искренни эти слова. Если Регина в лёгком платьице с распущенными по ветру каштановыми волосами притягивала к себе и зачаровывала, то сегодняшняя Регина, одетая в военную форму времен Второй мировой, с затянутыми в пучок волосами и с автоматом в руках, пугала, удивляла, отталкивала. Но самым противным было то, что никакого желания гулять со мной у Регины нет и в помине: они просто удаляют из дома меня, Пабло и Магду. Зачем? Они что-то затевают. Первой мыслью было — они хотят поквитаться с Саймоном.
Тем временем Дэннис, слышавший наш разговор, с готовностью остановил машину.
— Ребята, мы будем через полчасика, — обратилась к художникам Регина, вылезая из салона и вытягивая за руку меня.
Что мне было делать?.. Признаться, что я подслушал их разговор? Спросить, не замышляют ли они что-то против Саймона? Но даже если они решали задушить парня в постели, всё равно, выскажи я им сейчас свои догадки, они в лучшем случае поднимут меня на смех, а в худшем — пристрелят тут же, на дороге. Потому что расправиться со мной у них также есть повод: кто докажет, что надпись «Стой, на острове убийцы», написанная на русском, подсказана Саймону не мной?.. И кто объяснит, что моё предложение отправить Пабло на встречу с яхтой было сделано не со злого умысла, а из чистого азарта игры?!!
Дэннис вдавил педаль газа в пол, и джип рванулся прочь, погрузив нас, оставшихся стоять на дороге, в клубы пыли и автомобильных выхлопов.
— Уф-ф! — выдохнула Регина, когда джип исчез за поворотом дороги, а мы двинули пешком в сторону дома. — Ну и денек сегодня! Что ты на всё на это скажешь?
— Скажу, что автомат в твоих руках вызывает не столько страх, сколько целый сонм эротических фантазий.
Регина остановилась, ухватив меня за руку и повернув лицом к себе.
— Посмотри мне в глаза. Я хочу быть уверенной в том, что всё это не легло в твое сознание очередной травмой!
— Ты знаешь, Рег, я практически влюблен во всех вас, — как можно более спокойно и искренне проговорил я, глядя ей в глаза. — Я влюблен в вашу чистую, наивную, детскую тягу к игре с переодеваниями в разные персонажи; в ваши отзывчивые души; в смелость и отчаянность… Я жалею лишь, что сразу не понял условий этой игры: «расслабься, живи полной жизнью, испытай всё, отдай всего себя целиком!». Этот остров… я чувствовал бы себя несчастнейшим человеком на земле, если бы мне суждено было уехать отсюда навсегда, так и не использовав свой шанс.
Несмотря на то, что сказанное мною было абсолютной ахинеей и ложью, Регина заметно успокоилась. Отпустив мою руку и сорвав с придорожного куста огромный белый бутон, похожий на тюльпан, она веселым шагом двинулась дальше по дороге, продолжая рассуждать вслух:
— Игра! Это ты очень верно заметил! Только в игре можно ощутить себя тем, кем ты в жизни никогда не станешь, а может быть, и не захочешь становиться. Ты знаешь, почему играют в игры дети?
— Чтобы быть подальше от родителей, — предположил я, догоняя ее и стараясь перевести разговор в шутку.
— Дети играют для того, чтобы почувствовать и увидеть то, к чему они скоро придут, став взрослыми, — серьезно проговорила Регина, вовсе не собираясь отделаться легкомысленной беседой.
— Ну, а взрослые?
— А взрослые играют для того, чтобы почувствовать и увидеть то, мимо чего они прошли, перестав быть детьми.
— То есть, ради удовлетворения своего эго?
— В некоторой степени да. Ну вот, я получил то, чего хотел, — говорят они. Или: в этом нет ничего особенного. Я не много потерял.
— Песня о Соколе, — ухмыльнулся я.
— Что? — не поняла Регина.
— Был такой русский поэт. Он написал притчу про Ужа, который никак не мог понять, почему раненый Сокол перед смертью так мечтает вновь хоть на мгновенье взлететь в небо. И вот когда Сокол умер, истекая кровью и тоскуя по свободе, Уж решает сам проверить, что такое «летать в небе». Он залезает на скалу и бросается вниз, в ущелье. Но не разбивается, а лишь разочарованно говорит: Ах, вот в чём прелесть полетов в небо — она в паденье! Смешные птицы! Иными словами, «нет в этом ничего особенного. Я не много потерял».
— Да, — обрадовалась Регина. — Именно это и служит утешением в игре.
— А знаешь, какой вывод делает этот русский писатель из своей притчи?
— Порой достаточно один раз испытать, чем всю жизнь этим жить, — улыбнулась Регина.
— Нет, совсем напротив. Рожденный ползать летать не может!
— Что ж, звучит немного грубо, но это истина: Jedem das Seine, каждому своё.
— А вы… во что играете вы?
Регина неожиданно остановилась, вновь ухватив меня за руку.
— Извини, — проговорил я, — мне не стоит вмешиваться в ваши дела.
— Во-первых, это теперь не только наши, но и твои дела, Юнус!
Притянув меня к себе, она поймала мой взгляд, неотрывно глядя в мои глаза:
— А во-вторых, в том, что ты немного растерян, нет твоей вины. Ты смешно сказал о наших играх, но мы здесь не занимаемся ролевой терапией, как тебе, наверное, кажется. Всё намного проще. Ты находишься на острове в океане, понимаешь? Это огромная частная территория, которую просто невозможно обнести забором трёхметровой высоты, поставив через каждые сто метров будки с охранниками. И этот остров — наш дом. Мы живём здесь, понимаешь?!!
Среди зеленой листвы, сквозь которую просвечивал диск солнца, клонящийся к закату, глаза ее, обычно серые, казались болотными, затягивающими в себя; и эти глаза испытующе и умоляюще смотрели на меня, возбуждая и пугая одновременно.
— И это не просто клочок земли, Юнус, это место, где живёт человек, заработавший в своей жизни миллионы. Как ты думаешь, можно чувствовать себя на этой земле в абсолютной безопасности?
— Я всё понимаю, — ответил я, высвобождая свои руки и пытаясь освободиться от плена ее взгляда. — Самый верный способ защитить Пабло Эс-Андроса, это нарядиться в нацистскую форму и перекинуть через плечо автомат времен Второй мировой войны.
Она сама выпустила мои руки, оттолкнув меня и резко, почти грубо, по-мужски, воскликнув:
— Не превращайся в тех типов с яхты! Кубинские революционеры тоже ходили в зеленой форме с нашивками, но никому и в голову не приходило обвинять их в приверженности нацизму. Но как только немец наденет на себя нечто зеленое или серое, все сразу вопят про нацизм!
Пройдя несколько метров вперед, Регина обернулась, встретившись с моим недоумевающим взглядом и поняв, что сорвалась, раскрывшись передо мной не в лучшем свете.
— Но вспомни, ты же сам писал в сети и в газетах, что нацистская идеология скрыта глубже, нежели за внешней оболочкой, — проговорила она на этот раз теплым, умоляющим голосом, вновь подходя ко мне и ловя мои руки.
— Зачем вы дразните этих типов?..
— Их разозлила вовсе не наша форма, Юнус. Всему виной Пабло. Вернее, всё тот же факт: его богатство. Тебе еще не такое придется выслушать, живя здесь — особенно от завистников и журналистов. Так что не бери в голову, take it easy! А наша форма — нормальная рабочая одежда. Присмотрись внимательней, разве здесь есть какие-то намеки на наци-с?
Она пробежала немного вперед, а затем, закинув автомат за плечо, решительно, будто по подиуму, двинулась мне навстречу, изящно качая бедрами и помахивая в воздухе бутоном тропической лилии на длинном стебле.
Но как ни пыталась она казаться чувственной и свободной в движениях, было что-то жуткое в молодой соблазнительной женщине, легкой эротичной походкой идущей мне навстречу по лесной дороге с автоматом за спиной и цветком лилии в руке. В дополнение ко всему, легкая ее походка невольно сбивалась на четкий маршевый шаг, будто бы выработанный в длительных тренировках на плацу.
— Ну как, убедительно? — поинтересовалась Регина.
— Убедительно, не волнуйся, — соврал я. — Слишком убедительно, даже немного жутковато.
— Ты находишь меня жуткой? — с разочарованием проговорила она.
— А тебе самой не жутко оттого, что здесь только что произошло?.. В нормальной жизни, там, на континенте, ко мне в квартиру однажды вломились бандюки. Это случилось под Новый год, я был не готов к нападению и самое разумное, что я выбрал — это сдаться и выполнить то, что они от меня требовали. Ты знаешь, Рег, я потом часто думал: правильно ли поступил. Спрашивал себя: может быть, я трус? Может быть, настоящий мужчина должен был схватить кухонный нож, начать размахивать им, порезать этим типам лица? Но теперь, увидев, как легко можно превратить случайно вспыхнувший конфликт в кровавую заваруху, я больше не сомневаюсь. Это нормальный, почти инстинктивный позыв человека, каким его задумал Бог. Когда Раман выстрелил в них своими шарами с краской, я уже тогда понял, что что-то не так. В его глазах читалось вожделение, азарт, понимаешь? И теперь такой же азарт я вижу в твоих глазах, когда ты маршируешь по этой дороге с автоматом в руках. Вы заигрались, Регина, вот что я тебе скажу. Помнишь, ты говорила о Рудольфе: у человека, брошенного в замкнутое пространство, возникает кабинная лихорадка? Так вот, не сердись, но это теперь и ваш диагноз!
— А теперь слушай сюда, напуганный и убежденный, — прошипела Регина, вновь непостижимым образом утеряв свой мягкий тон. — Может быть, ты перестанешь разыгрывать здесь передо мной пацифиста и борца за человеческие ценности?!! Не твоя ли голова только что плавала на поверхности волн как пустая тыква, и не в эту ли тыкву целились из так ненавистного тобой огнестрельного оружия?!! Скажи спасибо, что мы со своими раритетами успели вовремя. Эти люди не шутили. И если бы не «Deutsche Waffe» из уникальной коллекции Пабло, плавать бы твоей тыкве отдельно от тела!
— Но мы спровоцировали их! — воскликнул я, также теряя самообладание и переходя на крик. — Мы погубили их яхту несмываемой краской!.. А это дерьмо «самой высшей пробы и отстоя», как с восторгом в голосе объяснил мне Пабло. Мы искупали их в фекалиях в самом прямом смысле! Ты понимаешь, как это унизительно, не говоря уже о том, сколько трудов и денег будет им стоить отмывание каюты!!!
— Не пойму никак, что тебя смущает: то, что мы унизили убийц или то, с какой радостью мы это сделали?
— Кстати, по поводу убийц, — оживился я. — Саймон не такой больной, каким вы хотите его видеть. Если он пишет «стой, на острове убийцы», это значит, что он…
Я осекся, понимая, что начинаю терять над собой контроль.
К счастью, Регина этого не заметила, ибо тут же перебила меня, воскликнув:
— Саймон делает это не в первый раз, так что мы привыкли к его выходкам. А «Stop» — это его любимое слово. Он и раньше украшал такими надписями свои картины. В этом нет ничего оригинального. Только Стоп, да «SOS»!
— Я это уже слышал, Рег, — прокричал в ответ я, — причем, слово в слово! И мне начинает казаться, что этими заученными фразами вы сами сыты по горло. Что же получается? Вы столько времени провели на этом острове бок обок, знаете все тайны друг друга, а тут приезжает совершенно посторонний человек, и только ему Саймон поверяет, что…
…На этот раз мне показалось, что весь лес разом умолк. Казалось, даже птицы обалдели от неожиданного признания, которое почти сорвалось с моих губ. Я так же затих, ожидая реакции Регины.
Мгновение та молча смотрела на меня в немом удивлении, а затем вдруг весело рассмеялась.
— Как это романтично! — проговорила она, махнув стеблем тропической лилии, отчего белый бутон закачался у меня перед глазами, словно маятник гипнотизера. — Ты думаешь, что ты единственный, кому Саймон открыл свою тайну?
— Я не говорил ни о какой тайне…
— Разумеется, это не тайна! Все прекрасно знают, что он ходит за тобой!
Я опешил.
— Вы знали об этом?!!
— Разумеется. И обо всех этих его посланиях!
— Ты имеешь в виду рисунки острова?
— Да, — еще более весело и в то же время с оттенком безразличия проговорила Регина. — И рисунки острова, и всё остальное!
Я растерялся.
— Ты нашла их в коробке с диском, который он передал мне?
— Никто ничего не искал, тем более, в чужих вещах. Мы просто знаем, что Сайэм непременно это делает, когда кто-то приезжает к Пабло. Не забывай, смерть Руди Лемстера глубокой раной отразилась в его душе!
Она подошла ко мне, вновь взяв мои руки в свои ладони и ловя мой взгляд:
— А что за глупость он намалевал в этот раз?
Мне стало ясно всё. Во-первых, что она лжет, будто Саймон пристает ко всем прибывающим на остров. Будь это так, они не интересовались бы никакими его рисунками. Во-вторых, они очень нервничают. Нервничают настолько, что теперь я навряд ли смогу отправиться гулять по острову… разве что в сопровождении всей команды, и лишь когда у них будут за плечами автоматы.
— Рисунки, как рисунки, ничего особенного, — ответил я как можно более спокойно. — То же, наверное, что и всегда. Пока я бродил по острову, он незаметно шел за мной, наблюдая и зарисовывая.
— Зарисовывая… что?
Как она ни пыталась казаться равнодушной, взгляд ее выражал крайний интерес и волнение.
— Я же говорю, ничего такого. Как я разговариваю с муравьями на вот этой вот дороге…
Регина хихикнула:
— Ты разговаривал с насекомыми?!!
— Скорее, с самим собой, но только вслух. А может быть, я общался с природой, не знаю.
— Я очень надеюсь, что ты не обиделся на мальчика за его бестактность?.. За то, что он проник в твой личный мир, да еще тайно?
— Нет, — постарался улыбнуться я. — Это было очень даже мило. Как фотографии на память… Дорога в этом сказочном лесу, Северная бухта, маяк…
На этот раз я похолодел. Какая-то сила, похожая на гипноз, не давала мне сконцентрироваться. С каждой новой фразой я делал всё новые и новые ошибки.
Регина заметила очередную: упоминание о маяке и о Северной бухте, где погиб Руди Лемстер.
— Он и там тебя застукал? — весело рассмеялась она, продолжая ловить мой взгляд и не отпуская моих ладоней.
— Где? — на всякий случай уточнил я.
— В Северной бухте.
— Представь себе, нет, потому что я там не был, — ответил я. — Выйдя из леса, я свернул налево, оказавшись на небольшом пляже, на самом откосе, откуда видна гавань Мечты. Оттуда я спустился вниз и прошел к сторожке Рамана, где Саймон как раз начал расписывать этот злосчастный сарай.
И вновь она меня подловила:
— Как же он обогнал тебя? Дорога к гавани через Золотой пляж самая короткая!
— На этом пляже я, кажется, немного расслабился… прикорнул. Я думал о тебе, — проговорил я, крепче сжимая ее руки и пытаясь поверить в свои собственные слова. — О том, что может нас ждать дальше…
Ее лицо было в нескольких сантиметрах от моего, а бутон белого тропического тюльпана покачивался теперь слева от меня. Я слегка наклонился, чтобы прикоснуться губами к ее губам…
— Но если ты не был в Северной бухте и возле маяка, — прошептала она, не пытаясь отстраниться и ловя губами мои губы, — откуда у Саймона взялись эти рисунки?..
Далее произошло вовсе нечто невероятное. Неотрывно глядя на бутон белого тропического тюльпана, покачивающийся у меня перед глазами, я прошептал, помимо своей воли:
— Именно поэтому я и считаю, что Саймон не так невменяем, как нам всем кажется. Он хотел мне о чём-то сказать, понимаешь?
— Да, понимаю, — выдохнула Регина, в то время как всё мое тело похолодело от ужаса.
— Тебе еще много интересного предстоит здесь увидеть, — продолжала Регина, покачивая тюльпаном. — Ты еще не был на водопадах, не бродил ранним утром по холмам, когда небо розовеет, словно жидкий гранатовый сироп, а из долины поднимается туман, возносясь в небеса и превращаясь в облака… Ты не бегал по восточным пляжам, куда после шторма океан выносит кучи всякого хлама. Это так интересно: рассматривать вещи, которые когда-то имели своих владельцев, а потом решили сбежать и заблудились в водной пучине… А маяк! Ты ведь тоже не видел его? А Северная бухта с ее отвесными скалами! Ты был там?
— Не был, — прошептал я, наблюдая, словно завороженный, за покачиванием белого тропического тюльпана и понимая, что Регина очень разочарована моими ответами. — Не был.
— Что он еще предложил тебе посмотреть на нашем острове?
— Только бухту и маяк, — продолжал говорить я, будучи теперь совсем неуверенным, что контролирую свою волю. — Мне кажется, для Сайэма они имеют какое-то особое значение…
Перед глазами встала картина: то ли воспоминания, то ли сон, то ли просто сюжеты рисунков Саймона…
Вот я спускаюсь в Северной бухте по отвесному откосу почти к самой воде; вот среди обрывков черных туч выхожу на берег. Высокие острые скалы, словно гнилые зубы, торчат из бушующего океана, а где-то вдали, за третьей или четвертой скалой, виднеется в полумраке башня маяка.
Я никогда не был на том берегу и не знаю, как выглядит здешний маяк, но картина виделась такой яркой и ясной!.. Всё в моем сознании было таким свежим и живым, что я будто воочию увидел себя там, где не бывал никогда…
Я вхожу в башню маяка, поднимаюсь по крутой лестнице… Ступени влажные и холодные; они вытеснены из цельного камня, и это не тот розовый ракушечник, из которого сложен дом Пабло — эти ступени существовали задолго до того, как на остров высадилась команда великого художника. По центру ступени слегка сточились: их вытоптали тяжелыми моряцкими башмаками. Сколько надо подниматься по каменным ступеням, чтобы они протёрлись? Для обычной лестницы, той, по которой поднимаются ежедневно толпы людей, достаточно сотни лет. А для лестницы, что устроена в тулове маяка?.. Может быть, эти ступени привезли сюда морем? Когда? Кто?.. Только не Пабло, это уж точно.
В этот момент моё сознание затуманилось, а тело провалилось из реальности, в которой я стоял, глядя Регине в глаза, в иную реальность…
Подойдя к стрельчатой двери, в этой новой реальности я переступил просевший каменный порог. Морозный холод пахнул мне в лицо. Я начал подниматься по высоким ступеням. На самой последней ступени — там, где она упиралась в проем, выводящий на узкий балкон с красными перилами, обвивавший широкое каменное тулово маяка, я остановился и прислушался. Неугомонные волны шумели за толстой каменной кладкой, да дневной бриз дул с океана на берег, гудя в решетке перил. Что-то теплое и знакомое промелькнуло в сознании, когда я услышал этот гул в решетке маяка, но что — я не мог понять.
Оказавшись на опоясывающем башню балконе, я вышел из тени, пройдя к тому месту, где солнце палило нещадно, и опустился на деревянный настил, прижавшись спиной к раскаленному камню стены. Отсюда был виден океан и часть берега, усыпанная мелкими острыми скалами. Ветер здесь оглушительно свистел, ударяя в лицо и опуская веки. Подставив лицо ветру, я закрыл глаза, вслушиваясь в гудение решетки перил. Неожиданно гудение это утихло, а на глаза мои опустилась еле ощутимая тень…
— Это ты? — прозвучал знакомый голос.
И хотя не могло быть никакого голоса, и не было здесь никого, кроме меня, я обратился к этой тени, закрывающей лицо от палящего солнца: «Да, это я».
— Пошли, я покажу тебе кое-что…
Тот, кто стоял передо мной, протянул мне руку, поднимая с настила, и увлек за собой.
— Жаль только, что мы не сможем подняться по этой лестнице, — донёсся до меня еле слышный далёкий голос. Это был голос Регины. Сознание рванулось, нагретый солнцем настил узкого балкона башни маяка качнулся подо мной, неугомонный шум волн отлетел куда-то вдаль, а убаюкивающий зов океана сменился резкими, ранящими слух вскриками птиц.
Затем прямо над моим ухом прозвучало:
— Вход на башню замурован давным-давно, так что придется любоваться со стороны.
Не может быть, что замурован! Саймон бывает на маяке… и еще кто-то… только что я слышал его голос! Мне кажется, я знаю, кто это: это Руди Лемстер! Я был на самой верхотуре, на огибающем башню балконе, и разговаривал с Руди! Он протянул мне руку, он хотел показать мне что-то!
«Не может быть, что замурован!» — чуть не выкрикнул я, но на этот раз спасительная внутренняя сила помогла мне удержаться.
Вместо этого выкрика я, будто бы со стороны, услышал свой собственный, холодный, равнодушный голос:
— И давно этот ваш маяк замурован?
Мне показалось, что Регина вдруг смутилась. Опустив взгляд, она приблизила ко мне своё лицо, прикоснувшись губами к моим губам. Это произошло так неожиданно, что я даже не понял, что с нами происходит. Лишь ответил на ее поцелуй, после чего она нежно отстранилась и проговорила отсутствующим тоном человека, находящегося в эйфории:
— С этим маяком у нас связаны печальные воспоминания. Дело в том, что Руди прятался там во время своих приступов. В одну из ночей, когда он не вернулся домой, его долго искали. Раман заметил слабый свет в одной из оконных глазниц башни. Он поднялся на этот чортов маяк и сделал это весьма вовремя… (Регина отстранилась от меня, закрыв лицо руками.) Он очутился на верхнем этаже в тот самый момент, когда Рудольф пытался кинуться с балкона вниз, на скалы.
— С балкона? — переспросил я, тревожимый неясным дежавю.
— Да. Наверху… там есть опоясывающий башню балкон, своего рода галерея…
На самой последней ступеньке — там, где она упиралась в оконце, выводя на узкий балкон, обвивающий широкое каменное тулово маяка, я остановился и прислушался. Неугомонные волны шумели за толстыми стенами, дневной бриз рвался с океана на берег, гудя в решетке перил…
«Да, я знаю этот балкон, — пронеслось у меня в голове, — я не раз бывал там…»
И вновь я чуть не высказал эту мысль вслух. Был ли виной тому усыпляющий голос Регины… или этот неожиданный поцелуй… или цветок, которым она помахивала перед моим лицом, качавшийся, словно маятник — ритмично и назойливо, но воля моя словно улетучилась из тела и сознания. Мне показалось, что я не управляю больше своими мыслями, а так же телом, которое вдруг отяжелело. Неуёмное желание лечь на дорогу и уснуть подкатывало волной, смывая другой порыв: инстинктивный порыв собраться с мыслями и держать наш разговор под контролем. Этот разговор, и эта остановка в лесу — не случайность, и меньше всего мы связаны сейчас чувственной близостью: ничто не шелохнулось во мне в тот момент, когда я прикоснулся к ее губам, а своим поцелуем Регина будто выпила из меня остатки энергии и воли. «Поцелуй по-орихуэльски наоборот», — ухмыльнулось сознание.
Лишь новое открытие, пробудившее мой мозг, не позволяло мне отдаться чужой власти и воле: Рудольф был на маяке, он прятался там… не знаю, от чего или от кого, но прятался. И та книга, о которой поведал мне Саймон, — это его дневник! И дневник Руди Лемстера до сих пор находится там…
— Если Руди прятался на маяке, вы, должно быть, хорошо обыскали всю башню вдоль и поперек, прежде чем замуровать вход, — проговорил я, чувствуя, как челюсти сводит каменная судорога.
— Ты имеешь в виду этот тайный код, который он унес с собой в могилу?
— Да.
— Тебе тоже не дает покоя эта загадка?
— Мне кажется, человек, обладающий тайной, не может исчезнуть, не оставив после себя к этой тайне ключа.
— И Пабло так тоже думает, — прошептала Регина. — Я хочу тебе кое-что открыть. Возможно, то, что я скажу, предупредит тебя от совершения новых ошибок. Так вот, твои подозрения и расследования ужасно действуют ему на нервы, Юнус.
— Вообще-то, я об этом уже знаю, — проговорил я. — Сегодня утром, еще до всей этой заварухи с Саймоном, у нас был откровенный разговор. Я пообещал Пабло, что попытаюсь обуздать свой глупый аналитический ум и начну жить как все нормальные люди, не обижая вас своими подозрениями и расспросами. Можно сказать, что мне был дан последний шанс. И, как видишь, я почти исправился. Больше не сую нос в чужие дела.
— Ты неправильно понял. Пабло хочет, чтобы ты направил свой талант в нужное русло. Если хочешь знать, эта твоя способность видеть в хламе целый мир и привела тебя сюда!
— Ничего не понимаю. В каком хламе? — спросил я, начиная вдруг всё понимать. Всё новые и новые частички пазла занимали своё место, открывая передо мной всю картину…
— Для всех это был хлам, а для меня за всякими предметами скрывался мир, который при желании можно было «расшифровать», оживить в фантазии, сделать ещё более достоверным, чем тот, в котором жили обладатели всех этих вещей, — процитировала Регина мой собственный текст, который совсем недавно цитировал Пабло Эс-Андрос.
— Я вижу, вы неплохо изучили мое литературное наследие, — попытался отшутиться я, чувствуя, что воля вновь возвращается ко мне, а все мышцы в теле гудят и подрагивают, будто я только что очнулся от глубокого обморока.
— Тебе не раз намекали, что перед тем, как пригласить тебя к нам на остров, мы попытались как можно больше узнать о тебе.
— И ты хочешь сказать, что я здесь потому, что моё досье оказалось достаточно для вас привлекательным?
— Если отбросить твой извечный цинизм, то это так. Не считаешь же ты, что талантливейший и влиятельнейший человек, к тому же миллионер, способен пригласить к себе кого угодно, просто так, без оглядки, по простой прихоти?
— Значит, сюда меня привел не мой талант, а способность видеть целый мир в куче хлама? — картинно удивился я тому, что только что явилось ключом к моим догадкам.
— Юнус, ты в курсе, что совершенно не умеешь вести нормальный дружеский разговор, так называемый «small talk»? Стоит нам о чём-то тебе поведать, как ты тут же лезешь в бутылку. Между прочим, как уверяет Пабло, это особенность русских людей: любой тезис они воспринимают как нападение на их прекрасное, горячо любимое эго. И знаешь, к чему это приводит? К тому, что русские, при своем широком и свободном уме, не сумели принести в этот мир ничего дельного. Вы не способны к кооперации, понимаешь?..
— И это очень расстраивает Пабло? — улыбнулся я, проглотив обиду за свой народ.
— По отношению к тебе, да.
— А может быть, я буду более, прости за выражение, кооперабельным, если вы простыми словами объясните мне, чего от меня хотите? Посмотри на всё моими глазами: я попадаю в земной рай, где обитают красивые талантливые люди, презревшие мирские ценности и целиком окунувшиеся в искусство. Затем я становлюсь свидетелем торговли, где, опять же прости за выражение, на прилавок выкладывают не дыни, выращенные в собственном огороде, и даже не собственные картины, а антикварные шедевры, моральная стоимость которых неисчислима. При этом ваша дорогая подруга Магда постоянно предупреждает меня о том, что лучше бы мне свалить с этого острова подобру-поздорову… — я осёкся, но было уже поздно.
— Магда о чём-то предупреждала тебя? — прошипела Регина.
— Мне кажется, в этом нет особенной тайны, — парировал я, решив идти ва-банк. — Только каменные столбы ограды на террасе ещё не заметили ее ко мне отношения! Но смотри дальше, — продолжал я, сообразив, что если пару раз повторю фразу о том, что Магда ненавидит меня, Регина запомнит именно это, а не то, что женщина пыталась предупредить меня о грозящей мне опасности. — Как я могу быть спокойным и кооперабельным, находясь среди двух огней?!! С одной стороны постоянные издёвки Магды и ее ревность к вам; с другой — ваши улыбки, еще более разжигающие эту ревность; а тут еще Саймон со своим предупреждением об убийцах на острове. И ни одного простого слова: Юнус, мы хотим, чтобы ты был с нами! Нам нужна твоя помощь! У тебя есть талант логически мыслить, к тому же ты в совершенстве владеешь русским языком! А у нас тут произошло небольшое ЧП! Наш хороший друг и коллега зашифровал вход в кладовку, где лежат золотые короны, осыпанные бриллиантами! Покупатель злится, а нам нечего ему предложить! И только ты сможешь отыскать код к нашему подвалу с брюликами, потому что Руди Лемстер не был дураком и вписал — куда — не знаю, но всё равно знаю, что куда-то вписал, в какой-то ваш таинственный замóк вовсе не немецкое, такое милое сердцу слово, а русское словцо; а может быть даже не одно, что ещё более усложняет задачу. Только ты, Юнус Хиароу, как человек, для которого русский язык родной, можешь справиться с этим ребусом и, пожалуйста, побыстрее, потому что мы уже начинаем нервничать!!!
В пронизанном косыми лучами заходящего солнца лесу лицо Регины стало бледнее бутона белого тропического тюльпана, который всё продолжал покачиваться в ее руке.
— Откуда… не может быть… — пролепетала она. — Кто тебе всё это… Магда?.. Магда не может об этом знать. Тогда кто?!!
— Никто мне ничего не рассказал, Регина. Вернее, всё мне рассказали вы сами и ваши действия, — продолжал я, пугаясь того, что невольно попал в точку.
Далее я продолжал, рассуждая вслух будто бы с самим собой, и с каждой фразой понимая, что пазл сложился:
— Разве не сам Пабло сделал меня свидетелем этой купли-продажи золотой короны? И я не мог не слышать, как Стаковский напоминает ему о том, что по их договору он ждёт еще один товар; Пабло же на моих глазах оправдывался, объясняя, что «она» доводится до ума, реставрируется. Ясное дело, реставрируется, и ясное дело, что «реставрация» закончится, как только мы разгадаем код. А что касается того, каким словцом закодировал ваш умник-Руди подвал, так тут всё еще проще. Ты только что сказала, что вам необходимы мои аналитические способности. А до этого Пабло несколько раз интересовался, насколько хорошо я знаю русскую литературу, а так же старописные буквы русского алфавита. Если при этом вспомнить, что Руди Лемстер почти два года провел на стажировке в России, а затем связать все эти факты воедино, то, при соответствующем знании человеческой психологии можно задаться вопросом: что приносит из другой страны среднестатистический турист? — шмотки и местные побрякушки. А что приносит человек интеллигентный, талантливый? — особенности культуры и, в частности, речи. Так что когда перед Руди встала задача закодировать ваш замок, он долго не мучился в раздумьях: код был давно готов. Он потому и был крепким кодом, что пришел из культуры, с которой вы все не знакомы!
Понимая, что теперь игра зашла слишком далеко, чтобы отступать, я посмотрел Регине в глаза. И — удивительная вещь! — впервые она в растерянности отвела свой взгляд, а затем суетливо опустила на глаза очки-зэнди.
— Вам давно следовало поговорить со мной откровенно, а не проверять и испытывать мою надежность, — заключил я, сам глубоко потрясенный тем впечатлением, которое оказал не только на Регину, но и на самого себя. — Зачем столько сомнений, если вы с первого же дня знакомства со мной имели ко мне верный ключ?
— Какой ключ?
— Моя одержимость островом «Ливиралия», что раскинулся посреди океана моей фантазии. Давайте говорить начистоту. Этот ваш остров — олицетворение моей мечты; и не просто мечты, но мечты, преследовавшей меня с самого детства. Пожалуй, я готов на всё, чтобы здесь остаться. Я никогда особенно не любил большие мегаполисы с их суетой и нравами; так что Раман напрасно тратил время, пригласив меня к себе в бунгало и убеждая меня в том, как всё мерзко там, на континенте.
Мне показалось, что теперь Регина смотрит на меня с восторгом. Опьяненный собственным красноречием и возможностью наконец-то высказаться начистоту, я продолжал:
— Иными словами, я давно «созрел»! Именно это слово употребляет Пабло, когда вы беседуете обо мне в приватной обстановке, правда?.. Да и вы прекрасно поняли, что уже «пора». Пора посвящать меня в курс дела — иначе, почему мы с тобой сейчас здесь?!! Я не страдаю недостатком самооценки, но при этом прекрасно понимаю, что не такой уж я обольстительный любовник, чтобы ты выскочила на полном ходу из авто, лишь бы пройтись со мной по сказочному лесу. По лесу, в котором каждая травинка и каждый кустик изучены тобой не хуже, чем…
Произнося всё это, я не заметил в порыве внезапно напавшего на меня гипнотического, тупого и самодовольного вдохновения, как на лице Регины появилось вдруг беззащитное, безвольное выражение, которое я уже видел однажды: в самый первый день, во время праздника. Мальчики, — пролепетала она в тот день, — Раман убьет меня! Я, кажется, всё провалила! Опять всё пропало! Я не знаю что делать, я не знаю, что делать! Я не была готова к этому!!!
Очнулся я только тогда, когда она повернулась ко мне, изменившись вдруг в лице, и закричала резко и грубо:
— Я не знаю, каков протокол действий в подобных случаях!!!
Выражение «протокол действий» ударило меня под дых, превратив девушку с цветком в руке в механического робота. В робота, рядом с которым сейчас не было инструкторов. Никто не мог подсказать этому роботу верное решение. Даже схватить робота в охапку, вколоть пару кубиков успокаивающего и отнести в прохладную постель, было некому.
С Региной тем временем произошла новая трансформация, на этот раз поселившая во мне чувство вины: уронив на землю бутон тропического тюльпана, она повернулась и медленно побрела прочь от меня, в заросли папоротника, где вдруг осела в полном бессилии, закрыв лицо руками и часто задышав.
— Я ничего не понимаю, — проговорил я, подходя к ней и обнимая ее вздрагивающую спину, — вы же намеренно подстроили всё так, чтобы этот наш разговор состоялся. Зачем же теперь расстраиваться? Тем более, я сказал, что согласен скооперироваться с вами… на взаимовыгодных для обеих сторон условиях. Вставай, здесь опасно так сидеть. Здесь есть такие маленькие…
— Оставь меня! — Регина вырвалась из моих объятий, отшатнувшись в сторону, запнулась за торчавший из земли кустистый древесный корень и вновь упала на траву. Тонкая кожаная лямка, на которой висел ее автомат, слетела с ее плеча, автомат нырнул в заросли папоротника, Регина нашарила его, принявшись выдергивать из травы, в которой тот запутался, а потом, размахнувшись, швырнула его в меня, словно палку.
Чисто рефлекторно я отскочил в сторону. Когда Регина вновь поднялась, я не узнал ее лица — столько ненависти и горячей, отчаянной одержимости отразилось на нём. «Вот так, во время ссоры она и запустила в своего Анди стеклянной вазой», — пронеслось в голове. И тут же: «Если простая ваза стала в ее руках оружием, то что говорить о настоящем, огнестрельном?..»
Я бросился вперед, чтобы поднять упавший к моим ногам автомат, но Регина опередила меня, с ловкостью и быстротой пантеры совершив мощный, казалось бы, невозможный прыжок и тут же поднявшись на ноги. Автомат был теперь в ее руках, и ствол его был нацелен на меня.
— Ты лгал мне! — прошипела она. — Ты прикидывался милым и добрым, ничего не понимающим артистом, думающим лишь о своих песнях и концертах!
— А милый и добрый, распевающий песенки вам больше по душе? — выдохнул я онемевшими губами, мысленно прощаясь с жизнью.
— Ты прикидывался не тем, кто ты есть на самом деле! Как я могу быть уверена, что ты раскрылся сейчас передо мной до конца? Возможно, ты уже знаешь и код, и… — она осеклась.
— И место, где скрыта ваша потайная закодированная пещера? — продолжил я, не в силах остановиться, словно влекомый чьей-то чужой, неведомой мне волей. — Конечно знаю. Стаковский полный дурак, если решил, что Пабло станет прятать свои сокровища в доме. Я на его месте заинтересовался бы вашим распрекрасным огнедышащим…
Мои слова прервала автоматная очередь. Пули прорезали листву, нависшую над нами, и мне на голову посыпались ветки и обломки пальмовых листьев.
Регина отскочила в сторону, бросившись к дороге.
— И не вздумай бежать за мной, — прокричала она, сорвавшись на истеричный визг.
Я знал закон драматургии: если на сцене висит ружьё, оно обязательно выстрелит. Но я и думать не мог, что это произойдет вот так, во время нашей прогулки по лесу. А если бы в моих руках также был автомат… что тогда?.. Вдали от социума с его «табу», свободные и раскрепощенные, мы устроили бы здесь перестрелку?..
— Рег, — прокричал я, — предупреждаю, если ты сейчас уйдешь, наши отношения на этом закончатся! Рег! Постой!!!
Но она уже не слышала меня. Накинув на плечо лямку автомата, Регина со всех ног бросилась по дороге к дому.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление