ש ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ОСТРОВУ

(Книга вторая, глава 39)

Оставшись один, я некоторое время стоял, словно оглушенный, посреди стрекотавшего цикадами леса, освещенного лучами оранжевого солнца. Затем, выйдя на дорогу, я решительным шагом двинулся в противоположном от дома направлении.
«Что я сделал не так?.. Что я сделал не так?» — колотилось в мозгу. Мне казалось, эти люди ждали от меня откровенного разговора; мне казалось, что я уже достаточно стал своим, чтобы от меня перестали прятать очевидное. С другой стороны, еще час назад, когда мы с Пабло плавали возле скал под прицелом автоматов, это «очевидное» было не так ясно для меня. Прозрение наступило в один момент, во время разговора с Региной. За одно мгновение факты, невольно накопленные в моем сознании, сложились в ясную картину. И вот тогда меня понесло. Но я думал, что говорю с единомышленниками, а оказалось…
У меня вновь отбирали то, что судьба дала мне по праву. Не успел я найти свою землю обетованную, как и сюда пришли раздоры, разборки, выяснения отношений; и того гляди по этой вот дороге погонятся за мной Пауль и Дэннис с монтировками в руках. Всё возвращается на круги своя! Мне никуда не уйти от своей судьбы!
Всё, что теперь хотелось, это забыть о разговоре с Региной и быстрее уйти прочь с места такого неудачного свидания. Глубоко вдохнув пряный лесной воздух, полный стрёкота сверчков и криков птиц, я побежал по тёмной дороге, время от времени ослепляемый оранжевыми солнечными бликами, прорывавшимися сквозь прогалины в тропической листве. Ветер засвистел в ушах, а в сознании вновь запели скрипки, насаживая свои аккорды на ровный, неутомимый ритм, колотившийся в груди. Вначале я не удивился этому, пока не сообразил, что на моем лице нет зэнди, ибо волшебные очки погибли во время крушения гидроплана. Тем не менее, музыка кипела во мне.
— Не сопротивляйся, — обратился я к себе. — Получи удовольствие от ситуации! Ты разве не знаешь, сколько можно вытрясти из денежных мешков, когда они в тебе крайне нуждаются?.. Люди делают на этой ситуации состояние!
Делать состояние на проблемах Пабло Эс-Андроса не хотелось, но не воспользоваться моментом было бы глупо. Во всяком случае, пока я здесь, я должен взять хотя бы то, что дает мне эта природа. Где еще я такое увижу — на пляжах, покрытых туристами так, что не видно песка? В отелях, где подойти к роялю, стоящему в чилауте, равноценно преступлению?
Рассуждая так, я брёл по тропинке, пытаясь тихо напевать что-нибудь беззаботное. Напевать не получалось, как и расслабиться. Я немного отвлекся лишь когда лес кончился, а в лицо полыхнуло огромное, разбухшее от переизбытка огненной лавы солнце.
Здесь, на равнине, оказалось вовсе не темно, как в глубинах тропического леса. Здесь полыхал ещё зрелый, насыщенный день. Птицы не вскрикивали нервными, раздраженными голосами, зато сверчки пели свои трескучие кантилены. Среди всего этого жаркого великолепия хотелось обнажиться, не оставив на себе ничего, что напоминало бы о цивилизации.
При мысли о прогулке без одежды меня охватила эрекция.
Остановившись у самой кромки леса, я отошел к росшему здесь кустарнику, стянул с себя майку с шортами, аккуратной стопкой сложив их на колючую траву — в недосягаемости от моих знакомцев-муравьёв.
Далее я двигался вперед одетый лишь в узкие плавки, которые снял с себя, лишь оказавшись в низком кустарнике, пролегавшем вдалеке от дороги. Среди стрёкота цикад особо отчетливо стал слышен гулкий шум океана. Недолго думая, я свернул в заросли, продираясь сквозь ветви к обрыву. Ветви с мягкими колючками приятно царапали тело, вызывая всё большую эрекцию.
Глухой кустарник рос и по-над обрывом. В кустарнике щебетали маленькие птички, а его белые цветы, покрывавшие зелень будто снежным покровом, источали одуряющий аромат.
— Лимоны! — прошептал я, приближаясь к одному из кустов и срывая с ветки огромный, величиной с кулак, желтый плод.
Во рту сразу образовалась слюна и засосало под ложечкой. Очень захотелось пить: так сильно, что я решился отгрызть от сорванного лимона кусочек шкурки и выдавить в рот его кислый, сводящий скулы сок. Пусть кислый, но хоть какая-то влага!
Удивительно, но вопреки ожиданиям, сок оказался сладким. В нём не было ни грамма той кислоты, которую принято связывать со словом «лимон».
Утолив жажду, я пробрался к самой кромке обрыва, осторожно раздвигая колючие лимонные ветви и отстраняясь от шмелей и мелких мошек, круживших над душистыми цветами. Отсюда можно было видеть бунгало Рамана, не опасаясь, что кто-то заметит тебя.
Синий океан, близость которого угадывалась еще в лесу, на обрыве рокотал во всю мощь. Опустившись на траву, я прижался обнаженным телом к земле, тут же ощутив наступление эрекции. Вставший член без труда проткнул травяной наст, вонзившись в жаркий и податливый песок. Естественные движения возникли сами собой, и очень скоро к свисту ветра, треску кузнечиков, крикам птиц и к рокоту океана добавился яростный крик: первый в моей жизни крик без оглядки на окружающих, без стеснения и сознания чувства вины.
Лёжа на траве, я свесился с обрыва, вглядываясь в бесконечную даль, словно видел всё это впервые…
Далеко на горизонте висели густые жемчужно-розовые облака, напоминающие таинственные острова, покрытые снежными шапками гор. Внизу, прямо подо мной ниспадали в океан каменные громады скал. Когда мы с Петером подплывали на кораблике Фабрицио к острову, я и не думал, что скалы, каменным монументом возвышавшиеся над нами, такие живые! Каменные громады подо мной дышали, жили своей, насыщенной и яркой жизнью. То и дело огромные хищные птицы вылетали из их недр; взвивались высоко в небо, паря над водой и гортанно выкрикивая почти человеческие звуки, разделенные на слоги и имеющие каждый свою длительность; заметив же в волнах рыбину, птицы умолкали и, сложив крылья, стремительно падали в воду, перед самой ее поверхностью выходя из пикé, пронзая своим телом поднявшуюся волну и выныривая с другой стороны с добычей в сильных черных клювах. Затем они вновь взвивались в воздух, очевидно для того, чтобы осмотреться и сориентироваться в своем положении относительно скалы и бросались теперь на ее серую каменную стену, вновь выходя из пике в самый последний момент.
В стене этой, простиравшейся подо мной так далеко, словно я лежал на крыше пятиэтажного дома, были, повидимому, небольшие углубления, в которых птицы и исчезали. Выращивали ли пернатые хищники там свое потомство или просто складывали добычу — трудно было сказать, но через мгновение они вырывались из своих укромных и невидимых с моей перспективы гнёзд и с дикими криками вновь взмывали в воздух, паря над водой и высматривая очередную добычу.
Свесившись с края обрыва и вглядываясь вдаль, где тёмная полоска туч на четко очерченном горизонте не давала небу и воде слиться воедино, я понял, что сейчас передо мной — настоящая, ощутимая бесконечность; не та, что видна с балкона городского дома и ведёт в небеса, теряясь в абстрактных и неведомых галактиках, а земная, наполненная просторами, морями, океанами, материками и островами. И земная эта бесконечность манила меня — голого, будто только что рожденного возле этих скал. Земная бесконечность тянула, словно магнит, намагничивая не тело, но сознание: мне хотелось расправить руки и броситься с обрыва вдаль. Сейчас я был твердо уверен, что подхваченный океанским бризом не упаду на острые камни, ворочающиеся внизу подо мной, а вознесусь над волнами и полечу, почти касаясь их гребней: за океан, мимо туч, к другим материкам и землям. Уж не так ли бросился со скалы Руди Лемстер, возомнив в здешней эйфории себя птицей?..
В страхе от своих мыслей я опустил взгляд вниз, устремив его на перекатывающиеся, пенящиеся камни и вслушиваясь в крики птиц.
«Всё будет повторяться — день за днём, из века в век», — пронеслось в голове. — «Мы уйдем с этой земли, не оставив на ней видимого следа, а птицы всё будут взмывать, ловя крыльями жаркие потоки воздуха, и камни — перекатываться и шлифоваться, пока не превратятся в пыль».
Как это ни странно, мысль о преходящести жизни не печалила, а напротив, внушала гордость за то, что Природа позволила мне хотя бы на миг прикоснуться к ее тайне. Лежа на обрыве скалы, я наполнился счастьем, а волны всё дышали внизу; и мне казалось, что это не Океан движется подо мной, а я, забывшись, бросился всё же в бездну и парю теперь над Океаном. Обман зрения был настолько совершенным, что почувствовав головокружение, я отполз в сторону и только тогда встал на ноги. Неверная почва закачалась и поплыла под ногами.
Потеряв равновесие, я вновь упал в траву, неожиданно для самого себя рассмеявшись. Высокий крутой обрыв больше не пугал, и я попрощался с ним как с лучшим другом, направившись в чащу лимонного кустарника и выйдя к обрыву уже в том месте, где лишь низкие лианы ниспадали в пропасть.
Задержавшись на краю откоса, я некоторое время наблюдал издалека за бунгало Рамана, белые стены которого были позолочены слоем солнечного сусального золота. Никто не показался — ни во дворике, ни внизу, на пристани; а на площадке для машин не было видно ни джипа-Дефендера, ни желтого электромобиля. Более всего мне не хотелось бы теперь встречаться с обитателями острова.
Надев плавки, я спустился с откоса и перешел на бег, стараясь скорее убраться с открытого пространства, где меня могли заметить со смотровой площадки. Оказавшись у подножия скалы, расписанной Саймоном, я поднялся по крутой лестнице, прокравшись к пустой автомобильной стоянке.
Дворик перед бунгало, залитый золотым сиянием, показался мне вдруг близким и родным, как будто я провел здесь всё свое детство, играя среди кадок с пальмами, когда те были еще зелены. Чайки кружились в бездонном небе, оглашая синее небо гортанными криками.
Убедившись, что здесь никого нет, я прошелся по двору, удивляясь, насколько удивительны вечерние солнечные лучи: они не выжигали глаза, как обычно, а ровно ложились на поверхности и текстуры, озаряя всё вокруг янтарным сиянием, словно бы исходившим изнутри предметов. Прежде мне казалось, что таким можно видеть мир лишь сквозь очки-зэнди.
В последний раз оглянувшись на пустые глазницы окон бунгало, я двинулся в противоположную от леса сторону, взяв путь вдоль берега к тому месту, где только что чуть не разыгралась драма гибели великого художника Пабло Эс-Андроса и одного из его учеников по имени Юнус.
Дорога сама привела меня к откосу, с которого Пауль с автоматом наперевес, обращаясь к бандитам со «Стеллы Клариче», произнес свое «эге, я бы не делал этого». Подойдя к тому месту, где тогда стояли художники, я лёг на землю, поросшую здесь сочной травой, подполз почти к самому краю и свесил голову вниз.
Теперь всё внизу было мирно и тихо, и будто говорило: «Забудь, не думай ни о Регине с ее истериками, ни об этих запертых на замок сокровищах. Не теряй больше даром времени! Наслаждайся тем, что отпущено тебе в этой жизни! Ты им нужен, и когда придет время, они позовут тебя, вот увидишь. Жизнь так коротка и так велик риск провести ее в бесконечном ожидании! Так что ничего ни от кого не жди, не теряй времени, живи своей, свободной жизнью, не думай ни о чём, просто пари в воздухе как птица. Человек либо оставляет за собой право быть свободным, либо становится чьим-то рабом. Людей не делают рабами. Рабов находят среди рабов!»
Уговорив и загипнотизировав себя таким вот образом, я двинулся дальше, преодолевая толстые стволы лиан, тянувшиеся из леса к обрыву. Пройдя метров триста, я остановился. По моим предположениям, именно здесь наш самолет попал в восходящий воздушный поток, отсрочивший на мгновение крушение.
Берег у подножия скал в этом месте был совсем иным, чем там, где разбился гидроплан. Океанские волны подо мной бурлили и пенились, то поднимаясь на высоту до трех метров, то опадая так, что долго, с минуту-две, видны были острые голые камни, которые, будучи потревожены волною, всё перекатывались и не могли обрести устойчивого положения.
Теперь я понял, что восходящий воздушный поток, не давший нам разбиться именно здесь, был послан, очевидно, ангелом-хранителем Пабло Эс-Андроса. В противном случае, окажись мы в воде именно в этом месте, мы не продержались бы на поверхности и минуты: переворачивающиеся в волнах острые камни перемололи бы нас, словно жернова.
Загородив ладонью солнечные лучи, я посмотрел в сторону, откуда только что пришел. Гавани Мечты не было видно: убегавший на запад берег изгибался, открывая лишь отвесные скалы и океанскую даль. А в противоположной стороне… я замер в оцепенении… вдали виднелась Северная бухта — та самая, что мрачной океанской впадиной увиделась мне из иллюминатора гидроплана! Теперь она лежала передо мной как на ладони: место, где случилась трагедия с Руди Лемстером…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление