╊ ИНОСТРАНСЫ, ПРОЧ ИЗ НАШЕГО ГОРОДА!

(Книга вторая, глава 49)

Фрау Шлези, что с первого этажа, уже выехала: дверь ее квартиры была распахнута, и внутри в свете уличных фонарей видны были первые разрушения, произведенные строительной фирмой «Бауэр и сын».
Когда я вставлял ключ в замочную скважину своей двери, дверь, что напротив, медленно и осторожно открылась, и в образовавшуюся тёмную щель протиснулась заспанная голова фрау Чеснок.
— Я очень рада, что вы живы и, как многие тут уверяли, не сбежали, испугавшись угроз и трудностей, — прошептала она безо всякого приветствия, и тут же воскликнула: — Боже мой, Дьюи, где вы так загорели?!! Не иначе, вы были на Маллорке, где отдыхают всякие артисты и знаменитости!
— Нет, — печально улыбнулся я, — на Майорку меня не пустили.
Тут же она перебила меня, зарядивши нервной скороговоркой:
— Предупреждаю, чтобы вы не пугались! Третьего дня они вызывали мажордома и открыли вашу дверь. Несмотря на отчет полиции, что вы вовсе не тонули в Эльбе и, скорее всего, находитесь в отъезде, представители квартирного товарищества во главе с фрау Шлези сказали, что вынуждены осмотреть квартиру на предмет трупа. Сказали, что очень часто, якобы, бывает, что люди, отправившиеся в командировку, на самом деле лежат за теми самыми дверьми бездыханные.
Она зябко поежилась и продолжала:
— Фрау Шлези, как член товарищества, дала команду, и господин Бранденштайн провинтил в вашей двери вот эту дырочку (в этот момент я заметил небольшое отверстие несколькими сантиметрами ниже замка) и вскрыл вашу квартиру. Я была тут же и следила, чтобы они ничего не утянули, а то вы же знаете, как это бывает в суматохе!
Справившись с замком, я толкнул дверь.
— Проходите, — предложил я фрау Чеснок, — расскáжете мне, что это были за таинственные «они», возглавляемые нашей бывшей соседкой. Заодно выпьем чаю. У вас еще осталось ваше фирменное варенье из ежевики?..
Несмотря на измученное лицо и весьма печальный вид, фрау Чеснок обрадовалась предложению и отправилась за вареньем, а так же переодеться; я же включил электрический чайник, по ходу действий безучастно и отстраненно наблюдая переворот, который был устроен в моей кухне.
— Они искали мое бездыханное тело в посудных шкафчиках? — хохотнул я, когда фрау Чеснок вернулась в кухню нарядная и с вареньем.
— Это были люди из строительной фирмы, которая займётся сносом дома. Так же с ними были журналисты, в том числе и из газеты «Глас Предков». Друзья ваши подошли… знаете юношу по имени Фабиан?.. А когда полиция приехала, то вовсе много людей набежало, как это обычно бывает в таких случаях.
Она помолчала немного, а затем проговорила:
— Не правда ли, звучит нелепо: «строительная фирма, занимающаяся сносом домов»?.. В моё время я такого не могла и представить. Те, кто строили — строили, а не разрушали…
Осмотрев кухню и прекрасно понимая, что искали не меня, я двинулся по комнатам, разглядывая перевернутую мебель.
— А вот этого я не помню, — ахнула фрау Чеснок, проследовавшая за мной. — Разве могла бы я позволить такое!
Взгляд ее обратился к стене, на которой было выведено размашистым шрифтом:

«ИНОСТРАНСЫ, ПРОЧ ИЗ НАШЕГО ГОРОДА!»

Написано было неграмотно, спреем, совсем таким, каким писал свои работы Саймон, и я подумал в тот момент: «какие разные вещи можно делать одним и тем же инструментом!»
— Не переживайте, — успокоил я фрау Чеснок, отыскивая на столе пачку Мальборо и закуривая. — Всё равно съезжать. И вы не видели, кто это написал? — поинтересовался я, обо всём уже догадываясь: именно это презрительное «инострансы» употреблялось в текстах Даниэллы Шванц и её друга Штефана Шулера.
— Кто написал? — испуганно заговорила фрау Чеснок. — Да если бы я видела, неужели бы позволила?!! И потом, полиция здесь была… в присутствии полиции никто не посмел бы. Это кто-то уже после… Если бы вы знали, как легко Бранденштайн входную дверцу открыл… через дырочку-то…
— Давайте поужинаем и выпьем чаю, — предложил я, — у меня для вас есть сюрприз.

…Её восторгу не было предела, когда она раскрыла одну из баночек, на этикетке которой было написано: «Обоевнух». Обоевнух тут же заблагоухал на всю кухню, но его пряный аромат, такой естественный среди палящего солнца и тропической растительности, показался мне совершенно чуждым здесь, в тесных стенах и в духоте заброшенной кухни. Всё здесь казалось чужим, неправильным, нелепым и жутким в сравнении с образом острова, который до сих пор продолжал согревать меня.
— И откуда у вас такое чудо? — воскликнула фрау Чеснок, накладывая в блюдце сладкой, медово-тягучей массы.
Я открыл, было, рот, чтобы рассказать про чудесный остров, но тут же умолк. Никто не говорил со мной прямо и откровенно о том, что об острове Салемандрос необходимо молчать, но ситуация невольно складывалась так, что Салемандрос становился теперь для меня единственным прибежищем. Ни один человек, находясь в здравом уме, никогда не откроет своего Place-to-hide. И Пабло с Петером, как отличные психологи, понимали это. Тем более, моей задачей теперь было распустить слух о том, что я возвращаюсь на родину. И фрау Чеснок, каким бы хорошим человеком она ни была, могла помочь мне с распространением выгодной для нас информации…
— Это мама моя вам передавала, когда я рассказал, как вы любите готовить варенье, — сообщил я, содрогаясь от мысли, что тем самым невольно назвал Магду своей матерью; и что еще страшнее — назвался при этом сыном Магды.
Спешно стараясь сменить тему, влекущую за собой разговор об острове, я тут же воскликнул:
— Лучше расскажите мне, как вы тут поживаете!
Лицо фрау Чеснок тут же помрачнело.
— Держу оборону, — отозвалась она словно из дальней, чужой дали. — Конечно, тяжело… особенно без воды и электричества…
— В каком смысле без воды и электричества? — чуть не подпрыгнул я, кинув взгляд на желтый плафон над головой и на водопроводный кран, выходящий из стеклянного нагревательного бачка, висящего над кухонной мойкой.
— У вас они не отключали, потому что вас нет и воздействовать, как бы, не на кого… А у меня уже два дня как всё отключили. По указке фрау Шлези. Но ничего. Я воду ночью в общей стиральной кухне набираю. Они там не отключают, потому что им для их машин электричество и вода необходимы. Я там и чайник кипячу, и готовлю: соседей-то никого нет, никто не возмутится и полицию даже вызвать некому! Ну а для туалета тоже не велика беда пару кастрюль снести, — смущенно добавила она, краснея.
— Но что же вас здесь держит? — поинтересовался я.
— Мы в этот дом с моей сестрой в пятидесятом въехали. Два наводнения пережили… Да, да, все об одном половодье говорят, но их два было, пока у властей ума не хватило дамбы построить… Знаете, Дьюи, — оживилась она, — я так рада, что Катрин моя не дожила до того дня, когда ей пришлось бы без света сидеть и на стук в дверь не откликаться и прятаться!.. Но дело не в этом даже. Видите, как интересно получилось — старые дома, в которых квартиры недорогие, разрушают, и в Гамбурге полным-полно теперь новых, двухуровневых квартир современной планировки, с гаражами и собственными садиками… Но никто не спросит, есть ли у тех, кто в старых домах жил, деньги на новое жилье — роскошное, но такое дорогое!
« Хитрость, конечно, невелика. Где сотня, там и две — называется эта хитрость. Помните, когда еще марки в ходу были… сколько тогда черешня стоила? — девяносто пфеннигов за килограмм. Потом ввели евро. Мы в магазины пришли — черешня как девяносто стоила, так и лежит… только не пфеннигов, а уже центов. Но подсознательно все успокоились: было девяносто, столько же и осталось. А евро, на минуточку, уже тогда дороже марки был.
Я слушал как завороженный, тронутый тем, что она предлагает мне вспомнить то, чего я помнить не мог. Фрау Чеснок говорила со мной как с равным. Нет, не как с равным, а как со своим другом, как с родным ей человеком.
— Потом все о кризисе заговорили, — продолжала она, — о том, как тяжело Ангеле Меркель вопросы государственные решать; о том, что в Америке вообще все банки прогорели, и люди голые-бóсые по улицам скачут. Мы опять в магазины — а черешня уже двушку стоит. И не марок, заметьте, а евро. Но люди-то к маркам привыкли, а на ценниках тогда писали: «2», без слова «евро»; вот люди и покупали… по старой, так сказать, памяти. А через год нам сказали, что кризис вот-вот закончится, но для этого нужно немного потерпеть с международным ростом цен. Вот потерпим мы, как бы, и тем самым мир спасём. Мы на утро в магазин — а черешня там уже по четыре восемьдесят за килограмм! Но чего не сделаешь ради спасения мира!
« И никто, понимаете вы, никто не сказал: «Но, постойте! Это что же получается — что простая черешня, которой в садах меньше не стало, с девяноста пфеннигов до девяти марок скакнула?!!» А не сказал никто, ибо нас медленно к этому приучали — по тому же принципу: где сотенка, там и две. Так и с квартирой. Когда мы с Катрин въехали, наши квартиры двести марок стоили. А теперь четыреста евро. На марки-то это восемьсот уже будет. Но всё равно все поедут в новое жильё. Сотенку надбавят, глядишь — и квартирка новая… за пятьсот чего-то там… И мы как бы, не сильно потратились сверх меры, и квартиросдатчикам благодать! Так что всё в порядке, не переживайте. Поеду я, куда денусь… Просто решимости нехватает.
Она опустила лицо низко-низко, смахивая набежавшую слезу.
— Решимости нехватает потому, что на первый год у вас ещё лежит в банке отложенное, а как потом за такую квартиру платить, вы не знаете, — подсказал я.
— А что, я одна такая? — вздохнула фрау Чеснок. — Всё равно придётся выезжать… А там посмотрим. Может быть, помереть повезет, а может, кризис у них закончится. Но знаете, мне кажется, что не закончится он никогда. Потому что кризис — это не только когда финансы и дебет с кредитом. Кризис в голове произошел. Когда эти там, наверху, поняли, что ничего не поиметь с нас больше, озверели они, понимаете?.. С банком — тут просто: в один день дебет с кредитом сойдётся, — и всё в порядке. А озверение в один день не пройдёт. Это лечить надо, причем, годами…
— Оставьте, фрау Чеснок, не переживайте за них, — улыбнулся я, вспомнив русского миллиардера Арсения Стаковского с его миллиардами и понимая вдруг, что прикоснувшись ко всему этому на острове Пабло Эс-Андроса, рискую сам заболеть этим самым озверением.
На полу, прислоненный к ножке кухонного стола, лежал оранжевый кофр с лэптопом. И в кофре том был конверт, и в конверте лежали триста тысяч евро. Когда я осознал, что эти деньги — мои, я подумал обо всех несправедливостях, которые произошли со мной за последнее время. «Меня навсегда запомнят проходимцем, который погубил свою семью ради миллиона долларов страховки, а затем сбежал в Гамбург, обделывать свои делишки!». Пресса скажет, что доблестный Интерпол разгадал происки убийцы и… скорее всего, напишут, что теперь убийца отбывает срок в тюрьме строгого режима. Более того, в нынешней политической ситуации даже странно, что меня не уличили в терроризме: пытались же меня обвинить в том, что я погубил не только свою семью, но и лишил жизни пассажиров целого лайнера!
Триста тысяч евро могли решить все проблемы. Достаточно нанять хорошего, звёздного адвоката, и моё доброе имя будет восстановлено. Да на триста тысяч можно нанять целую свору адвокатов, плюс легально издать похищенную у меня рукопись. Да и Шулера этого можно было бы засудить, и газету «Глас Предков»…
Во всех этих моих мыслях меня пугало лишь неодолимое стремление судиться со всеми, с кем только возможно. Из поэта-романтика и искателя приключений я превращался, таким образом, в склочного старикана, дорвавшегося до возможности свести счеты с этим миром.
Но сейчас в лице фрау Чеснок судьба предлагала мне иной способ инвестиции моих денег… Что если я помещу их на специальный счет, который позволил бы доброй женщине оплачивать квартиру в течение, к примеру, десяти-пятнадцати лет? Возможно здесь такое? Конечно же, возможно. При капитализме возможно всё, если у тебя есть деньги, да еще имеется такой помощник, как Петер Райхзак.
— Скажите, — обратился я к фрау Чеснок, — а вы уже начали присматривать себе что-нибудь из нового жилья?..
Фраза получилась дежурной и несколько жестковатой, и я смутился:
— Я спрашиваю об этом потому, что мне тоже подыскивать надо… может быть, есть у вас в нашем районе какой дом на примете?..
— Есть, — вздохнула фрау Чеснок, тут же оживившись, — прекрасный дом, и квартиры в нём свободные имеются, и цветы выращивать можно… А балконы там какие!!! Но только стóит это всё дороговато… я не потяну… на два года потяну, а потом что? Снова свет и воду отключат?.. Нет, на это я не согласна. Буду дальше искать.
— А не покажете мне, где это место… с балконами?
— Отчего ж не показать… может быть, вы там себе и присмотрите. Уверена, что вам понравится!
— В таком случае, давайте договоримся, — предложил я, — завтра ровно в полдень мы туда и отправимся.
…Я вдруг оживился, вспомнив нечто очень важное…
— Фрау Чеснок, — обратился я к доброй женщине, — а можете мне ответить на один вопрос?
— Конечно, — с готовностью проговорила та.
— Вот, если бы у вас была машина, вы ехали на ней, и вдруг светофор остановил вас на перекрёстке… Почему вы не поехали бы вперёд?..
Фрау Чеснок молчала, явно не понимая глупо сформулированного вопроса.
— Ну, наверное, потому что горит красный свет?.. — подсказал я.
— Что вы такое говорите, Дьюи! — воскликнула она. — При чём здесь красный свет! Как же я могу поехать, если в этот момент там едут другие люди! Ведь, если я поеду им наперерез, я могу кого-то ранить или даже убить!!!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление