✛ РОКОВАЯ ПЕЧАТЬ

(Книга вторая, глава 40)

Стоя на отвесном берегу, я прищурился и отсюда, издалека, вгляделся в отвесную стену… Стена вдавалась в поросший зеленью берег, напоминая некое подобие пересохшего водопада. Левый скалистый откос был хорошо виден с берега, на котором я стоял, и представлял собой десятиметровый обрыв. Сверху с обрыва этого свисали вниз жгуты лиан и ползучих растений, похожих на кусты. Кусты, повинуясь тяге к свету, воздевали свои ветви высоко вверх, обрамляя край пропасти; некоторые же ветви были столь полновесны, что изогнувшись, ниспадали в отвесную темную пропасть длинными зелеными гирляндами. В том месте, куда не доставали лианы, стена была сплошной и абсолютно ровной: даже диковинные серые птицы не устраивали здесь своих гнезд.
Камни, устилавшие дно внизу, были остры; время от времени их накрывало волной, и можно было себе представить, что во время прилива они полностью исчезают. Прикрыв глаза, я почти увидел, как на этих камнях лежит тело Руди Лемстера.
Разомкнув веки, я вновь всмотрелся в отвесную стену. Внизу, метрах в пяти над водой, как мне показалось, тянулись полусгнившие мостки. Всё верно. Стоящим на этих мостках я и был изображен на одном из рисунков Саймона.
— Во время прилива уровень океана поднимается до пяти метров, — проговорил я вслух. — Наверное, именно к этим мосткам подходила лодка, ожидавшая Руди.
Решив всё рассмотреть вблизи, я направился по узкой тропинке, проложенной среди бушующей зелени, к бухте.
Через пять минут я стоял на той самой смотровой площадке. Вид отсюда открывался величественный и грозный: порывы шквального ветра, неизвестно откуда взявшегося, сдували с ног, а передо мной простиралась Северная гавань, огороженная с двух сторон скалами, будто тюремными стенами. Отсюда гавань напоминала узкий водный коридор, глубоко врезавшийся в тело острова. Любой корабль, даже с высокими мачтами, мог войти сюда и спрятаться: от посторонних глаз и от ветра, который свистел лишь наверху, на открытой площадке.
Мой аналитический ум, убивающий меня и мешающий, по словам Пабло, жить нормальной жизнью, вновь включился. И теперь некоторые детали, замеченные мной с близкого расстояния, говорили о небольших несоответствиях. Так, перила были настолько старыми и поржавевшими, что трудно было представить, что поставлены они всего два года назад. А по словам Крисси, именно два года стукнуло острову с тех пор, как из необитаемого и заброшенного он превратился в цветущий Салемандрос.
«Может быть, причиной быстрой коррозии металла является здешний климат?», — подумал я, сделав пару шагов к центру площадки.
Нога ступала по хорошо забетонированной поверхности, которая заросла травой и буйным кустарником так, что остатки бетонных плит трудно было разглядеть. По центру бетон провалился сантиметров на тридцать, словно внутри было полое пространство.
Сердце мое глухо стукнуло: уж не это ли есть тот самый бункер-сейф, в котором Пабло прячет свои сокровища?..
Я приблизился к краю скалы, огороженному перилами, затем прошел вдоль перил, насчитав сто двадцать шагов… Где-то сто десять метров в ширину. Вглубь острова площадка вдавалась на шестьдесят шагов. И нигде никакой двери, тем более, украшенной кодовым замком…
Вдоль перил, по самому бордюру, тянулся железнодорожный рельс — такой же ржавый и старинный, как и перила. Я присел на корточки, прикоснувшись к коричневому — цвета запекшейся крови — металлу. Рельс отозвался на мое прикосновение и загудел. Казалось, будто бы дальний призрачный поезд мчится из давно погребенных в небытие лет к этой площадке, которая была прежде вовсе не площадкой, а…
Рельс был положен не на шпалы, а вмонтирован на выступающие из бетона каменные колодки — множество колодок, отстоящих друг от друга на длину стопы. Было очевидно, что такая конструкция имела задачу выдерживать огромные нагрузки.
Я наклонился, всматриваясь в потрескавшийся, заросший травой бетон в поисках второго рельса, решив, что вдоль перил — с неизвестной, правда, мне целью — проложен железнодорожный путь. Правда, не совсем было понятно, куда может вести этот путь, ибо справа и слева площадка обрывалась в пропасть, из которой тянулись к солнечному свету заросли дикого кустарника.
Подойдя к этим зарослям, я решил пробраться в их чащу, чтобы проследить, куда ведет этот один единственный рельс. Мне повезло: в самый последний момент, будто бы озаренный свыше какой-то силой, я замер на месте и отпрянул назад, упав на землю. Тело покрылось мурашками озноба, а лоб похолодел от ужаса, когда я понял: только что, по совершенной случайности я избежал мучительной смерти. Передо мной простирались заросли папены — того самого Смердящего Дерева, стебли которого снабжены острыми заусеницами, захватывающими и не отпускающими свою добычу.
Внутрь зарослей папены невозможно было не только ступить, но даже протянуть руку, чтобы при этом смертельно не пораниться.
— Это не железнодорожный путь, — проговорил я, вновь присев возле рельса. — Во-первых, с двух сторон он упирается в обрыв и в папену, а затем в скалы. Во-вторых, для железнодорожного пути нужен еще один рельс, а его не наблюдается!
Не понимая, зачем в бетонном покрытии нужно было прокладывать один единственный железнодорожный рельс, я поднялся, решив оставить убивающие меня рассуждения и, пока не поздно, отправиться в обратный путь.
— Не собираешься же ты, в самом деле, спуститься туда по отвесной стене? — обратился я сам к себе, немедленно получив ответ:
— Безусловно, это весьма опасный шаг. Но если его не сделать, ты вернешься назад, вспомнишь о подсказке Саймона и пожалеешь, что не воспользовался удачной возможностью этот шаг совершить. Думаешь, что после ссоры с Региной тебе позволят гулять по острову в одиночестве?
— А упасть вниз с необследованной, скользкой стены и разбиться… Как тебе такая перспектива? — поинтересовалась здравомыслящая часть меня.
Так ни на что и не решившись, я отошел от перил, магическим образом манивших к себе. Тут-то я и споткнулся обо что-то твёрдое, выпиравшее из бетона. Присев и раздвинув пожухшую траву, я с удивлением обнаружил ржавую поверхность второго рельса. Рельс этот находился в шагах десяти от первого. Трудно было себе представить такой ширины вагон, если вообще в данном случае речь шла о вагоне.
И тут мне вспомнились сооружения в порту Гамбурга: именно такое железнодорожное полотно пролегает там вдоль пирсов, и полотно это предназначается не для вагонов, а для специальных кранов, принимающих грузы с причаливавших к берегу кораблей. «Портальными» называются эти краны за свою форму, напоминающую ворота: высокие ноги, несущие на себе широкую платформу.
Причал. Это был не бункер, а старый причал! Портальные краны, ходившие по таким рельсам в порту Гамбурга, принимали с кораблей не просто грузы, но целые контейнеры размером с половину пассажирского вагона! Тот, кто устроил здесь такой причал, выгружал на берег не просто грузы, а целые тонны грузов!!! А если учесть, что до Пабло остров этот был необитаемым, то причал здесь могли построить лишь по указанию художника.
Что мог выгружать на свой остров Пабло?..
Первое, что приходило в голову, — строительные материалы. Но Кристина рассказывала, что особняк построен из особого легкого ракушечника, привезенного с Орихуэлы. Она даже простодушно добавила, что для его доставки не потребовалось специальных барж и всё привезли на кораблях, выгрузив в гавани Мечты…
Теперь, после сделанного мною открытия, обрыв, огороженный перилами, вновь притянул меня к себе магической силой. Приблизившись к перилам, я взялся за них руками, проверяя ржавый металл на прочность. Перила держались довольно крепко, и я перегнулся, глянув вниз.
Внизу, в пяти метрах подо мной, висели те самые мостки. Деревянные, полусгнившие, они тянулись вдоль всего откоса. Их поверхность была усеяна всяким хламом — то ли это был мусор, который кидали сверху, то ли хлам этот приносили штормовые волны…
Расследование пришло к выводу, что Рудольф Лемстер сговорился с кем-то из местных на Орихуэле и пытался переправить ценности на один из соседних островов, — проговорил я сказанное Крисси, копируя ее комичные жеманные интонации.
В Северной бухте Руди ждала лодка. Но ничего не получилось. Он сорвался со скал.
Крисси в моем исполнении умолкла, и тишина нависла надо мной. Слышно было лишь, как разбиваются волны о камни внизу, да чайки кричат вдали.
Наверное, голова закружилась, когда он подсчитал, сколько поимеет на этом дельце, — добавил я, вновь копируя Крисси, про себя же отметив, что начинаю заигрываться в эту игру, и что это весьма опасно. Как показал опыт Руди Лемстера, разговоры «сам с собой» ни к чему хорошему не приводят.
Вопреки этим здравым рассуждениям, тишину вновь нарушил звук моего собственного голоса:
— По их версии, именно к этим мосткам причалила лодка, которая должна была увезти Рудольфа с острова.
«Может быть, на рисунке Саймона был изображен вовсе не я, а Руди?» — подумал я, на этот раз запретив себе озвучивать мысли вслух.
«Почему, собственно, я решил, что это я?.. Четко прописанной на рисунке была лишь одежда. Руди Лемстер тоже мог быть одет в майку, джинсовые шорты и спортивные кроссовки!»
— Но Руди так и не добрался до этих мостков, — вновь услышал я свой голос, — ты прекрасно знаешь, что он сорвался вниз! А на рисунке был изображен человек, стоящий внизу, на мостках!!!
Перегнувшись через перила, я глянул в казавшуюся бездонной пропасть. И тут же маленькая частичка пазла выпала из так удачно сложившегося логического рисунка… Если бы Рудольф Лемстер сорвался со скалы, пытаясь спуститься к ожидающей его лодке, он упал бы не на острые камни, а именно на эти полусгнившие, усыпанные хламом доски. Но если тело обнаружили не на мостках, а на камнях, это означало, что доски проломились под его тяжестью. Но отсюда, сверху, не было видно никаких разрушений. Да, дерево сгнило и казалось ненадежным, но доски во всех местах были целы и сплошь покрыты тем матово-зеленым налетом, которым в течение времени постепенно покрывается древесина, попавшая под воздействие постоянной сырости и холода.
…А, может быть, после несчастного случая проломленные доски просто починили?..
— В том-то и дело, что нет, — ответил я на свои рассуждения. — Тогда были бы заметны свежие дощатые заплаты. А тут — вполне возможно, что этого настила, покрытого слоем мха, нога человека не касалась уже много лет!
В таком случае, возникали два вопроса. Почему на рисунке Саймона изображен человек, спустившийся вниз и стоявший на этих мостках?
Ответ был очевиден: Саймон нарисовал то, что должно произойти, а не то, что уже было. И произойти это должно со мной: я должен спуститься вниз.
Второй вопрос был куда сложнее: как Рудольфу удалось упасть вниз, не проломив мостки? Можно ли в порыве суицида оттолкнуться от перил так, чтобы пролететь по косой дуге на пять метров в сторону? Скорее всего, нет. Тогда получалось, художники лгали, что Руди погиб в Северной бухте. Либо он погиб совсем при других обстоятельствах, либо… не погибал вовсе…
От этой мысли меня бросило в озноб. Отойдя от опасных перил, я попытался вспомнить тот разговор в гостиной… «У Пабло есть сейф», — сказала Крисси. — «В нём хранятся очень ценные вещи. Рудольфу удалось открыть этот сейф и изъять из него часть содержимого. Но для того, чтобы Пабло не сразу понял, что каких-то драгоценных вещей не хватает, Лемстер зашифровал замок новым, только ему известным кодом».
— И что дальше?.. Пошел, бросился головой о камни? Да это чушь несусветная! — воскликнул я теперь. — Как же я раньше этого не понял?!! Если бы мне удалось ограбить Пабло, первое, что я сделал бы, это смылся бы с острова куда подальше. Тем более что в первые дни, когда подмену кода ещё не обнаружили, у него были для этого все возможности: пароходик Фабрицио, гидроплан…
За вариант «сбежавший с сокровищами Руди Лемстер» говорил еще один факт: то, как Крисси описала это событие:
«Самое страшное заключается в том, что Рудольф Лемстер погиб…» — она помолчала, и повторила вновь это слово «погиб»: «погиб, унеся с собой новый код!»
Два раза она повторила слово: «погиб», будто пыталась убедить меня, и себя заодно, в его смерти. Я еще тогда удивился ее цинизму: переживать из-за кода, когда погиб человек. На самом деле никакого цинизма не было: художники искренне, от всей души ненавидели эту тварь Руди Лемстера, сбежавшего с миллионами в кармане… Правда, есть еще рисунок Саймона, который может открыть другую версию событий.
Подойдя к краю обрыва и опершись на ржавые перила, я заглянул в пропасть.
Так же как и смотровая площадка, мостки внизу были огорожены перилами. Это подтверждало мою догадку о том, что когда-то они служили причалом. Скорее всего, для небольших кораблей или катеров.
Но теперь меня больше интересовали не мостки, а скала, по которой предстояло спуститься. Отсюда, с обрыва, было видно, что вертикальная ее поверхность, как и смотровая площадка, покрыта толстым слоем железобетона — именно поэтому птицы не могли устроить в стене своих гнёзд. Кое-где из бетонной поверхности торчали ржавые, но довольно толстые прутья. Если рассуждать чисто теоретически, то цепляясь за эти прутья, можно, конечно, спуститься вниз, если только они не проржавели насквозь и не обломятся под весом моего тела как гнилые древесные сучья…
Но спокойно и трезво рассуждать было поздно: с каждой минутой я понимал, насколько безумна моя затея; с каждой минутой страх всё ближе пробирался мне в душу.
— Либо я сделаю это сейчас, либо не сделаю никогда, — проговорил я.
Схватившись за ржавые перила, я перебросил ногу через заграждение. Теперь я висел над десятиметровой пропастью, пытаясь нащупать ступнёй один из прутьев. Найдя, наконец, опору, я отпустил правую руку, цеплявшуюся за нижнюю часть столбика перил, и перехватил левой рукой торчавшую из стены скобу. Это был пункт невозврата. «Le point de non-retour» называют французы момент, пройдя который, нельзя вернуться назад. Нет, забраться обратно я, разумеется, смогу: Гамбург с его контейнерами, железными заборами и портальными кранами многому научил меня; а вот отказаться от затеи узнать их тайну уже не получится. Я влип в эту историю по уши. Так что, вспомнив все наставления Бенсона о том, как надо вести себя на десятиметровой высоте, мысля текстурами и не отвлекаясь на «прошлое» и «будущее», я отпустил основание столбика перил и ухватился за железный прут, торчавший в стене.
Тут же я окунулся в холодную могильную сырость, будто облаком окутавшую мёртвый бетон. По счастью, железные прутья, торчавшие из железобетонных панелей, оказались довольно прочными и располагались на достаточном отдалении друг от друга, чтобы цепляясь руками за один из них, можно было достать ногами другой. Целая вечность прошла, прежде чем я осторожно, крепко вцепившись в последний, самый нижний прут, коснулся ногой деревянного настила. Оказавшись же внизу, я обнаружил, что поверхность, по которой я теперь ступал, не просто прогнила, но в некоторых местах вовсе лишена дощатого перекрытия. Да, да — в некоторых местах досок нехватало; но это были узкие щели, а не проломы от упавшего тела. В эти щели не пролетел бы даже стаканчик с мороженым, будь он сброшен сверху Региной или Крисси.
Каждый новый шаг надо теперь делать с величайшей осторожностью, ибо там, подо мной, было еще метров пять, достаточных для свободного падения.

После жары на смотровой площадке, могильная сырость у подножия скалы бросила тело в озноб. Внизу подо мной плескался о камни прибой, и холодные брызги поднимались высоко вверх, окутывая ноги леденящей моросью.
— Может быть, я неправильно понял, и Рудольф Лемстер упал не с бетонной площадки, а именно с этих мостков? — сказал я, обращаясь сам к себе.
И в этот момент мне открылась вся несуразность истории с лодкой. По второй версии художников, исключающей помешательство и самоубийство, Рудольф сорвался и упал на голые камни; при этом внизу его ожидала лодка. Так вот, ни одна лодка не может зайти в северную Бухту, пока не наступит прилив, и вода не поднимется к мосткам на пять метров. Во время же прилива Лемстер не мог разбиться о камни, ибо в этот момент они скрыты глубоко под водой. Сорвись Руди с мостков, он просто бултыхнулся бы в воду!
— Что же это за история? — прошептал я. — И что это за пристань?!! Может быть, именно на этот «вопрос без ответа» наталкивал меня Саймон своими рисунками?..
Проверив на прочность перила, которыми были снабжены мостки, я оперся в них спиной и, задрав голову, оглядел холодную, утыканную железными прутьями стену, мрачно нависавшую надо мной.
В четырех равноудаленных друг от друга местах из основания стены выступали железные штанги. На концах трех из них висели огромные — метр в длину — прямоугольные плафоны фонарей, подобных уличным. Их овальные, похожие на ванны стекла были еще целы, лишь кое-где свисали с окантовки ползучие лианы, пробравшиеся и сюда.
С одной из штанг, самой левой, фонарь, очевидно, был сорван порывом урагана, и штанга эта одиноко качалась на ветру, похожая на черную виселицу.
Я представил, как к мосткам, на которых я теперь стоял, причаливали корабли. Наличие фонарей заставляло видеть эту сцену окутанной ночным мраком. Корабли причаливали, и мощные щупальца портального крана, установленного на широких и надежных рельсах, вытягивали из трюмов огромные контейнеры с таинственным грузом. В призрачном свете фонарей контейнеры проплывали наверх, где их ждали рабочие или матросы.
Сколько же нужно людей, чтобы обслужить такой порт? И почему именно здесь, а не в гавани Мечты?..
— Повидимому, бухта гавани Мечты слишком мелка для корабля, привезшего на остров свой тяжелый груз, — ответил я сам себе, и звук моего голоса на этот раз подействовал на меня успокаивающе.
Присев на корточки, я принялся рассматривать предметы, которыми было устелено прогнившее дощатое покрытие. Теперь стало ясно, откуда на мостках весь этот хлам… Во время прилива вещи эти прибивало к бетонной стене; когда же вода спадала, уплыть в океан им мешала железная решетка перил.
Помимо зонтиков и матрасов, которые, наверное, просто сдувало с яхт и приносило сюда океанским течением, здесь были: пара ящиков от сигар, автомобильная покрышка, кусок разбитого секретера, пузатая пластиковая бутыль, заполненная чем-то мутным…
Не поднимаясь с колен, я двинулся дальше, постепенно продвигаясь к левой части пирса, произнося про себя слова Пабло Эс-Андроса «Мысли не образами, а текстурами» и продолжая рассматривать брошенные вещи, как читают книгу, пробегая глазами по строчкам.
И в этот момент я замер, забыв про дыхание и ощущая, как озноб сковал всё тело… «Мысли текстурами»… когда я перелез через перила, я вспомнил эту фразу: так говорил Бенсон, показывая мне приемы паркура. А теперь я цитирую Пабло. И его речь про текстуры полностью совпадает со сказанным Бенсоном! По сути, Пабло слово в слово повторил слова Бенсона: «Вот песчаная поверхность; вот земля, поросшая травой…» Как это может быть?!! Почему Пабло Эс-Андрос и Бенсон произносили одни и те же слова?.. Пабло Эс-Андрос говорил так потому, что слышал эти слова от Бенсона? Нет, не так. Скорее, Бенсон повторял за Пабло его слова, как у них принято на острове. Крисси тоже использует сентенции Пабло в своей речи. Но Крисси — это понятно: она ученица Художника. А Бенсон… Он, что, был здесь? Не думаю. Во-первых, сюда не приглашают кого попало, и уж тем более, не отпускают назад: «иди, мол, рассказывай о нас, что в голову взбредет». А во-вторых, Бенсон не был похож на человека, побывавшего на острове Салемандрос. Я нахожусь здесь всего несколько дней, но уже чувствую на себе особую отметину, которая никогда не позволит мне быть прежним. Не знаю, как это назвать: дух? аура? необычный опыт?.. но это окрашивает тебя особой краской, словно яхту Стелла Клариче — краской, которую не смыть и по которой ты узнаешь тех, кто пережил то же, что и ты. Бенсон не был отмечен этой краской. Но Бенсон был слепком с одного человека, который, по всей видимости, не давал ему покоя…
«…Был у меня в команде парень такой… настоящий спортсмен. Он эту стену из шести контейнеров за десять секунд взял бы — без страховки и с голыми руками. Так вот, он типов всяких на стройках и на железной дороге чубриками называл!»
И лицо его грустнело, когда он вспоминал этого своего друга. А Гамлет рассказывал, что друг Бенсона был самым надежным человеком в команде. Что именно он собрал их всех, именно он придумал этот вид спорта — покорение штабелей с контейнерами, будущий «гетто-воркаут». Но потом он начал тусоваться со своими друзьями из Штатов: показывал им технику восхождения на контейнеры и портовые краны, открывал секреты преодоления заградительных барьеров. Короче, выдавал тайны их команды. Потом, по словам Гамлета, Америкос бесследно пропал.
«Пропал, в смысле уехал в Америку?» — спросил я его.
«Пропал, в смысле пропал», — бросил в тот день Гамлет, почему-то раздраженным тоном. — «Был человек, и вдруг нет человека. Квартира его осталась со всеми вещами, будто он и не покидал ее… куча стрелок, планов, договоренностей, а человека не стало. Даже полиция его разыскивала. Результатов — ноль. Пропал человек и всё».
Вот что заставило моё тело покрыться ознобом… эта картина: покинутая квартира, оставленные вещи, полиция, разыскивающая человека, который исчез в неизвестном направлении, не оставив после себя ни следа. Америкос?.. Фабьенн Лакруа?.. русский иммигрант, имени которого мы уже не можем вспомнить? Кто еще?.. Возможно, те, кто исчезнув из своего дома, неожиданно, как по мановению волшебной палочки, возникли в другом месте: Регина, Крисси, Пауль, Дитрих, Дэннис, Саймон?..

«Мысли текстурами», — учат на этом острове.
— Хорошо, я попробую, — проговорил я. — Я буду хорошим учеником, обещаю!
…Прогнившие доски деревянного перекрытия: омываемые солёной водой прилива, они стали зелено-черны, а их прежде острые углы округлились, отшлифованные волнами…
…Весло от небольшой лодки, также отшлифованное волнами, но хранящее еще следы краски: когда-то оно было ярко-красным, как, наверное, и сама лодка…
…Круглый коврик — он зацепился за торчащий в перекрытии болт и будет висеть здесь, пока не сгниет. На нём еще виден рисунок: оранжевые (очевидно, выгоревшие на солнце) пузатые и довольные жизнью мишки. Это коврик из детской. Может быть, его тоже унесло с палубы яхты — такой, как «Стелла Клариче», — или с одной из палуб океанского лайнера…
…Огромный железный таз, наполненный песком — продолговатый и тяжелый, похожий на гусятницу. Поверхность его поросла темно-зеленой тиной и ракушками, словно корпус старого фрегата.
Присев еще ниже, я перевернул этот таз, дабы лучше рассмотреть его днище.
Днище оказалось вовсе не ровным, как я предполагал: в середине к нему было приварено крепежное устройство, как будто таз подвешивали, словно колокол. Крепежное устройство, к удивлению, не поржавело, и на одной стороне его… Я присмотрелся внимательнее, а затем, коснувшись этого места большим пальцем, принялся тереть гладкую поверхность, решив, что фантазия и идея «мыслить текстурами» сыграли со мной злую шутку. Затем меня мотнуло в сторону так, что я чуть не свалился с мостков в пятиметровую пропасть. Мой взгляд устремился к пустой, похожей на виселицу штанге, которая покачивалась на ветру прямо над моей головой…
Предмет, который вначале я принял за гусятницу, был фонарём с пирса, и на крепежной части этого фонаря ясно и четко была выгравирована печать: свастика, окруженная готической надписью: «Eigentum der Deutschen Wehrmacht», собственность Германского Вермахта.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление