✄ КОЛЛАПС

КНИГА ВТОРАЯ, ЧАСТЬ III

ПОСЛЕДНИЙ ШТУРМ

Ядра — чистый изумруд;
Слуги белку стерегут.
(Александр Пушкин, «Сказка о царе Салтане».)

Глава 46

КОЛЛАПС

На этот раз я уснул, даже не прикасаясь к вину, которое предложил мне Петер после того, как самолет набрал высоту и завис в бездонном пространстве. Проснулся я, когда солнце уже склонялось над слепящей глаза равниной, занесенной снегом. Петер всё так и сидел в своем кресле, изучая что-то на экране лэптопа.
— Знаете, как выглядит эта равнина, если спуститься вниз, в долину? — поинтересовался он, заметив, что я открыл глаза.
Я онемел, в ужасе решив, что меня, спящего, пересадили в снегоход и волокут теперь неизвестно куда, прочь от человечества, в тайгу.
— Снизу это сверкающее равнинное великолепие — всего лишь серое, плачущее дождём небо! — ответил Петер. — И, разумеется, такое небо может висеть только лишь над Гамбургом: над «самым красивым городом в мире», как убеждены местные СМИ, а по правде говоря, над слякотным, холодным убожеством, населённом неприветливыми людьми.
— Мы уже подлетаем? — просипел я высохшим горлом, осторожно косясь на сумку с лэптопом, лежавшую возле моих ног.
Сумка была на месте. Что дальше, я не знал. Я висел между небом и землей, и между двумя реальностями. Для себя я вчера решил, что выбрал Остров — несмотря на тайны, которые скрывают мои друзья, а также потому, что в другой реальности мне, как видно, нет места. Но что решил сам Остров? Не высадит ли меня Петер по приезде в Гамбург, сам при этом растворившись в вечерней мгле? Я ведь даже не знаю, как с ними связаться, если вдруг с Петером что-то случится! Я не знаю — ни где находится Салемандрос, ни где у Пабло расположен их европейский офис — а таковой непременно должен существовать.
Напуганный всеми этими мыслями, я повернулся к Петеру…
— Петер, — смущенно проговорил я. — Можно кое о чём спросить вас?..
— Ни слова больше, — воскликнул старикашка, вскочив на ноги. — Ни слова до тех пор, пока мы не перекусим! — И он исчез за раздвижными дверцами в головной части машины.
Через три минуты на столе стояла закуска а ля фуршет: кофе в простом дешевом термосе, круассан, мармелад и пара ломтиков сыра «Брие». На этот раз я не выдержал и накинулся на еду.
Петер, глядя на меня, по-отечески улыбался. Видя его хорошее расположение ко мне, я попытался возобновить разговор.
— Я хотел вас кое о чём спросить, — начал я, не представляя, как выйти на тему награбленных в войну сокровищ.
— Вы думали, что я забыл о вашем договоре с Пабло? — перебил меня Петер.
В эту же минуту он протянул мне небольшой конверт, который лежал тут же, наготове.
— Что это? — не понял я.
— Пересчитайте, — предложил Петер вместо ответа. — А вот и список произведённых работ и их расценок.
И добавил:
— Со списком вы ознакомитесь, но я оставлю его у себя. Вам же позже выдам другую бумагу, которую вы покажете в полицейском комиссариате. Там будет заявлен лишь ваш концерт. Здесь же, — он передал мне бумагу, — более подробный перечень. Пабло понимает, что вам нужны деньги, поэтому позволил себе выплатить вам небольшой аванс. Вот, ознакомьтесь и подпишите!
На листке, протянутом Петером, мелким аккуратным почерком было выведено:

Выступление на празднике острова ……. 200.000 евро (двести тысяч евро).
Синхронный перевод во время встречи с иностранными представителями ……. 10.000 евро (десять тысяч) за час, всего три часа; и того — 30.000 евро (тридцать тысяч).
Аванс за работу в библиотеке ……. 80.000 евро (восемьдесят тысяч).
И того: 310.000 евро (триста десять тысяч евро).
Налог: 0 (указано с уплатой налога).

У меня захватило дух. Но первое, о чём я подумал — это не о баснословной сумме, свалившейся на меня, а о том, что если Пабло платит мне аванс, значит, он не собирается со мной расставаться. Возвращение на Салемандрос мне гарантировано.
Как всегда бывает при появлении новых возможностей, тут же возникли и новые планы. Если мне удастся вернуться на Остров, мне нельзя терять времени. Я должен изучить рисунки Саймона… первая его подсказка сработала: я нашел в Северной гавани то, что он хотел мне показать. На очереди две другие подсказки: маяк с таинственной книгой и вулканическое озеро, к которому я спускаюсь, несмотря на ядовитые пары. Но это всё в будущем, когда я вернусь назад. А пока мне необходимо хотя бы на час остаться без присмотра и посмотреть еще раз информацию о Пабло в интернете — с учетом новых деталей, которые я разведал за эти несколько дней.
— Будьте добры, — прервал Петер мои предательские мысли, — утвердите ведомость и примите деньги в законное владение!
— И всё это там лежит? — уточнил я, указывая на конверт и как всегда подозревая подвох. — Наличными?!!
— А вы не стесняйтесь и пересчитайте, — предложил Петер.
— Да нет, я вам верю, — отозвался я, — вот только до сих пор не могу понять, чем я всё это заслужил…
Вместо ответа Петер наклонился над столиком, налил себе кофе в простецкую пластиковую чашку и вдруг неожиданно рассмеялся:
— Как же это было потешно, когда вы запели эту песню про людей Стаковского! Как там было, «уже идет там мерзкий шмон»? Если бы я не был до смерти напуган в тот момент, я хохотал бы от души!!! А потом, когда мы отправились в павильон… Вы-то не знали о том, что наши люди, оставшиеся в гостиной, были заложниками вооружённых до зубов пролетариев! Не мне вам рассказывать, как импульсивны и своенравны вышедшие из самых низов и неожиданно поднявшиеся к вершинам; те, кто приходит в гости к художнику и пацифисту в сопровождении охраны, вооружённой до зубов! Я-то знал, что в случае провала торгов никакой закон не защитит нас вдали от цивилизации, без её стремительно действующей полиции и царства правопорядка! И когда переговоры закончились, мы все вздохнули с невероятным облегчением. Вот почему я с радостью готов помочь вам преодолеть все проблемы на материке и искренне желал бы вашего возвращения на остров Салемандрос в качестве полноправного члена прекрасного нашего общества: вы очень нам помогли в тот день!
Петер умолк, и в салоне нависла тишина, подчеркиваемая мерным гулом реактивных двигателей. Словно заколдованный, я смотрел в пространство перед собою, ровным счетом ничего не видя. Затем, ощутив, как едкая горечь подбирается к глазам, заставляя мускулы на лице, противящиеся проявлению чувств, подрагивать в комичных гримасах, бросился вон из салона в кабинку туалета, заперев за собой дверь.
Далее со мной произошло то, что происходит с любым человеком, которого унижали и оскорбляли в течение столь долгого времени, что эти унижения и оскорбления образовали в его душе не только привычку, но и равнодушную необходимость и далее сносить тычки и затрещины. Стоит обратиться к подобному человеку с дружескими словами, как слова эти тут же произведут катастрофический сбой во всём перестроившемся на новый лад организме, вызвав перелом души.
Это со мной и произошло. Слёзы хлынули из глаз, и я едва успел нажать на ручку вакуумного бачка унитаза, заглушив тем самым рыдания. Это были не горькие и не радостные слёзы. Это был прорыв эмоций, прежде тщательно сдерживаемых — не усилием воли, что было бы еще полбеды, но всей установкой прежней жизни. А крушение жизни вызывает настоящий кризис, и в первую очередь потому, что внезапно проявленной заботе сопротивляются и избитое тело, и измученный разум. Лишь сердце в такой ситуации отчаянно взывает: «Как я хочу простого человеческого участия!». Разум же, вместе с телом, резонно предупреждает: «Простое человеческое участие — опасный яд, расстраивающий иммунную систему. Стоит немного вкусить этого яда, и при первом же унижении и оскорблении твое тело, не защищенное больше ничем, рухнет в прощальном коллапсе». Осознав это, я в бессилии опустился на колени перед белым, как озерная лилия, унитазом.
Коллапс, скрутивший меня, длился достаточно, чтобы мы успели подлететь к аэропорту, так что когда я вышел из туалета, самолёт уже совершал посадку. По взгляду Петера я догадался, что он прекрасно понял, что только что происходило с моей душой и моим телом.
Я же, по своей дурной привычке всюду искать подвох, подумал в этот момент: «А не добивался ли он моего надлома умышленно?..»

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление