◄ Я НАЧИНАЮ ВСПОМИНАТЬ

(Книга вторая, глава 52)

Одна фраза Пабло, брошенная в гостиной и обращенная к ученикам, прекрасно вписывалась в мою концепцию: «Некоторые бесценные работы, проданные Стаковскому в прошлом году, больше не висят на Кап д’Антип. Только что я узнал, что месяц назад определённые работы из дома Стаковского видели в других домах». Когда он это сказал, я решил, что речь идет о картинах самого Пабло. И я бы улыбнулся, услышав, как Пабло величает свои творения «бесценными работами», если бы не лица художников, застывшие от ужаса. Теперь же, когда я начал догадываться, что речь шла о фальшивках, становилось ясно, почему они так испугались, а неуравновешенная Крисси даже всплакнула; и кристально ясно, почему «бесценные работы» были проданы миллиардеру с условием «не афишировать себя как владельца», а «при первом требовании предоставлять картины для выставок». Продавая фальшивку, я тоже поставил бы такие условия. Второе, так уж точно: предоставлять картины для выставок, да еще при первом требовании. Разумеется, ни на какие выставки фальшивки не поехали бы. Но это хитрое условие позволяло Пабло вовремя изымать у хозяина картину, рискующую спалиться. Если Пабло узнавал через своих людей, что в доме владельца проданной фальшивки рискует всё же появиться знаток живописи или искусствовед, картина немедленно уезжала «на выставку» или куда там еще. Гениальный ход, требующий, правда, постоянного контроля и целой сети агентуры. С агентурой у Пабло проблем не было. Собственно, если мои догадки верны, то одним из таких агентов теперь являюсь я. Причем, завербовали меня за щедрое вознаграждение, но при этом так, что я и не заметил процесса вербовки. На встрече Пабло Эс-Андроса со Стаковским я работал именно агентом и стукачом. Одно успокаивало, что я предотвратил нападение людей Стаковского на дом Пабло и возможное кровопролитие.
Правда, о готовящемся нападении мы все узнали со слов Пабло: «Вчера люди Стаковского наглым образом проникли в мой кабинет, и если бы не подсказка Юнуса, разгадавшего их план, и не своевременное вмешательство Дэнниса, бог знает что могло произойти в святая святых этого дома. Они могли поставить нас на прослушку или заложить взрывчатку».
В самом ли деле Стаковский собирался это сделать? Я не знал. Но что-то между ним и Художником не заладилось. Царская корона, передачу которой обговаривали еще год назад, была передана при мне. Это была корона из Екатерининского дворца в Царском селе… оригинальная корона или фальшивка, сотворенная гениальными фальсификаторами? А ученики Пабло в самом деле гениальны: в этом я убедился в тот день, когда под дулом пистолета отгадывал авторов работ; работ, многие из которых вполне могли выйти из-под пера великих классиков прошлого. Техника письма Дитриха и Кристины еще тогда ошеломила меня. Теперь я начал понимать, что это вовсе не техника, а отточенный набор приемов реставратора, с помощью которого можно создать любой холст любого художественного направления, из любого времени. По большому счету, имея при себе Крисси, Дитриха, Пауля, Саймона и Регину, Пабло мог воссоздать картину любой художественной школы, обрамив фальшивку в соответствующую раму с помощью таланта Дэнниса. Регина была совершенна в стиле экспрессионизма, Крисси — в стиле классики «модерн», Пауль владел техникой реализма, а Дитрих — мастерством старых классиков с их ровным наложением слоя, плавными переходами оттенков и сфумато. И всё это — на отдалённом острове, куда никто не сунется, где все тайны скрыты от любопытных глаз за семью печатями. Один лишь Саймон выпадал из общей канвы, ибо трудно было представить, чтобы он по доброй воле согласился создавать подделку.
А теперь дальше… Внимание! Однажды на счастливом острове появляется человек, который в силу своего любопытства, а также в силу своей дедуктивной способности проникает в какие-то тайны острова. Пабло Эс-Андрос недооценил меня. Слишком поздно он осознал истину, изложенную в одной из моих книг; истину, которую позже, у себя в кабинете, цитировал по памяти: «Для всех это был хлам, а для меня за этими предметами скрывался целый мир, который при желании можно было расшифровать, оживить в своей фантазии, сделать еще более достоверным, нежели тот, в котором жили обладатели всех этих вещей…». Дедуктивная способность восстанавливать события и атмосферу из мелочей, часто ускользающих от нашего взора… «Это и есть твоя болезнь, мой нервный мальчик, — сказал он мне в тот день, — докапываться до первопричин и определять авторство». Сказал с непостижимой горечью и отчаянием, которых я тогда понять не мог.
Теперь же всё становилось на свои места. И тот факт, что у меня украли мои воспоминания, только лишь подтверждал верность моих предположений — а верность моих предположений подтверждала, что воспоминания действительно украли.
Более того: засунуть в самолет после неудачно проведенного рандеву, это одно. Но обработать сознание, чтобы человек забыл, чем занимался — для такого должны быть очень веские основания!
Я вновь активировал экран лэптопа, вызвав программу «календарь». Почему я это сделал, не знаю. Скорее, какое-то странное ощущение, что я нахожусь не в том месте и не в то время… На столе всё еще лежали разбросанные листочки с квитанциями и письмами, где от меня требовали задолженность за два месяца. Как Петер разозлился, когда я сказал ему, что разбираю всю эту бухгалтерию!
— Не в том месте и не в то время, — прошептал я.
Вызвав на экране поисковик ГУГЛа, я набрал в поисковую строку фразу, которая могла разрешить все мои сомнения, но при этом не облегчить душу, а повергнуть в леденящий ужас.
…И за пять секунд до того, как поисковик дал мне ответ на мой элементарный вопрос, я уже знал ответ, а тело уже начало покрываться ознобом…
«ВРЕМЯ И ДАТА СЕГОДНЯ» — звучал запрос.
«ГОСПОДИ, СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПРАВИЛЬНО: СЕГОДНЯ 16 ИЮНЯ, потому что если одиннадцатого июня мы с Петером вылетели на Салемандрос, где я пробыл 5 дней, то сегодня должно быть именно 16 июня!
«16 СЕНТЯБРЯ» — ответил мне ГУГЛ, заставив отпрянуть от экрана.
— Но как же так! — сдавленно прокричал я, — вот же календарь, вот дата, вот…
— А вот бумаги, подтверждающие, что тебя не было на континенте три месяца, — спокойно ответил мне голос моего разума. — А ещё, выгляни в окно или вспомни, как вы с Петером катились по мосту Горящего Бокала, и ты смотрел в промозглую слякоть, умиляясь, как разительно отличается лето Салемандроса от лета севера Германии!
— Там, на Салемандросе, что, временнáя дыра?
— Там, на Салемандросе, тебя обработали, и ты об этом прекрасно знаешь. А заодно обработали твой лэптоп. Ну-ка, как сказала Магда на прощание? — Не доверяйте компьютерам, в которых копался Раман! Они обманули тебя! И они не просто загипнотизировали тебя, разбудив, как только закончился сеанс гипноза, но стёрли воспоминания трёх месяцев жизни. Это самый простой и логичный ответ, который можно дать.
— Меня на три месяца погрузили в летаргический сон, а через три месяца затащили в самолет и разбудили? — поинтересовался я, на этот раз испугавшись того факта, что не просто разговариваю с самим собой, но требую от себя самого вразумительных ответов.
…Нет. В том, что я не мог провести целых три месяца в подобии летаргического сна, уверенность была стопроцентная. В клинике доктора Харлофа я находился обездвиженный, под воздействием психотропных средств, всего лишь пару дней — и то после этого мне пришлось очень долго приходить в себя и восстанавливать мышечный тонус и способность двигаться. После же трёх месяцев, проведенных в таком состоянии, у меня должна была начаться полная атрофия. Не говоря уже о том, что моё тело после трёх месяцев искусственной комы не могло быть коричневым от загара.
Итак, всё это время я был на острове и активно функционировал. И ни о какой обработке сознания, ни о каком гипнозе речи не было. Вероятно, по своему обыкновению, я бродил по полям и лесам, изучал окрестности… восстанавливал события и атмосферу из мелочей, ускользающих от взора простого человека. И Я ЧТО-ТО ОБНАРУЖИЛ! Что-то, о чём никто из посторонних не должен был знать.
Если предположить, что я был на острове три месяца назад, то — ВОТ ЭТО ОТКРЫТИЕ!!! — я мог встречаться с Руди Лемстером. Боже, что такое, «встречаться»?.. Я точно с ним встречался и, возможно, даже подружился. Краем сознания я понимал, что не мог не подружиться с таким человеком, как Рудольф: отверженным, всеми презираемым… почти таким, как Саймон.
— Боже мой, — воскликнул я теперь, — так я же мог дружить и с Саймоном!
Я вспомнил день своего «второго» приезда — того самого, который произошел не летом три месяца назад, а уже в сентябре… В те дни, на счастье для обитателей Салемандроса, выдалась удивительно хорошая для сентября погода. Мы сидели в гостиной, в этом огромном холодном сарае, и я разглядывал учеников Пабло Эс-Андроса, не смея произнести ни слова. Тогда я объяснил это естественным стеснением. Теперь же стало ясно: мне нечего было им сказать потому, что уже как три месяца мы общались, спорили, возможно, даже ссорились, мирились. И Саймона в тот день я увидел не впервые, а раз в двухсотый. Именно поэтому он уже заведомо нравился мне. Более того, я хорошо помнил, что разговаривая с Региной на верхнем балконе, взглянул на него и подумал, что этого парня я уж точно из своей постели не выгнал бы. И правильно подумал, потому что, возможно, мы стали если не друзьями, то единомышленниками. А это покрепче, чем дружба! Поэтому Крисси и все остальные и предупреждали меня: «Если вдруг посреди ночи Саймон придет к тебе в комнату…». И эти голоса в моей голове… «Красный закат, оранжевое на черном» — это, очевидно, обрывки рассуждений Руди о красках и о ремесле художника. «Там есть потайной лаз, надо только нырнуть поглубже» — это то, о чём предупредил меня Руди с самого начала: как спасаться от вредоносных вибраций. Так что не было никаких таинственных голосов. Были остаточные воспоминания из вполне реальной жизни!!!
Кинувшись к рисункам, разложенным на столе, я вновь проследил их последовательность. Теория о том, что я прожил на острове три месяца, полностью объясняла нарисованное. Сентябрь на острове в Атлантике — начало периода дождей и штормов. Вот откуда грозовое небо во время моего подъема на маяк! И чтобы за три месяца жизни я ни разу не попытался туда проникнуть? — друг мой, ты, как видно, очень плохо знаешь сам себя! Возможно, я уже был — и на маяке, и на гребне вулкана. И, возможно, Руди или Саймон во время наших путешествий по острову совершили фатальную ошибку: они показали мне, где находится бункер с сокровищами. И если это так, то теперь, хорошо зная характер Руди, я уверен: он не преминул рассказать мне о преступном происхождении ценностей, укрываемых Пабло Эс-Андросом. А зная себя, я уверен в том, что немедля бросился к Пабло и выразил ему своё отношение к тем, кто присваивает себе награбленное вместо того, чтобы сообщить о своей находке (возможно, чисто случайной). Более того: Пабло не просто присвоил себе награбленное, но организовал мастерскую по конвейерному производству фальшивых произведений искусства: там, где существовал один Рембрандт, появлялись пять.
Если Рудольф Лемстер посвятил меня во всё это, то он подписал себе смертный приговор, который — теперь уже ясно — был приведён в исполнение. И ни с какой скалы он не падал, никакой клаустрофобией не страдал.
Возможно, именно тогда они сделали что-то и с Саймоном. Отрезали язык, чтобы молчал? — сомневаюсь. Человека с отрезанным языком можно узнать, когда он сидит за общим столом и завтракает.
И тут в моей голове отчетливо, словно наяву, прозвучал голос Пабло:
«Тебе сколько за компьютерные проделки дали? — говорил он, стоя на лестнице, огибающей воздушную шахту, и обращаясь к Раману. — Так вот, еще столько же дадут за эксперименты над человеческой психикой! Не работает твоя система!»
И тут же:
«С Саймоном и то лучше получилось!»
Эксперименты над человеческой психикой — вот, что они сотворили с бедным парнем!
«Побойтесь бога, — зазвучал в голове испуганный голос Рамана, — там была другая задача… Если бы вы хотели полного отката, вы бы его получили».
Полный откат — вот как называется то зверство, которое случилось с Саймоном. Полное забытьё. Так, чтобы больше уже никогда не посмел рассказать чужаку (а сколько их еще могло появиться на острове) об их тайнах.
Со мной «полный откат», пардон, не прокатил. Почему? — да очень просто: если Саймон был простым художником, живущим на острове и рисующим картины, то я был незаменим: еще тогда, три месяца назад, я приступил, очевидно, к выполнению тех обязанностей, для выполнения которых меня сюда и пригласили. Я работал в библиотеке, разбирая старославянские книги, и подрабатывал шпионом во время переговоров с русскими. Без художника можно было обойтись; тем более, при наличии на острове ещё пятерых. А нового переводчика и филолога, тем более, такого, у которого нет ни семьи, ни дома, ни привязанностей, ни сторонних обязательств — не очень-то найдешь. Вот почему полное стирание памяти не годилось. Вот почему они выбрали инновационную разработку Рамана Сингха: «частичный откат».
И это сработало. Вернее, это работало до тех пор, пока однажды весёлым утречком, напевая песенки, они не отправились в свой бункер, рисовать очередные фальшивки. «Чик-чик» по кнопкам кодового замка — и вот вам сюрприз: замочек-то не открывается!
Разумеется, они бросаются к Руди, потому что Саймон теперь недвижим и молчалив как овощ.
— Фига вам теперь будут ваши сокровища, — торжествует тот.
Зная пылкий характер Дэнниса и жестокость Дитриха, я уверен, что завязалась драка. И не просто мордобой, а драка со смертельным исходом. И в финале этой драки, когда Руди, вполне возможно, лежал на полу гостиной, истекая кровью и взывая о помощи, они выпытали у него всё же… только не код, а признание: «Код знает Дьюи».
Ха-ха-ха!!! Какая жестокая ирония — А Дьюи, «который знает код», больше его не знает, потому что — сами виноваты: поспешили влезть в человеческую психику!!!
Вот почему все они так внимательны теперь ко мне и вместе с тем напряжены: они натворили ужасное. Они никогда не делали этого — не стирали из памяти человека целые месяцы жизни. И теперь они в панике. Вместе с нежелательными воспоминаниями они стёрли то, что для них жизненно важно.
Но на этом мои рассуждения — а, следовательно, новые открытия, не закончились.
— Хорошо, — прошептал я. — Предположим, я знаю код от бункера, и мне этот бункер даже показывал Руди. Более того: отдельные воспоминания выплывают на поверхность моего сознания. Почему же я не вижу самого важного: того, что должно было отпечататься в мозгу каленой печатью?..
Итак, Пабло не может завершить сделку, потому что утерян ключ от целого помещения или гигантского сейфа. И сказать об этом Стаковскому он не может, потому что такое признание будет означать, что великий Художник потерял контроль над ситуацией. А если контроль над ситуацией потерян, лидерство может перейти в любые руки. В принципе, Стаковский уже пытался отобрать у Эс-Андроса лидерство, но помешала одна деталь: они не смогли выяснить, где находится то самое хранилище. Но они не отступятся, теперь я это знал.
Повернувшись к рисункам, я остановил взгляд на том, что помечен номером «восемь». Возвышенность с круглым озером в долине, похожей на тарелку для супа. Кальдера. Кратер спящего вулкана. Потом я перевел взгляд на последнюю картинку, где Дьюи Пилорамов стоял перед картинами, оправленными в резные рамы. Я еще решил, что это — музей… И тут я увидел всё, будто воочию, а вернее, вспомнил, как это было… Вот я иду в долине, затем поднимаюсь по довольно широкой, накатанной дороге на гребень кальдеры. Здесь устроена небольшая площадка для джипа: время от времени приходится привозить сюда довольно тяжелые вещи, подвозить инструменты, инвентарь… Дальше, вниз по склону, ведет узкая, хорошо протоптанная тропинка. Она приводит меня к озеру, источающему ядовитые серные испарения. Но я не боюсь вдыхать этот воздух. Не знаю, почему, но не боюсь. Некоторое время я иду вдоль берега, а затем сворачиваю влево, к небольшому гроту. Я прохожу в него и останавливаюсь перед широкой металлической дверью. Дверь эта больше похожа на ворота, в которые вполне мог бы проехать автомобиль… Вот оно, то сооружение, которое Дэннис назвал бункером! Вот этот бункер, где хранятся тонны, десятки тонн золота…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление