ϟ ИСКУССТВО ЛГАТЬ. СООБЩНИКИ

(Книга вторая, глава 48)

— Я обучу вас чисто техническим моментам, — начал Петер. — Итак, запомните, мой друг, что человек, говорящий неправду, всегда, абсолютно бессознательно, произносит свой текст, отстраняясь от собеседника и подтверждая слова кивком головы. Это прекрасно иллюстрируют дешевые голливудские фильмы, где актёры называют имя своего героя как свое, то есть, говорят неправду. Почти всегда в этих случаях они незаметно кивают сами себе, будто пытаются убедить самих себя в том, что их зовут не так, как назвала их мама, а так, как хочет сегодня сценарист. Попытайтесь мне сейчас продемонстрировать подобную ложь. Назовите, пожалуйста, своё ненастоящее имя. Как вас зовут?
— Меня зовут Буцефал, — ответил я, невольно отстраняясь от Петера и с удивлением отмечая, что в самом деле слегка киваю головой, будто сам не верю своим словам.
— А какое имя вам дали при рождении?
— Дурий, — спокойно ответил я.
— Хорошо, просто замечательно. Думаю, вы сами заметили разницу. А теперь я задам вам отвлеченный вопрос, а вы солгите.
Я приготовился.
— Скажите, вы были сегодня на острове Салемандрос?
— Нет, — проговорил я, вновь слегка отстраняясь от Петера, будто пытаясь построить между ним и мною невидимую защитную стену. — Я не был сегодня на острове Салемандрос.
— Как вы думаете, что выдало в вас лжеца?
— Я отстранился от вас, когда отвечал.
— А еще что?
— Не знаю…
— Хорошо. А теперь сообщите мне правду. Дурий, вы были сегодня на острове Салемандрос?
— Да, — ответил я, не задумываясь.
— Только про посыл забыли, — улыбнулся Петер. — Опустите лицо, вслушиваясь в мой вопрос, а после того, как услышите, поднимите голову. Чувствуйте себя бутоном цветка, раскрывающимся навстречу солнцу. Ну, попробуем еще раз?
— Попробуем. — Я опустил голову, ожидая вопроса.
— Дурий, вы были сегодня на острове Салемандрос?
Представив себя чистым прекрасным цветком, наподобие того, который я подарил Регине сегодня в гостиной, я поднял бутон, расправив стебель и, обратившись к солнцу, проговорил:
— Да, был.
Мне показалось, что Петер остался доволен.
— Одно лишь замечание, — улыбнулся он. — Когда вы раскрываетесь мне навстречу, не смотрите так пристально мне в глаза. Запомните, что открытый, честный взгляд имеют именно лжецы и крючкотворы.
— Как же тогда мне смотреть? Не косить же глаза в сторону, как делают именно лжецы!
— Взгляд, скошенный в сторону — не обязательно признак лжи. Для того, чтобы судить о скошенном взгляде, надо хорошо знать человека. Возможно, он смотрит в сторону лишь для того, чтобы изъять из поля своего зрения лишние раздражители и сосредоточиться. Дело в том, что в глазу каждого человека имеется так называемое «слепое пятно». Это область сетчатки глаза, напрочь лишенная световых рецепторов. Скашивая глаза в сторону, вверх или вниз, мы концентрируем фокус светового луча на этом пятне и, видя всё, при этом на какое-то время не видим ничего. Это и помогает многим концентрироваться на своей мысли. Так что идея уличать подозреваемых, ориентируясь на направление их взгляда — плохая идея, которая стоила многим обвиненным тюремной решетки, а то и жизни… в свободной Америке, во всяком случае.
— Но как же мне тогда смотреть?
— Во время ответа человек, говорящий правду, вовсе не смотрит на собеседника — даже если взгляд его направлен на спрашивающего.
— Куда же он смотрит?
— Он смотрит, если можно так выразиться, в свои воспоминания. То есть, отвечая на мой вопрос, были ли вы сегодня на Салемандросе, вы смотрите не на меня, а на Салемандрос: представляете, как гуляли сегодня по острову, скинув с себя одежду и напугав тем самым весь наш народ (при этих словах Петер улыбнулся и подмигнул мне), вы видите, как вошли в гостиную с тем ароматным букетом, от которого у Магды началась аллергия и головная боль…
— Мне кажется, я понял, — радостно проговорил я, пропуская очередную шпильку. — Тот, кто лжет, смотрит пристально на собеседника именно потому, что ему нечего больше видеть: у лгущего нет никаких воспоминаний, когда он лжет. Вот он и пялится, надрессированный в детстве словами матери: «Посмотри мне в глаза и не лги!!!»
— Вы неплохой ученик, — констатировал Петер, продолжая:
— Теперь давайте подумаем: в чём еще была разница в ответах, когда вы лгали и когда говорили правду?
— В том, — засмеялся я, — что говоря правду, я произнес всего два слова. Говоря же ложь, я был многословен!
Петер хлопнул в ладоши:
— Я уже начинаю вас бояться, Дьюи! И всё же, еще один совет. Никогда не отвечайте на одни и те же вопросы одинаковыми фразами. Вы понимаете, что я имею в виду?
— Кажется, понимаю. Когда человек готовится лгать, он заранее составляет свой монолог. И текст, который он произносит, всегда математически верен, ибо он подготовлен, высчитан. Когда же я говорю правду, я не повторяю заученный текст, а думаю в процессе разговора. От этого моя речь становится более спонтанной и в нее могут закрасться некоторые незначительные ошибки.
— Совершенно верно, — подхватил Петер, воодушевляясь. — Например, один раз вы можете сказать, что когда мы сидели в номере, я был одет в пиджак, а во второй раз припомнить, что я был в халате.
— Понимаю, — согласился я.
— Ну и последнее. Часто на допросах следователи задают одни и те же вопросы по многу раз. Так вот, запомните: человек, который намерен лгать и вводить следствие в заблуждение, всегда очень раздражен этим фактом. Часто лжецы и преступники даже восклицают: «Вы меня уже об этом несколько раз спрашивали!!!». Так вот, человек, говорящий правду, не только не раздражается, когда его в который раз спрашивают одно и то же, но даже и не замечает этого факта. И знаете, почему?
— Всё потому же, — улыбнулся я. — Говорящий правду думает, когда отвечает. А поскольку он думает, то каждый повторенный вопрос дает ему возможность открыть в своей памяти какие-то новые подробности — для того, чтобы лучше содействовать следствию, разумеется!

— Замечательно! — воскликнул Петер. — Я даже сочинил только что еще одно правило говорящего правду: говорящий правду внутренне радуется, когда его расспрашивают, ибо он уверен, что его ответы помогут следствию; помогут найти преступника! — И он рассмеялся: весело, от души.

***

Отделение полиции Предписанческого района мы покинули в десять часов вечера. Дождь перестал, но слезливые облака продолжали висеть над Гамбургом, погружая город в тоску и беспросветность. Такая же тоска и беспросветность осталась в душе от полицейского отделения, где нас провели на второй этаж, в кабинет господина Орбински — начальника комендатуры, который в присутствии двух дознавателей начал задавать мне вопросы.
…Теперь, когда за окном мелькали портальные краны, стоявшие у многочисленных причалов завода Михельсон, а свобода уже не казалась чем-то недостижимым, я начал понимать, что без поддержки Петера ночевал бы сегодня в камере предварительного заключения. И неизвестно, как бы сложилась моя судьба дальше. Во-первых, Петер выступил «свидетелем под присягой», подтвердив, что в ночь, когда произошло убийство в отеле Стрела (а именно этим интересовались дознаватели), он был со мной. Далее мы рассказали, как планировали предстоящий вечер, как курили на балконе, как слушали Моцарта. Как Петер Райхзак рассказывал мне историю Пабло Эс-Андроса, вознесшегося от простого грузчика в мир, о котором многие и не смеют мечтать. Всё шло гладко, и когда мне задавали вопросы, я без особого труда использовал все те хитрости, которым меня обучил Петер, пока мы ехали в авто. Краем сознания я оценил его верный тактический ход: он принялся учить меня лгать не заранее, а перед самым допросом, что позволило мне использовать на практике свежий материал, не затасканный обдумыванием и сомнениями. От этого все мои ответы, даже самые лживые и абсурдные, звучали не просто как правда, но были абсолютной правдой.
По сути дела, не происходило никакого допроса. Когда мы подъехали к полицейскому отделению, я уже представил себе, что нас, во-первых, разводят по разным помещениям, а во-вторых, меня запирают в темную камеру с лампой, слепящей глаза, где и начинают дознание. Но всё было не так, и вновь благодаря Петеру и авторитету Пабло. В кабинете нам подали кофе и обходились крайне почтительно. Господин Орбински объяснил, что допрос — мера скорее формальная. Им, дескать, надо доложить наверх, что подозреваемый допрошен, имеет алиби, и дело на него закрыто. Прикольным было то, что сообщил он об этом еще до начала допроса, из чего следовало, что всё давно уже решено, и мы занимаемся простой формальностью.
В тот момент я как нельзя яснее понял, что означает находиться под защитой такого человека, как Пабло Эс-Андрос. Разумеется, это подкрепило мою веру в благополучный исход нашей затеи. Но вот что было совершенно непредсказуемо, так это то, что по окончании расспросов, когда мы вышли наконец-то на свободу под серое небо Гамбурга, вместо облегчения я испытал смертельную усталость и… разочарование. Не знаю, почему, но вся эта история показалась мне немного странной. Где-то краем сознания я понимал, что при подобных связях в высших эшелонах власти, всё это можно было бы уладить без личного визита к господину Орбински и к дознавателям, не проронившим за весь час ни слова.
Кто кого дурачил: господин Орбински — Петера, или Петер — меня, оставалось неясным, но настроение было совсем не победным. Более того, почему-то мне казалось, что вместо долгожданного полета в светлое небо я погружаюсь в болотистую трясину интриг и заговоров.
Возможно, отчасти такое настроение навевал сам город. Когда мы вознеслись на мост Горящего Бокала, в вечернем тумане смахивающий на растворенный в дыму всемирной катастрофы остов гигантской рептилии, я даже решил, что начинаю сходить с ума. Жуткое, похожее на Апокалипсис зрелище открывалось взгляду с высоты птичьего полёта…
В сумрачном дыму остров на Эльбе, лежавший передо мной как на ладони, светился холодными неоновыми огнями портовых складов, заводов и фабрик. Кудлатый дым, похожий на желтые, маслянистые облака, поднимался в небо из бесчисленных заводских труб, застилая горизонт. Проглядывающие сквозь серое марево огни мерцали тревожно и смертельно-устало. При взгляде на бесконечное — до самого горизонта — задымлённое пространство, в голову приходили мысли о раке легких, тяжелом труде шахтеров в шахтерских минах и о бесконечных муках несносного бытия.
Маленький двор на улице Большого Пенделя производил еще более тягостное впечатление — отчасти потому, что все близлежащие дома с внешней стороны обнесли лесами. К арматуре лесов были прикреплены плакаты, гулко хлопающие и трепетавшие на пронизанном моросью ветру. Это хлопанье и трепетание заставило меня вспомнить хлопки крыльев океанских чаек на Салемандросе, и на душе стало совсем гадко.
Работы по сносу ведёт фирма «Бауэр и сын», — выведено было на белой клеёнке внушительными, не допускающими возражений буквами.
— Не переживайте так, — шепнул Петер, угадав мое состояние. — Всё это временно и скоро закончится. Сегодня мы, разумеется, уже не успеем уладить ваших дел, так что сейчас вы отправляйтесь туда, так сказать, домой. Завтра ровно в двенадцать я подъеду за вами.
— Как? — воскликнул я. — Вы оставляете меня без присмотра?
— Мне кажется, я сегодня уже достаточно навозился с вами, — улыбнулся Петер доброжелательной улыбкой.
— Нет, я имею в виду, что я теперь предоставлен сам себе и могу делать, что хочу? — попытался оправдаться я, слишком поздно поняв, что играю в игру «на воре горит шапка».
— Разумеется, вы можете делать всё, что хотите, — отозвался Петер. — Приберитесь в сдаваемой квартире, займитесь своими бумагами, упакуйте необходимые вещи. Правда, при этом мне хотелось бы, чтобы вы не забыли о нашем общем деле. А именно, вы должны сделать так, чтобы в дальнейшем у полиции Германии не возникало больше мысли искать вас.
— И как это можно сделать?
— Сделайте то, о чём вас просил Пабло Эс-Андрос. У вас есть какие-то знакомые в этом городе?
— Пожалуй, моя соседка, фрау Чеснок, — прикинул я.
— Так вот, постарайтесь до завтрашнего утра встретиться с этой женщиной. Расскажите ей — спокойно, ничего не скрывая, правду: что вас измучила эта капиталистическая реальность с ее чиновниками, полицией и допросами, и в ближайшие дни вы собираетесь покинуть Европу.
— Мне надо рассказать всю правду о том, куда мы с вами улетим? — удивился я.
— Как раз таки нет, — усмехнулся Петер. — Скажите ей, что уезжаете домой, в Россию.
— Но это же будет неправда! — воскликнул я.
— Пусть неправда, — пожал плечами Петер. — Но это будет то самое, что позже расскажет ваша фрау Чеснок полиции, если им придет в голову вас искать. Россия не является членом сообщества «Интерпол», а это значит, что именно в этой стране вы можете исчезнуть бесследно для местных властей. Вам же не хочется, чтобы вас вечно дергали за ниточки как марионетку?
— Нет.
— В таком случае, сделайте так, как я вам сказал, и избежите больших хлопот.

Водитель Эрик тем временем остановил автомобиль, невозмутимо вышел в мерзкую слякоть и, обойдя капот, дважды стукнул в боковое стекло, распахнув передо мною дверцу.
— Прошу вас, господин Хиароу!
Я вылез из салона, сжимая в руках сумку с лэптопом и коробку с вареньем Магды Лемстер. Дверца захлопнулась. Помахав затемненным стеклам, за которыми угадывался силуэт старикашки-Петера, я направился к подъезду.
В этот момент дверца лимузина открылась.
— Ах, да, Дьюи, — окликнул меня Петер.
Я обернулся, не зная, чего ожидать на этот раз.
— Пусть вас не мучают муки совести. Эрнст Тимоти Гарман заслужил того, что с ним произошло, — прошептал Петер еле слышно. — Вы правильно сделали, что лишили его жизни!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление