⊹ СТРАШНАЯ ПРОГУЛКА

(Книга вторая, глава 53)

После всего, что я открыл, остров Салемандрос тянул к себе как магнит. Не вернуться туда, где ты потерял три месяца жизни, было бы преступлением. Но не только эта мысль взволновала меня. С большим удивлением я обнаружил в себе то, что никак не могло родиться в душе бессребреника и человека, не желающего превращаться в хапугу; человека, с презрением относящегося к таким, как Арсений Стаковский: жажду наживы!
«Ведь может же быть так, — рассуждал я, — что владея ключом к бункеру с сокровищами, мы с Руди Лемстером сумели припрятать что-то для себя? А если это так, то спрятанные сокровища наверняка находятся где-то на острове!»
Вторая мысль, крутившаяся в голове, пугала страшно: «А не ты ли расправился с Руди, чтобы завладеть несметными богатствами?». А, в сущности, почему бы и нет! Очень удобно рассуждать о презрении к деньгам, не имея ни гроша. Другое дело, если в твою собственность попадают миллиарды: золото, драгоценные камни, предметы искусства… Что если я уже обладал всем этим и готовился удрать с острова, как тут произошло нечто, остановившее меня?.. Я убил Руди Лемстера? Я испугался, когда Руди упал в пропасть — неважно, где: в Северной бухте, либо где-то еще… Я испугался и решил замести следы. Регина сказала, что Руди аккуратно сложил на откосе свою одежду, в то время как Магда уверяла, что ее сын никогда не складывал ничего аккуратно. А вот я, как раз таки, всегда складываю снимаемую одежду аккуратной стопкой: что я и подтвердил, раздевшись у кромки леса, когда отправился изучать остров, который был мне до этого хорошо знаком…
Отбросив мысли, ничего не дающие и ведущие к самобичеванию, я сосредоточился на том, что сейчас было самым главным. И первое, что пришло на ум — мне надо подготовиться к отъезду, а значит, забрать из домика Фабиана то, что он для меня там оставил. Я догадывался, что это была моя рукопись. Тем более, ее обязательно надо забрать!

…Мир за окнами постепенно оживал. Первый звук, проникший в тихую квартиру и тут же родивший панику в голове, был звук сирены. По улице вдоль дамбы Птичьих домиков проносились скорые, полиция, пожарные. Казалось, с наступлением утра всё в этом городе горело, умирало и совершало преступления. Затем загрохотали грузовики — так, что пол в кухне заходил ходуном. С ужасом воззрившись на посуду, позванивающую в мойке, я спрашивал себя: так здесь было всё время моего пребывания, но весь этот ад я заметил, лишь вернувшись с тихого острова, убаюканного пением птиц и рокотом волн? А как было в Париже? Воздух там тоже с утра пронзали сирены? Да, я вспомнил. С самого утра: сирены и звон колоколов, от которого никуда нельзя было скрыться.
Разваленный двор на улице Большого Пенделя также ожил, возбудившись не на шутку. К восьми утра сюда стянулись рабочие фирмы «Бауэр и сын»: нелепая техника с грохотом и рёвом въезжала во двор; из подъезда моего дома рабочие, крича и чертыхаясь, выносили мешки со строительным мусором или еще бог весть с чем.
Все эти звуки, проникая в замкнутое пространство, не просто угнетали, но вызывали панику и желание бежать прочь. Натянув майку и кроссовки, я вышел из квартиры. Спустившись по лестнице, я подошел к выходу и остановился, с тревогой выглянув наружу сквозь узкие стеклянные оконца парадной двери. Нет, в голове и мысли не было о том, что три месяца спустя налоговая полиция может поджидать меня в моем дворе. Я не знаю, почему я выглянул, ибо обычно я просто толкаю дверь и выхожу на улицу, как делают все нормальные люди. И я уже собирался совершить это действие, как вдруг обнаружил, что дверь не открывается.
Что-то мешало мне выйти на улицу. Я прикасался в бронзовой ручке, подталкивал ее, начиная постепенно догадываться, что во всём виновата не дверь, а я сам. Причём, я не «не могу» открыть дверь, а просто боюсь или не хочу этого делать!
В полной беспомощности я выглянул сквозь узкое оконце. Ничего тревожного снаружи не было, если не считать развороченного двора и лесов, в которые был одет дом напротив. Мрачное небо постепенно начало яснеть. Дождь еще моросил, но ливень уже закончился, и наступило утро. Сквозь узкое оконце был виден клочок серого неба, пестревший промытыми голубыми проталинами. Бледной голубизне этой нехватало ломящего глаз солнечного сияния кристально-радужных лучей, которые в этот час на Салемандросе пробиваются сквозь тропическую растительность, когда выходишь из дома на дорогу.
При мысли о Салемандросе мне стало теплее и уютнее. Я понял, что просто не хочу никуда выходить здесь, на материке. Вот приедет Петер, мы уладим все дела, а потом погрузим в авто мою сумку с оставшимися вещами, перевезем это всё в аэропорт, сядем в самолет, приземлимся на Орихуэле… и только тогда я с удовольствием выйду во влажный, жаркий, сочный, напоенный ароматами воздух. В живой воздух. Только не сейчас. Только не здесь. Да и что мне делать там, в Гамбурге?..
— Тебе надо пойти на Поляну и забрать то, что оставил для тебя твой друг Фабиан, — напомнил внутренний голос.
Внутренний голос звучал неубедительно, и не было в нём той яркости и выразительности, присущей всему, что я слышу на Салемандросе… «Тому, что звучит, поет и ритмично колотится, когда надеваешь зэнди», — поправил я себя.
— А вот что касается зэнди, всё не так-то просто, — прошептал я. — Ты кое-что забыл или просто не заметил. Помнишь, ты бродил по острову совсем голый, лежал на краю скалы, пел песни и вслушивался в звуки прибоя? Так вот, в тот момент на тебе не было никаких зэнди.
Эта мысль потрясла меня. Так случилось, что всё яркое, звучащее и поющее на Салемандросе, я связывал с этими волшебными очками. И вдруг оказывается, дело было не в них. Или что-то случилось со мной под их влиянием? Я научился видеть мир более ярким и красивым?.. Может быть, да. Но только не тот мир, который отделен сейчас от меня входной дверью.
Я отошел от двери, сделав несколько шагов вверх по ступенькам. Тут же в сознании нарисовалась картина: я поднимаюсь на свой этаж, и в приоткрытую дверь выглядывает фрау Чеснок.
— Неужели уже набегались? Как быстро! — скажет она.
Что мне придется ответить ей?.. «Да нет, фрау Чеснок, мне просто так противен мир, в котором вам выпало счастье проживать, что я не хочу выходить на улицу».
Вновь спустившись к двери, я притронулся к бронзовой ручке, на этот раз больше не выглядывая в узкую оконную бойницу. Сердце вздрогнуло, толкнув в вены звериную дозу адреналина.
— Это можно объяснить, — заговорил я. — Когда вот в этот самый двор въезжали тачки с сиренами, а тебе приходилось спасаться через балконную дверь, неудивительно, что развивается чувство опасности. К тому же этот двор теперь не похож на мой двор… Да ещё отсутствие жильцов в домах, пустые квартиры… Здорово, что мы собираемся сегодня же уехать отсюда! Провести еще одну ночь в таком доме я бы не хотел.
Рассуждая так, я дождался, пока сердце перестанет колотиться, а потом толкнул дверную ручку, выйдя во двор.
Казалось, паралич и мерзкий липкий холод сковали меня, не позволяя идти дальше. Но назло этому холоду и полной неспособности двигаться я направился по узкой полоске улицы, на две трети занятой лесами, для пущей храбрости напевая себе под нос.
Взобравшись на дамбу Птичьих Домиков, окутанную дымовой завесой автомобильных выхлопов, бесконечно оглядываясь по сторонам, я побежал по ее гребню, вымочив во влажной траве ноги по колено. Если не считать пролетающих мимо грузовых фур, остров Эльбы будто вымер. За всё время мне не встретился ни один человек.
Правее таможенных ворот я с удивлением обнаружил еще одну стройку. На большом цветном плакате значилось, что здесь ведутся работы по строительству нового шлюза через боковую притоку. «И когда только они успели всё это нагородить?» — подумал я.
Таможенные ворота были закрыты. Кругом — ни души. Слепые окна таможенной будки, в которой меня приводили в чувство в день нашего с Эрни приезда в Гамбург, были покрыты дешевой зеркальной пленкой, отражавшей серые кучевые облака, плывущие по небу. Пробежав мимо тупика с заводью для маленьких жилых корабликов, я повернул направо в сторону прямой как стрела дороги, протянутой вдоль железнодорожных путей. Именно здесь тогда, в первые дни, остановили меня полицейские, потребовав бросить на землю камни, которыми я размахивал. Тогда я еще не видел в стражах порядка угрозу. Тогда я еще шутил с унижающими меня, не воспринимая придирки всерьез. Тогда я еще не понимал, что человек без денег не имеет веса в этом обществе: с ним можно делать всё, что угодно.
Не доходя до Бранденбургского моста, я свернул на тропинку, ведущую вдоль заградительного забора, и прошел мимо непомерно разросшегося кустарника.
На поляне было тихо, мокро и неуютно, но автомобильные выхлопы и звуки сирен сюда не проникали. Теперь стало ясно, почему чисто интуитивно, не осознавая причины, я выбрал это место для того, чтобы работать.
Здесь тоже не было ни души. Домик Фабиана, весь продрогший, жалко ютился под поникшими от дождя и сырости ветвями ивы. Розовая краска его облезла, а мокрое дерево в некоторых местах вспучилось, вырвавшись из державших его болтов. Зайдя вовнутрь и вдохнув прелый грибной запах плесени и сырости, я нагнулся и пошарил рукой под деревянной панелью прилавка. Панель с внутренней стороны была неструганой, и в ладонь вонзились занозы, но я мгновенно забыл о боли, как только пальцы нащупали овальный предмет, зажатый в щели между панелью и несущей рамой. Это не была украденная у меня флешка с рукописью. Это был портсигар Фаберже — тот самый, что я подарил Татьяне в день нашей свадьбы.
Держа на ладони эту серебряную вещицу, я вдруг взглянул на нее совсем иным взглядом… Сейчас на моей ладони лежала не память о любимом человеке, а антикварная вещица работы одного из величайших ювелиров современности. Я с удивлением понял, что стою, прикидывая коммерческую стоимость этой вещи.
— Тысяч двадцать евро, — прошептал я.
Тут же меня поразила мысль о том, что в те дни, когда бедность окружала меня со всех сторон, и позже, когда Эрни ограбил меня, заставив влачить нищенское существование, мне в голову ни разу не пришла идея попытаться продать этот портсигар. Я подвергал свою жизнь опасности, за гроши прыгая в ледяную воду Эльбы; я принимал от фрау Чеснок презенты в виде кастрюлек с мясом, и ни разу не подумал о том, что двадцать тысяч могли бы стать хорошим стартовым капиталом для того, чтобы выбраться из всей этой истории!
— Но теперь речь идет о миллионах! — услышал я голос, прозвучавший внутри моего сознания. — Подумай только, Юнус, как можно зажить, если суметь переправить хотя бы часть сокровищ Пабло на континент!
Я не узнал этого голоса, потому что не помню, как он звучит. Но ясно стало одно: со мной говорил друг и сообщник Юнуса Хиароу, Руди Лемстер.
В панике, пытаясь сбросить напавшее на меня оцепенение, я спустился к берегу протоки, порывисто разделся и бросился со всего маху в ледяную воду, только теперь заметив, какая она коричневая и непрозрачная, и невольно вспомнив слова маленького мальчика, обращенные к родителям: «Мама, смотри, иностранец в грязную воду полез!»; и ответ его отца: «Что поделать, Клауси, не у всех есть деньги на Майорку!»
Я понял вдруг, что если бы теперь увидел человека, с наслаждением барахтающегося в этой мутной жиже, то сказал бы то же самое, что сказал тогда мальчик!
Нищета. Нищета, а вовсе не тяга к романтике заставляла меня видеть этот мир прекрасным и уютным. Полез бы я в эту воду, если бы жил в прекрасном доме на окраине города, с Ламборгини в гараже?.. Стал бы строить здесь вот эту поляну, надрываясь и таская камни? Стал бы общаться с Даниэллой и со Свеном из газеты Глас Предков?..
И теперь, самое ужасное: стал бы я слушать рассказы фрау Чеснок, разговаривая с ней нежно и с любовью?.. Думаю, — нет. Я запрыгнул бы в свою Ламборгини и помчался бы прочь от «нищей и занудной старухи».
Эта мысль свела тело судорогой так, что я чуть не пошел ко дну.
— Как же так? — захрипел я. — А дружба с Гамлетом? Мои записки про остров на Эльбе? Песни и стихи? Ливиралия, придуманная еще в детстве?
— Нет и нет, — отвечало сознание. — Всё это было мертворожденным плодом, появившимся на свет от безнадёги и нищеты.
Промёрзнув до костей, я кое-как добрался до берега. Выйдя на сушу, я спрятал в кармане шортов портсигар Фаберже и оделся.
На дороге дамбы Прелестей я поднял с земли увесистые камни и принялся истерически ими размахивать, поймав себя на мысли, что просто таки мечтаю, чтобы сейчас из-за поворота появилась полицейская машина. Что бы я ответил им на этот раз?.. Ну, уж во всяком случае, не дал бы себя обыскивать и арестовывать!
Добежав до леса Шизоидов, где мы впервые встретились с Гамлетом, уплетающим на завтрак мухоморы, я повернул в сторону дома, выйдя на Шизоидную улицу и не понимая, куда делись все люди. Там я встретил наконец-то случайного прохожего. Сперва я в ужасе отшатнулся от идущего: мне показалось, что это — зомби: в дождливом утреннем мраке лицо его было белым как мел, и светилось флуоресцентным светом, напомнив мне гнилушки маяка из моего кошмара. Это был мужчина, одетый явно не по сезону в тёплую «дутую» нейлоновую куртку. Он вышел на улицу с боковой тропинки, ведущей к одному из домов, так же забранных в леса, и двинулся по дороге мне навстречу. Меня он даже не заметил. Всё его внимание было приковано к экрану мобильника, который он держал перед своим лицом: вот почему лицо было освещено мертвенным светом.
Странный тип даже не взглянул на проезжую часть, когда подошел к краю тротуара, чтобы пересечь улицу. Зомби с телефоном был неприятен, чужд и дик. Я вспомнил художников, идущих по песчаной дорожке в сторону Южной бухты. Как были распахнуты их глаза! Как они радостно встречали всё, что видели вокруг!
На обратном пути мысли вновь вернулись к Регине, к художникам, к острову, скрывавшему пока от меня свои тайны, а также три месяца моей жизни. К острову, который — после всего, что я только что увидел — стал вдруг таким желанным, почти родным. Вбегая в заваленный хламом двор и подходя к дому, одетому в леса, я удивился: как я мог жить в этом сером холоде, среди каменных домов, прижатых один к другому; не видя безграничного горизонта и не слыша рокота океана?!!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление