✷ Орихуэла

(Книга вторая, глава 5)

— Дорогой Дьюи, не пугайте старика! Признайтесь, что вы играете со мной, — услышал я голос. — Если же вы так крепко спите, то проснитесь на минутку и скажите: что нужно сделать, чтобы вас разбудить?
— Цара!!! — вскрикнул я, дернувшись всем телом. Шея моя тут же загудела, словно сквозь мышцы пропустили электрический разряд.
— Дорогой Дьюи, — вновь услышал я голос, — полёт закончился, и теперь у вас есть возможность узнать о Пабло Эс-Андросе не из «ГУГЛа», а из личной встречи!
Я открыл глаза. Никакой ночной тьмы и Цары Леандер. Надо мной в ярком луче света, льющемся из иллюминатора, заботливо склонился старикашка Петер. Мы всё еще находились в самолете. Петер, как видно, был испуган и не понимал: сплю я или потерял сознание. Я, впрочем, тоже не понимал, что со мной произошло. Обрывки сна, более похожие на бредовые видения, некоторое время стояли перед моим внутренним взором: мы приехали на остров Пабло Эс-Андроса; неистовый ветер, черные перила… как будто бы балкон. Я стою на этом балконе, а передо мной простирается странный марсианский ландшафт: черный океан, оранжевые вспышки на небесах… Трагический закат: черно-красный, тревожный. Будто кто-то умер. Закат вдруг взрывается миллионом огней, и появляется Цара Леандер…
Нет, не то. Я видел во сне Цару Леандер, но пестрая картина появления великой дивы была занавесом, скрывавшим сейчас от меня нечто более важное. Что?.. Король, его свита, людоеды или какое-то дикое племя… Нет, это всё тоже мишура…
«Я помню лишь, что единственной моей мечтой было не рассыпаться в прах, а перенестись на волшебный остров». И еще: «Оранжевое на черном. Оранжевое на черном останется со мной навсегда!». В своём сне я произносил эти слова, но они принадлежали не мне, а тому, кто смирился с тем, что умрет, но выжил, попав туда, где закаты — оранжевые, а рассветы — цвета разбавленного гранатового сиропа. Нет, не так…
Тому, кто пытался со мной говорить… нет, тому, кто пользовался моим голосом, потому что…
— Может быть, вы проснетесь наконец-то? — услышал я голос Петера, и этот голос окончательно прервал нить моей мысли, и без того запутанную.
— Время поджимает, молодой человек, так что разрешите вас поторопить, — добавил Петер каким-то напряженным, неестественным (или недружелюбным?) тоном.
Я осмотрелся вокруг.
На экране моего лэптопа так и стояла развернутая на весь экран страница «Google» со скандальными заголовками о Пабло Эс-Андросе, и хитрый старикан, очевидно, не преминул заглянуть в мой ноутбук. Отсюда и смена настроения. Злится, наверное, что я изучаю его хозяина.
Заодно Петер успел и переодеться — теперь на нём были широкие шорты цвета хаки, покрывавшие его тощие ноги по колено и болтавшиеся словно юбка; бледно-зеленая рубашка, застегнутая на все пуговицы; на голове же — пробковый «колонистский» шлем. Общий стиль наряда Петера дополняли белые гольфы, а также значок и галстук бойскаута, повязанный под самое горло. Неизменным атрибутом остались лишь его лакированные черные ботинки.
— Я, кажется, уснул, — проговорил я виноватым тоном.
— Уснули — не то слово, — заметил Петер, поправляя галстук на тощей морщинистой шее. — Вы, можно сказать, провалились в черную дыру! Я уже хотел обратиться за помощью, чтобы транспортировать ваше обездвиженное тело к автомобилю!
Старик засмеялся (нет, изобразил смех), поинтересовавшись как бы между прочим:
— Вы знаете о том, что разговаривали во сне?
— Как я могу об этом знать? — не понял я. — Я же спал. И что же я говорил?
— Вы упомянули одно имя, и мне хотелось бы спросить у вас, кто этот человек… ваш друг, да?
— Так назовите же мне имя, и я скажу, друг он мне или нет, — предложил я.
— А вы сами не помните, кого видели в своем собственном сне? — Петер сделал вид, что удивлен.
— Представьте себе, нет. Помню Цару Леандер с павлиньим хвостом, но я думаю, кто такая Цара Леандер, вам известно и без меня…
— Цару Леандер?!! — На этот раз Петер не просто удивился, но, как мне показалось, испугался.
— А что тут такого странного, — пожал плечами я, — певец, увидевший во сне певицу! Было бы как раз странно, если бы я увидел во сне Софью Ковалевскую!
— Ну хорошо, — не унимался Петер, — а этот ваш друг…
— У меня много друзей. Какое имя я произнес?
— Руди, — если вы действительно не помните. — Рудольф.
— Почему я должен помнить какого-то Руди, — пожал плечами я, тут же вспомнив, что о Руди говорил мне голос: цвет розовых восходов… Руди называет этот цвет «разбавленный гранатовый сироп»… Если бы не Петер, я не вспомнил бы этого имени.
Сам же Петер стоял теперь в необычайном волнении, заглядывая мне в лицо:
— Возможно, вы встретили имя Руди на сайте, который открыт на экране вашего лэптопа?
Теперь я понял, что ни за что не скажу старикашке о своем сне.
— Наверное, видел на сайте, — согласился я. — А это так важно?..
— Нет, нет, что вы! — смутился Петер. — Я спросил вас просто из любопытства.
Он заулыбался белыми фальшивыми зубами, и его улыбка вновь получилась столь же фальшивой и безупречной, как и сами зубы.
— Мы уже прилетели? — удивился я очевидному лишь для того, чтобы сменить неприятную тему моих разговоров во сне.
— Совершенно верно, прилетели.
— На остров? — уточнил я на всякий случай.
— Туда, где вы, наконец-то удовлетворите свое любопытство, — проговорил Петер, продолжая напряженно улыбаться.
— О каком любопытстве вы говорите? — удивился я, вместе с тем внутренне сжимаясь. — Я не…
— Разве вам не хотелось бы узнать, молодой человек, что на самом деле выбрасывает океан на берег своих островов? — Петер смерил меня взглядом.
— Подождите, но это же строки из моего романа, — проговорил я, заикаясь, — и вы не могли прочесть их в моем компьютере!
— Из романа? — почему-то удивился Петер. — Из того, который издан?
— Именно, что из того, который издан, — тупо повторил я.
— Ну, так значит, его можно прочесть, — пожал плечами старикашка.
— И вы…
— Дорогой мой, как видно, вы до сих пор не понимаете, что великий художник не станет приглашать к себе в дом кого попало! Писатели, музыканты, — да. А так, чтобы просто — с улицы, не получится!
— Вы хотите сказать, что Пабло Эс-Андрос…
— Т-с-с, — Петер приложил палец ко рту. — Я хотел просто-напросто пробудить вас, немного при этом мотивировав. Если вы желаете получить многое, не торопите событий и не загоняйте судьбу как бегового скакуна!
И тут я вспомнил. Доктор Харлофф говорил почти такую же фразу: «не загоняйте судьбу как бегового скакуна». И именно в этот день я рассказывал ему о своем острове. Вернее, наглым образом цитировал свой роман, выдавая готовый текст за только что рождающиеся в душе мысли. «Энд зе Оскар гоэз ту…».
Намеренно зарывшись в своем наплечном рюкзаке и делая вид, что не могу отыскать солнечные очки, я попытался успокоиться. Итак, либо Петер встречался с доктором Харлофом, либо «загнать скакуна» — обыкновенная немецкая поговорка. Простое совпадение: и тот и другой употребили по отношению ко мне одинаковые слова. В таком случае, он и Пабло узнали о предметах, выбрасываемых на берег, из моего романа. Лучше так, чем доктор Харлофф, информирующий Петера о моей жизни и моих с ним беседах!
Отыскав очки и делая вид, что хочу проверить степень их защиты от местного солнца, я выглянул в иллюминатор, светящийся на темной стене салона, словно голубой сапфир на бархате витрины ювелирного магазина. (Очевидно, именно этот ослепительный свет и кинулся мне, спящему, в глаза, породив безумную картину появления Цары Леандер, освещенной театральными софитами.)
За окном иллюминатора стелилось широкое залитое солнцем поле. Здания терминала аэропорта видно не было. Также не было нигде пассажирских лайнеров (откуда им, собственно, взяться — мы же на острове). Маленьких частных самолетов, правда, тоже не намечалось. Вдали виднелось лишь белое строение, напоминающее барак. Возле строения этого — небольшая вышка, а возле нее на флагштоке — матерчатый и полосатый «клоунский» колпак определителя направления ветра.
— Местный аэродром, — просветил меня Петер, отулыбавшийся и теперь пребывавший в задумчивости.
Отвернувшись от иллюминатора и подняв очки на лоб, я принялся сворачивать провода блока питания лэптопа. Завтрак так и стоял на сервировочном столике, а моя недопитая чашка кофе не была унесена. Судя по тому, что и Петер не допил свой кофе, а глоток вина в его бокале всё еще играл на солнце янтарными всплесками, мы не так уж много времени провели в полете.
Я наклонился к компьютеру, чтобы захлопнуть его пасть, и в этот момент мне бросились в глаза цифры, указывающие время, в нижнем правом углу экрана:

16:36

И вот тут начиналось нечто очень странное. Мы вылетели из гамбургского аэропорта Фулсбюттель ближе к часу дня. Получалось, что в полете мы находились часа четыре. Из этого времени где-то около часа мы беседовали с Петером, потом я в течение часа смотрел «Унесенные ветром», потом ходил в туалет… итого, плюс еще полтора часа. В сумме получается два с половиной часа. Итак, через два с половиной часа, когда спать мне оставалось всего полтора часа, я задремал. И не просто задремал, а окунулся с головой в настоящий летаргический сон. За полтора часа невозможно окунуться в глубокий сон — это я знал точно. Существует несколько фаз сна. Так вот, фаза, когда ты начинаешь «смотреть картины», так называемая «Rapid Eye Movement», фаза быстрого движения глаз, это третья фаза, перед которой вначале идут забытье, затем отключение слухового и светового восприятия, затем так называемое «плато», когда человеку являются отдельные несвязные образы, и только уж потом появляются видения. Иными словами, за полтора часа начать видеть реальные, яркие сны нельзя!
— И сколько же я спал? — поинтересовался я, закрывая свой лэптоп.
Петер оторвался от вещей, которые он заталкивал в просторный пластиковый пакет с ручками и, театрально закатив глаза к потолку салона, подсчитал:
— Часа три, а может быть, три с половиной…
— Я что, вырубился, как только мы взлетели?!!
— Нет. Вначале вы поставили на экран телевизора эту ленту с Гейблом, снятую в павильоне на фоне нарисованного неба, и некоторое время ее смотрели.
— Но это невозможно! — воскликнул я.
— Вот именно, — охотно согласился Петер, немного оживляясь, — смотреть на это невозможно. И нарисовать небо, чтобы зритель поверил, что это небо, также невозможно. В Голливуде, во всяком случае. Нарисовать небо лучше и правдивее настоящего, весьма нелегко, мой друг, и лишь единицам, таким, как Пабло Эс-Андрос, это под силу!
— Нет, я имею в виду мой сон… Скажите, что должно произойти, чтобы нормальный, здоровый человек вдруг вырубился на три часа?!!
— Так я вас об этом и спрашивал, — заметил Петер суровым голосом. — Что должно было произойти, чтобы человек уснул на три часа и ко всему прочему разговаривал во сне? Я и в самом деле начал за вас беспокоиться. Только поэтому принялся расспрашивать, что или кого вы в своем сне увидели!
На этот раз Петер посмотрел на меня с укором, затем улыбнулся, как улыбаются люди, вознамерившиеся пристыдить, и добавил вновь с укором:
— Я предупреждал вас о том, что пользоваться Интернетом в полете не рекомендуется…
— А почему вы решили… — начал я, тут же всё сообразив. — Я не входил в Интернет, как вы и просили. Эту страницу, Google, я открыл еще дома на улице Большого Пенделя…
Я умолк, сообразив, что в некоторой степени попался.
— Всё в порядке, молодой человек. — Петер посмотрел на меня не без иронии. — Я бы тоже не полетел ни к какому Пабло Эс-Андросу, не выяснив вначале, кем он является и кто его представляет.
Помня о своём обещании за всем наблюдать и всё анализировать, я отметил про себя, что Петер сейчас считает, что о Пабло я узнал лишь в Гамбурге, заглянув в ГУГЛ. А как же компьютер в отеле Стрела, подключенный к интернету? Петер что, не предполагал, что я уже тогда мог поинтересоваться великим художником? Получалось, что компьютер в отеле в счет не брался. И не брался потому, что ГУГЛ, который открылся там, был фальшивкой, приготовленной специально для меня. Я точно помню, что в Роттердаме заводил в поисковую строку то же имя, что и затем в Гамбурге. И точно помню, что в Роттердаме на экране монитора не было никаких упоминаний об острове. И когда мы ехали в Хаммере в сторону Германии, я не знал об учениках Пабло и о некоторых пикантных деталях. Еще по дороге в аэропорт Петер увидел у меня в руках сумку с лэптопом. Потом, в самолете, он как бы невзначай поинтересовался, подключен ли мой компьютер к интернету. Я ответил утвердительно, а затем уснул. И тут любопытный старикан полез в стоящий на столе лэптоп, к моему несчастью, обнаружив открытую страницу «Гугл» — настоящую страницу. Так он понял, что я знаю о Пабло и об острове с его обитателями больше, чем им хотелось бы. В частности, о Руди. Но кто такой этот Руди, чтобы так за него волноваться?..
Немного обескураженный, я накинул на плечо рюкзак и сумку с компьютером, показав, что готов на выход. Тем временем створки легкой двери распахнулись, и в образовавшуюся щель высунулась голова пилота.
— Мэссирь, главный пилот офицер Каранго Папайо сообщает, что припыли, мэссирь, — отрапортовал он с мягким акцентом, весьма почтительно и даже подобострастно.
Пилот прошел в салон, сдвинул в сторону ручки, похожие на рычаги сейфа, и небольшая овальная панель откинулась наружу. Внутренние планки ее обшивки сдвинулись, превратившись в ступени, и я в сопровождении Петера шагнул на образовавшийся таким образом невысокий трап.
Первое, что я ощутил, была жаркая волна — влажная, удушающая, возбуждающая, несущая в себе ароматы цветов и привкус прелой морской зелени. Ища глазами океан, я закачался, стоя на трапе, и Петер, которому, как видно, не в диковинку был такой перепад климата, костлявой, но удивительно крепкой рукой придержал меня за локоть, чтобы я не свалился на раскаленный бетон взлетной полосы.
Мы спустились по трапу и двинулись в сторону выкрашенного белой краской барака.
— Передавайте, мэссирь, привет Пабло, а от моей супруги низкий поклон, — прозвучало нам вслед.
— Хорошо, Мануэль, — прокричал Петер, не оборачиваясь, — обязательно передам.
Повернувшись ко мне, он объяснил:
— Четырехлетняя дочка Мануэля страдала эпилептическими приступами. Мой хозяин оплатил ее лечение.
Пройдя метров сто и сойдя с ровно уложенных бетонных плит взлетной полосы, мы ступили на землю. Кругом был пустынный ландшафт из выгоревшей на солнце, пожухшей травы, пробивающейся из глинистой почвы. Почва эта в период дождей представляла собой, как видно, непролазную кашеобразную массу, а затем, застывая под палящим солнцем, трескалась и вздувалась, превращаясь в некое подобие марсианского ландшафта.
— Остров Орихуэла, — сообщил Петер, немного оживляясь. — Добро пожаловать.
И добавил:
— Островок совсем маленький, так что даже не надейтесь найти его на карте.
Замечание это не то чтобы обидело меня, но проложило еще большую дистанцию между мной и Петером. Я соглашался с тем, что Петер вынужден скрывать место пребывания своего хозяина, что ставило секретаря Пабло в сложное положение перед гостями острова… но превращать гостей в потенциальных преступников — неучтиво. По правде говоря, меня вовсе и не волновало название и месторасположение острова, на котором скрывается от мира великий художник. И больно было лишь оттого, что меня причисляют к ватаге дотошных журналистов, вечно нарушающих приватную сферу.
Белое строение, напоминавшее барак, оказалось довольно широким ангаром, в котором, помимо двух небольших винтовых самолетов типа «Чесна», стояли два авто: старый, видавший виды бьюик, и зеленый полуразбитый «америкэн-джип», своей угловатостью напоминавший советский газик.
Отворив дверцу джипа, Петер кинул в салон свой баул.
— Не стесняйтесь, занимайте место, — предложил он, устраиваясь на водительском сиденье.
Заметив мою задумчивость, старик поинтересовался:
— Вы, наверное, ожидали личный лимузин к самому трапу?
— Вовсе нет, — проговорил я, думая совсем о другом: о том, что этот джип я видел в своем сне. «Сейчас мы помчимся в джипе, потом пересядем на палубу корабля, который понесет нас по волнам к другому острову» — проносилась в голове где-то уже слышанная фраза. Откуда я могу знать такие вещи, и так ли это на самом деле? Есть еще и другой остров?..
Постепенно становилось ясно, что каким-то образом мне передалось нечто, связанное не просто с одним человеком, но с целым островом Пабло Эс-Андроса — нечто, о чём могут знать лишь его обитатели. Именно поэтому Петер с таким недоверием расспрашивал меня о некоем Рудольфе.
Я уже готов был сам спросить его о том, кто такой этот Руди, но вовремя взял себя в руки: если старикашка Петер так напряжен, значит, имя это связано с какой-то тайной. В любом доме есть свой скелет, как говорят англичане. И еще они говорят: «Не будите спящего пса».
«Мне же будет спокойнее, если их тайны останутся при них», — рассудил я.
— Пристегнитесь, — потребовал старик, когда я занял место в тесном салоне джипа, — и держите, пожалуйста, наши компьютеры на коленях — здесь не совсем ровные дороги.
Джип взревел, мы выехали из амбара, и Петер рванул по высохшему «марсианскому» полю. Когда поле закончилось, началась непроходимая пустыня, на которой наш джип начало кидать в разные стороны так, что, казалось, вот-вот у него отвалятся колеса. Под днищем авто что-то застучало, и я догадался, что это бьётся о карданный вал довольно крупная галька, рассыпанная на всём пути. Мы летели по полному бездорожью, подпрыгивая, как два клоуна, а обещанной Петером «не совсем ровной», но всё же дороги, пока не было видно.
Через двадцать минут скáчки появилась первая растительность. Это были невысокие пальмы, увенчанные широкими жесткими листьями. Пальмы росли на возвышении, пронзаемые теплым желтым солнцем, а потому вначале перед нами предстали лишь черные их силуэты… черное на оранжевом. При взгляде на эти пальмы меня начало знобить, и волосы встали дыбом на затылке.
«Я уйду, а это сочетание красок будет на земле вечно», — прозвенело у меня в голове. — «Если долго смотреть на оранжевое заходящее солнце, а потом закрыть глаза, то в темноте под веками будет гореть зеленый неоновый шар. Зеленый неон — это обратная сторона оранжевого».
Такие слова мог произнести художник, ибо только художник мог так говорить о цвете, — заключил я.
Джип взобрался на вершину, и на горизонте открылась полоска леса. Правда, лес этот не был лесом в понимании обычного европейца: стволы деревьев были причудливо искривлены, и кроны их практически лежали на земле сплошным зеленым ковром. Из ровного ковра этого кое-где высовывались тонкие стволы пальм, возносившие свои листья, похожие на огромный веер, высоко над полоской зелени леса. Так и хотелось взять в руки огромные садовые ножницы и подравнять торчавшие во все стороны непокорные стебельки.
Как я ни всматривался, океана (туманно-голубого, как у Бунина) видно не было. Спустившись к лесу, мы выехали все же на дорогу, причём довольно ровную. Это была самая обыкновенная асфальтовая трасса. Время от времени навстречу попадались даже автомобили: такие же старые и разбитые, как наш джип.
Увидев первых людей на острове Орихуэла (не считая пилота Мануэля), я принялся всматриваться в их лица, пытаясь понять, к какой этнической группе относится местное население. После разговора о таинственном Руди я окончательно решил держать язык за зубами. Если я что-то сам пойму, то, поняв, буду молчать. Если мне что-то скажут, особого интереса проявлять не буду. Я еду на концерт, за который мне обещано двести тысяч евро. Остальное меня не должно интересовать.
Всматриваясь в проезжающих мимо — в опаленные солнцем лица, прически конро с цветными бусинками в тонких косичках, миндалевидные глаза, сверкающие белками; а также вспомнив «оле» Мануэля, я сделал вывод, что мы либо в Испании, либо в Португалии; или в районе островов Азорского порога, что было более вероятно: там полно маленьких островов.
Я повернулся было достать из рюкзака свой фотик, чтобы запечатлеть встречные авто, дорогу, желтую пустыню справа, полоску леса по левую руку, но пока решил этого не делать: очень не хотелось услышать от Петера очередное «нельзя». Оставив идею с фотоаппаратом, я решил просто смотреть и запоминать.
Зеленый ковер леса тем временем начал редеть, и сквозь причудливые стволы стала видна синяя полоска. Это был долгожданный океан! Синяя полоса океана сделалась ближе, и она была не безбрежной и сливающейся с небом, как я ожидал, а прерывалась полосками суши, синевшими на горизонте. Это означало, что мы были либо окружены островами, либо там, вдали, синел материк.
Когда лес закончился, моему взору открылся самый настоящий порт. Вдоль закованного в камень берега швартовались к многочисленным пирсам корабли. Кораблями, правда, стоявшие на приколе суденышки можно было назвать лишь условно: более всего они напоминали рыбачьи баркасы без рей и парусов. Отсюда, издалека, было видно, как женщины в цветастых платьях плавными походками проплывали по причалу с плетеными корзинами на головах, придерживая их одной рукой, другой же упираясь в свои тонкие обнаженные талии. Матросы в белых шароварах и белых широких робах, ловко ступая по узким мосткам, проложенным с палуб баркасов на берег, выгружали из трюмов объемистые, пузатые мешки. Руки и лица женщин и рабочих матросов были коричневыми в свете медленно клонившегося к закату солнца.
Пузатые мешки сносились к бордюру пристани, где их укладывали штабелями на деревянные паллеты. Жужжащие электрические кары — единственный признак современности — подхватывали металлическими стержнями, напоминавшими бивни мамонта, уложенные на паллеты штабеля, и увозили груз наверх по склону. Там располагались просторные склады, вызывавшие ассоциацию с голливудскими павильонами: широкие распахнутые ворота, покатые крыши, каменная кладка стен… В подобных павильонах, наверное, и снимали Унесенных ветром.
По гладкой заасфальтированной дороге к одному из таких павильонов мы спустились вниз, погрузившись в целый ураган звуков: гомон голосов, надсадное жужжание электрокаров, детские выкрики, чей-то монотонный настойчивый зов и то, от чего я совсем отвык в Германии: мелодичное пение. Босоногие мальчишки, загорелые и обветренные, тут же бросились к нашему авто, едва не попадая под колеса джипа; женщины с улыбками протягивали нам лотки с уложенными на них бананами и лепёшками местной выпечки. Запахло жарким пряным ароматом корицы и печеного теста.
— Что-нибудь перекусить? — предложил Петер.
Я отказался, через минуту пожалев об этом. Бананы выглядели вполне обычно, а вот пироги своим запахом и видом рождали в желудке томительное урчание.
По другую сторону дороги, у широких складских ворот рабочие распаковывали принесенные ими мешки и сваливали их содержимое на узкие и длинные конвейеры. Конвейеры, тарахтя и поднимая тучи пыли, подавали груз в помещение.
Пространство внутри этого павильона-склада было впечатляющим: шестиметровые горы материала, похожего на мелкие, терракотового цвета шарики строительного керамзита, высились под полупрозрачной крышей, сквозь которую вовнутрь проникали золотые солнечные лучи. Под высокими сводами складских помещений висели на тонких проводах огромные лампы с отражателями, и я представил, каким фантастически сказочным должен казаться этот горный ландшафт ночью.
— Что это за горы, там, в павильонах? — поинтересовался я у Петера.
— Зёрна какао, — объяснил тот. — К вечеру эти горы будут разобраны, а зерна будут париться в специальных отстойниках, нагреваясь от собственного тепла и солнечного света, и приобретая тот самый, знакомый вам шоколадный запах. Затем их прогонят под горячим прессом, и зерно превратится в какао-массу.
— А дальше?
— А дальше всё. Немного добавок, и шоколад готов.
— Вы хотите сказать, что под этими крышами — горы шоколада? — удивился я.
— Трудно в это поверить, но это так, — ответил Петер.
Проехав по суетливой пёстрой улице, ведущей вдоль шоколадных складов, мы спустились к пристани — к одному из пирсов, где был причален небольшой кораблик.
— А вот и наша яхта, — проговорил Петер.
Улыбчивый бородатый моряк с огромной золотой серьгой в ухе, похожий на герцога из «Риголетто», появился из недр корабля, приветливо помахал Петеру и заговорил с ним по-испански.
Мы взошли на борт, при этом Риголетто дружественно протянул мне руку, воскликнув:
— Фабрицио! Оле, оле!
— Оле, оле, Дьюи, — ответил я.
Затем «оле» было брошено в сторону каюты, и тут же на палубу выскочил веселый мальчуган. Приняв у нас багаж, он снёс его вниз, в каюту; из каюты же выволок два шезлонга, старательно закрепив их на палубе специальными болтами.
Посудина вздрогнула, выпустила в воздух облако черного дыма, и отчалила от пристани.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление