☥ САМОУСПОКОЕНИЕ

(Книга вторая, глава 44)

Как это ни странно, никаких нацистских тайников, штемпелей на человеческой коже, кораблей с тоннами золота и камер для пыток мне не снилось той ночью. Я проснулся, когда бледное розовое сияние осветило внутренний балкон, на котором стояла моя кровать. Солнце еще не заглядывало в широкие стекла, но океан уже светился, бросая отраженные солнечные лучи на скалу и дом Пабло.
«Наверное, на террасе сейчас прохладно и по-домашнему уютно, — подумал я. — А днём наступит жара, и все пойдут прыгать со скал в Южной бухте».
Мельком я отметил, что говорю о Салемандросе как о чём-то ушедшем в прошлое, будто вспоминаю об острове, проснувшись в своей парижской квартире на улице д’Онуреса. Удивительно, но такое вѝдение мира придавало чувствам гораздо больше красок, нежели привычный взгляд на мир, как на должное, что никуда не исчезнет из твоей жизни, потому что просто не имеет права исчезать.
С этим чувством я и спустился в нижнюю комнату, которая, возможно, уже больше не была моей, подошел к смешному столу, на котором стояла детская модель компьютера с экраном, показывающим лишь слайды «Картины — это окна в иной мир», прошел в ванную, где тонированные зеркала отразили мою теперь худощавую, загорелую фигуру.
— Очень скоро, за недостатком солнца и движения, фигура эта располнеет, а кожа побелеет, став безжизненной, как у всех жителей материка, — сообщил я, глядя на себя в зеркало.
— И никакой солярий со спортзалом не исправят положение, потому что поджарую фигуру и открытый взгляд можно получить лишь на пронизывающих ветрах, когда ты часто и подолгу вглядываешься в бесконечные дали, уходящие далеко за горизонт, — ответило мне моё отражение.
Я всю жизнь хотел свободы. За личный свободный мир, даже если он не так уж и счастливо построен, я готов был отгрызть себе руку. Но только теперь я стал понимать, что свобода в чистом поле — это миф или, как говорят физики, «необходимое, но недостаточное условие». Каждому для личной свободы нужен еще некий элемент. И элемент этот чаще всего лежит в границах так ненавистной мною «несвободы».
Вот как получилось теперь в моей жизни… Достаточно было один раз прыгнуть со скалы в изумрудно-зеленой бухте, сверкающей солнцем, где нет ни туристов, ни полицейских; где нет ни одной лишней души — только лишь твои друзья, а потом вернуться по щебечущей, просто таки кричащей птицами дороге в прохладный дом, где в напоенной свежестью гостиной можно поджарить себе тосты и сварить ароматный кофе; а потом сесть за рояль, на котором играл Вагнер, и глядя сквозь прозрачную стену на Океан, запеть песню на белибердянском языке, рассказывающую о том, как ты прыгал с друзьями с высоты 20 метров; достаточно один раз всё это пережить, и ты навсегда инфицирован «невыносимой легкостью бытия». Ты пристрастился к этой легкости, как к наркотику; ты всё время хочешь быть в этом состоянии. И когда в такую жизнь вкрапливаются другие аспекты, возможно, не очень приятные и нормальные с точки зрения морали, ты говоришь: «Нет, всё зашло еще не так далеко, чтобы отказаться от моего наркотика!!!»
На одной чаше весов — Рояль, изумрудная гавань, лес, по которому можно бродить нагишом, если не боишься мошек; озеро с ниспадающими в него холодными струями, берег с маяком… а на другой чаше весов — подозрительный немец, который торгует ценностями из каких-нибудь запасников СССР; ценностями, похищенными его страной у моей страны.
Наверное, если чаша аморальности начинает перевешивать, душа трубит тревогу. Но душа хочет не только морали, но и свободы! А где она может ее получить, в том мире? Там, где царит лишь один закон — «действие, за которое можно получить деньги — хорошее действие»?.. Куда ни сунься в том мире, всюду там полицейские, налоговая инспекция, законы, предписания, цепи и оковы — если не из стали, то из золота. И бесконечные компромиссы с власть предержащими и с самим собой.
Как-то в Париже, под патронажем мосье Барбасье я пытался издать в одном издательстве свою книгу. И мне даже не отказали, а пообещали неплохой тираж. Но редактура при этом так искромсала написанную мной историю, что я бежал из того издательства сломя голову.
Пабло Эс-Андрос не может поехать в Европу и начать стучать по столу редактора, приказывая тому издать мою книгу без купюр, за мой талант!!! Всё, что он может — это дать мне красивую природу, рояль, свободу петь и писать — в обмен на определенные услуги, разумеется.
Но тут возникает небольшая тонкость… Проблема в том, что если я дам согласие выполнять определённые услуги, я стану посвященным в их тайны. И тайны эти не охраняются тупым контрактом «о неразглашении». Если ты посвящен в их тайны, ты работаешь с этими людьми всегда. ВСЕГДА. И уезжаешь с Салемандроса только в гробу. А, вернее, тебя просто сбросят на камни со скалы. Вот в чём проблема. Семьи у меня больше нет: ни мамы, ни папы, ни подруги жизни, ни ребенка. С друзьями тоже можно, наверное, проститься, потому что незаметно получилось так, что все мои друзья теперь здесь. Получается, что если я принимаю предложение Пабло Эс-Андроса, то на континенте — и вообще, в целом мире — меня никто, никогда больше не увидит! Для всех я буду пропавшим без вести, которого не надо искать…
На секунду я застыл под прохладным душем:
«Боже мой! Так вот, почему меня усыпили, отобрали воспоминания и пробудили вновь!» В первый свой приезд на Салемандрос я, очевидно, узнал о какой-то тайне, которую нельзя было вывезти на материк! Плохо они спланировали мой приезд… или поспешили открывать свои секреты. А когда меня спросили, останусь ли я с ними, я ответил решительным нет. И что им надо было делать? Отпустить меня домой, взяв дурацкую подписку о неразглашении? — да я бы сам смеялся над Пабло, поступи он так. Что еще?.. сбросить меня со скалы? Вполне возможно, это было бы самым верным решением. Так что я должен благодарить судьбу и Пабло за то, что они приняли мягкие меры: просто усыпили меня, забрав с помощью гипноза свою тайну назад.
Как же я сразу не понял, чего от меня хотят! Как затуманен был мой мозг! Все эти разговоры с Пабло, убеждения… он говорил, удивляясь, насколько я туп. А надо-то было всего ничего: ответить: готов я стать посвященным в Тайну и быть преданным хранителем этой тайны, или хочу уехать, пока не поздно, назад, домой.
— Совсем как при вступлении в секту, — проговорил я, выключая душ и вытираясь мягким махровым полотенцем. И мысль о секте на этот раз меня только лишь развеселила.
По сути, я уже вступил в их секту, спасши вчера их Учителя от гибели в океанских волнах. Когда мы бултыхались в воде возле смертельных скал, он уже тогда разговаривал со мной как со своим. Мы же с ним обо всём поговорили, бултыхаясь там, возле Северной гавани: и про лаз Саймона, и про Зов океана… И Пабло сказал мне тогда: «здесь всё, как на ладони, на этом маленьком клочке земли; и быть открытым и чистым — единственный способ не выглядеть идиотом!»
С этими мыслями я и вышел на внутренний балкон, сжимая в руке ремешок оранжевой сумки, в которой лежал лэптоп со спрятанными в его крышке рисунками Саймона.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление