立 ПЕРЕЕЗД

(Книга вторая, глава 55)

Квартира моей соседки являла собой тот самый пример уюта, чистоты и внутреннего покоя, о которых говорят: «тронуто крылом ангела». В современном, вечно куда-то спешащем мире больше не придают значения таким мелочам, как слоники на комоде или ваза с цветами на столе. Но только теперь, очутившись в пространстве, заботливо устроенном для простой незатейливой жизни, я вдруг понял, насколько это важно — маленькие мелочи, вкраплённые тут и там, словно капельки любви и нежности. Женское тепло — вот что чувствовалось в этом небольшом, но таком желанном жилище. Тут можно было часами ходить от предмета к предмету, разгадывая: как, зачем и почему устроились на стене — часы, мерно отбивающие время; на коврике возле дивана — плетёная корзинка с нитками для вязания и спицами; на подоконнике за полупрозрачными золотыми шторами — цветок в старинном бронзовом горшке; возле кровати в спальне — фотография молодого мужчины, обрамлённая в деревянную резную рамку ручной работы.
Всё здесь было проникнуто жизненной историей, всё имело глубокий и вместе с тем незатейливый смысл. И этот смысл будто бы переходил в вас, давая и вашему сердцу чувство полноты и красоты жизни. У фрау Чеснок не было детей, но от ее дома и от нее самой веяло безграничной материнской любовью — тем, чего совершенно не ощущалось в Магде, сколько бы та не страдала и не говорила о своем погибшем сыне.
Я вспомнил, как Магда надменно нависала надо мной в гостинном зале, с неестественным напряжением наблюдая, как я режу сыр на досочке из кориандра и ставлю чашку на стеклянную, без единого пятнышка, поверхность стола…
— От Магды веет металлом, стеклом и холодом, — проговорил я еле слышно, почему-то испугавшись этого своего открытия.

Обедать все сели за широким древним овальным столом, застеленным простенькой голубой кургузой скатёркой, которая едва покрывала три четверти его поверхности, открывая взору планшетку, за сотни лет отполированную тысячей касаний. После прекрасного обеда, во время которого ни мне, ни Петеру даже в голову не пришло, каких трудов стоило всё это организовать, не имея ни воды, ни электричества, фрау Чеснок достала свой альбом, показав нам фотографии тех лет, когда остров Эльбы не был еще огорожен высокими дамбами и заборами с колючей проволокой. Узнал я на фотографиях и наш дом. Он стоял в относительном просторе: соседних особняков, образовавших затем улицу Большого Пенделя, еще не было и в помине; не было и нашего маленького двора, в который едва протискивается средних размеров автомобиль. Вместо двора с балкона была видна улица Зюськи-Пуськи, и ее перекрещивание с Мокрой улицей, где на углу стоит забегаловка под названием «Цыганский Бурбон».
Настроение царило безмятежное, и напряжение исходило только лишь от меня, ибо по ходу вечера я всё пытался угадать: когда настанет подходящий момент, чтобы сообщить фрау Чеснок о ее переезде в новую квартиру. Кроме того, было четыре часа дня, а к девяти вечера, как сообщил мне Петер, он предполагал покинуть континент. Таким образом, тянуть резину я не мог, ибо еще не решил одного вопроса, который наметил решить — кроме переезда, разумеется…
А пока нужно было немедленно сообщить фрау Чеснок о ее новой квартире, а затем каждому заняться своими делами.
Фрау Чеснок тем временем предалась воспоминаниям, и в тот самый момент, когда она умолкла, слепо глядя в вышивную скатерть, которой был покрыт стол, я решился.
— Вы так привыкли к этому дому, — начал я, — что, наверное, не сможете больше нигде жить спокойно и с удовлетворением!
— Почему же! — возразила фрау Чеснок. — Утренняя квартира была вовсе неплоха, из окон спальни виден Краснополянский берег, овечки… Я там ежевику собираю, — объяснила она Петеру. — Так что квартира может быть любая, лишь бы на острове. К острову же я привыкла, и ни за что не буду искать где-нибудь в ином месте.
Я растерялся, не зная, как дипломатичнее поступить дальше. Петер заметил мое замешательство и подмигнул, намекая, как видно, что уладит этот тонкий и весьма деликатный вопрос сам. Я кивнул и стал ждать «алле» настоящего искусного дипломата.
— Если вам так нравится та утренняя квартира, можете спокойно въезжать в нее, — проговорил Петер.
От неожиданности я подавился сливой, которую в этот момент выуживал языком из узкого стакана с компотом.
— А как же Дьюи? — смутилась фрау Чеснок, также вдруг крайне заинтересовавшаяся сливой в своем стакане.
— С Дьюи всё в порядке. Он снял ту квартиру на десять лет вперед, а час назад неожиданно получил предложение вернуться к себе на родину, в прекрасное родовое гнездышко, в котором есть всё, от телевизора до рояля, на котором играл сам Рихард Вагнер. Таким образом, вам придётся скрепя сердце примириться с огромным телевизором, который он, увы, уже успел поместить в вашей новой, светлой и крайне уютной гостиной, а так же с электрическим пианино, которое пока поставили в стенной шкаф.
Петер помолчал, оценивая, как видно, состояние пожилой женщины после его слов, а затем поинтересовался:
— Скажите мне честно, фрау Чеснок, пианино в шкафу — не очень хорошо, правда?
— Если честно, музыкальному инструменту совсем негоже стоять в шкафу, — призналась та.
— Но оно занимает так много места! Станете ли вы терпеть его в гостиной? — принялся рассуждать Петер как бы сам с собой. — Конечно, можно поставить его в лоджии…
— О чём вы говорите! — испугалась фрау Чеснок, незаметно для себя вовлекаясь в разговор о дизайне квартиры. — Пианино, и в той лоджии?!! — Оно же намокнет при первом же косом дожде! И потом, в Гамбурге такая сырость!
— Но в гостиной оно займёт слишком много места! Может быть в спальне? — косясь хитрым глазом на меня, предложил Петер.
— В спальне тоже плохо. Пианино должно стоять в гостиной, — отрезала фрау Чеснок решительно.
— Возможно, вы и правы, — согласился Петер. — А по центру можно разместить вот этот ваш замечательный овальный стол. Никогда не видел такого благородного оттенка дерева!
— Это сосна, — похвалилась фрау Чеснок, приподняв голубую скатёрку и прикидывая очевидно, как смотрелся бы ее стол в той гостиной.
— Хорош! — одобрил Петер, — особенно с утрà он будет хорош, когда солнечные лучи осветят его поверхность!
— Да и днём там еще вовсю светит солнце, — заметила фрау Чеснок.
— Знаете что, — проговорил Петер, энергично поднимаясь с дивана, на котором мы рассматривали фотографии, — давайте всё на месте проверим, а то нам уже скоро покидать ваш гостеприимный город, а у Дьюи в его делах еще и конь не валялся!
Как видно, лишь я один понял, что кроется за предложением Петера, ибо по собственному опыту был знаком с молниеносностью некоторых его действий. Там, где иной рассуждал бы и примеривался, этот джентльмен разрубал гордиев узел, казалось, даже не думая о последствиях.
В руках Петера вновь появился его «Верту», нажата была кнопка Консьерж, и по адресу «улица Большого Пенделя» был вызван транспорт, после чего Петер как ни в чем не бывало занялся просмотром фамильных фотографий фрау Чеснок. Та же, втянутая в новый разговор, на минуту забыла о квартире на улице Семирамиды де Сад, занявшись объяснениями — где на пожелтевших фотографиях изображена ее сестра Катрин, а где — мама. Бедная женщина даже не подозревала, какая мощная и необратимая сила проникнет скоро в ее, теперь уже бывший, дом.
Скоро в дверь постучали и в квартиру вошли всё те же тихие и интеллигентные люди в белых халатах.
— Это переезд «на живую», — объяснил Петер, повернувшись к фрау Чеснок. — Здесь требуются особые методы и особый персонал.
Людей было четверо. Поначалу фрау Чеснок, осипшим, вялым голосом, в котором уже не было даже места волнению и иным эмоциям, спросила только лишь, не настало ли время насильственного выселения. С упавшим сердцем я понял, что предложение Петера жить в снятой мною квартире бедная женщина восприняла как шутку. Она не ждала подарков от жизни, а потому не узнавала их, когда они приходили. Она ждала лишь неприятностей. И вот, когда фрау Чеснок осознала, что неприятность вошла в ее дом, она вскочила с дивана и неожиданно грозно закричала на вошедших:
— Не пущу!!! Только через мой труп!
Петер поднялся, придержал женщину за руку и принялся объяснять, что всё в порядке, и вещи вывозятся в ту самую квартиру с лоджией и балконом в спальне, которая, как он уже имел честь упоминать, оплачена на десять лет вперед. Фрау Чеснок опустилась без сил в диван, а люди в белых халатах невозмутимо и сосредоточенно, словно хирурги, подошли к серванту, и двое из них принялись аккуратно перекладывать из него посуду в специальные картонные ящики. Двое же других тщательно записывали, какая вещь с какой полки изъята, сделав при этом фотографии серванта на поляроид. Затем пустой сервант плавно уплыл вниз; а люди, вернувшись, принялись за кухонные шкафчики. Затем настала очередь шкафов в спальне, которые уплыли вместе со своим содержимым, ничуть даже не потревоженным. Напоследок из-под нас забрали диван и стулья, а так же стол, предупредив, что через двадцать минут мы можем занять привычное положение в квартире на улице Семирамиды де Сад, двадцать четыре.
Петер подхватил близкую к обмороку женщину под руку, предложив ей обойти теперь уже бывшую ее квартиру с целью проверки (ничего ли не забыли), а так же с целью опустошения тайников, если таковые имеются.
Ничего не понимая, фрау Чеснок сказала, что тайников у нее нет; а когда прошлась по двум своим комнатам и кухне, то с удивлением обнаружила, что квартира совершенно пуста.
— Где же я буду теперь жить? — в отчаянии проговорила женщина, сбитая с толку «дипломатией» Петера. В ее голове никак не желала прижиться счастливая мысль о новом жилище.
Затем фрау Чеснок вдруг вздрогнула, воскликнув:
— Так неловко получилось! Я пригласила вас на обед, а обед потерпел крах! Как мне теперь извиниться перед вами?!!
При этом она взглянула в лицо Петеру глубоким и горестным взглядом своих светлых серых глаз, в которых блестели слезы отчаяния.
— Если вас больше ничего не держит здесь, — проговорил Петер, вновь настойчиво и вместе с тем галантно предлагая женщине руку, — давайте отправимся туда, где мы можем продолжить рассматривание вашего семейного альбома, а так же, где я смог бы попросить у вас добавки того прекрасного жаркого, которое, видит бог, было выполнено на славу, по всем правилам кулинарии!
С этими словами он увлек женщину за собой по лестнице вниз; я же, потрясенный этой рокировкой, выполненной на моих глазах, послушно пошел вслед за ними во двор, где мы сели в лимузин.
«Вот так они обрабатывают людей», — мелькнула в моём сознании неуловимая, словно молния, мысль. Через долю секунды эта мысль исчезла, не оставив в памяти и следа.
А через двадцать минут во дворе дома по улице Семирамиды де Сад нас торжественно встречал господин Манц, по случаю въезда новой жилицы разодетый в строгий серый костюм свободного покроя и всё те же ярко-оранжевые кеды.
Всей компанией мы поднялись на третий этаж и, войдя в дверь, от неожиданности ахнули.
— Это же моя квартира! — воскликнула фрау Чеснок, с удивлением взирая на обстановку, в точности сохранённую, и не отдавая себе отчета в том, насколько близка к истине.
— Поздравляю вас с новосельем! — встрял рыженогий мажордом.
И тут фрау Чеснок посетило прозрение.
— Но я, увы, не могу принять такого подарка! — воскликнула благородная женщина.
— Отчего же? — запротестовал я, догадываясь, что мы приближаемся к краху всех наших усилий.
— Эта квартира мне просто не по карману!
— Вы запамятовали, благородная фрау, — манерно вмешался Петер, — что квартира была снята Дьюи, причем, на целых десять лет. Дьюи просто передает вам ее, разумеется, с оформлением всех необходимых документов.
— Но что я буду думать о себе? Что я — старая безвольная женщина, падкая на деньги других людей?!!
— Фрау Чеснок, — воскликнул я, начиная волноваться за успех начатого мероприятия, — не кажется ли вам, что истинной причиной, по которой вы отвергаете теперь этот небольшой знак благодарности, является гордыня?.. Вспомните в таком случае ваши собственные слова: «Гордость не всегда хороша. Иной раз нужно уметь принять помощь, тем более от людей, готовых искренне помочь!»
— Дьюи, а как же вы?!! — воскликнула женщина, колеблемая моими убеждениями и доводами.
В разговор вновь вмешался Петер:
— Я уже имел честь сообщить вам, достопочтенная, что Дьюи уезжает к себе на родину, в фамильный замок под названием…
— Ливиралия, — подсказал я.
— Совершенно верно, Ливиралия. На берегу Тихого океана, который выбрасывает на песок курительные трубки, набитые отборнейшим российским табаком, — подтвердил Петер. — Так что квартира эта остаётся в полном вашем распоряжении, ибо, как я уже имел честь вам сообщить, видя горе своей соседки и испытывая к ней большое уважение и любовь, Дьюи выбрал вас в качестве преемницы. С финансовыми мелочами вас ознакомит господин Манц.
Господин Манц, разумеется, присутствующий при этой не совсем угодной для посторонних глаз и ушей, но такой увлекательной для него сцене, закивал с готовностью и почтением.
После того, как факт перехода квартиры в руки фрау Чеснок был освидетельствован мажордомом, господина Манца удалили, а мы, все трое, уселись за тот же стол в новой гостиной.
Непоседливая фрау Чеснок отправилась в кухню, и оттуда вдруг послышался ее вскрик, очень напугавший меня. Но оказалось, что бедная женщина вскрикнула вовсе не от инфаркта, а оттого, что лицезрела, как на плите, при полной готовности томится то самое жаркое и ждет лишь только, чтобы его по-новому подогрели!
— Я не могу ничего понять, — проговорила фрау Чеснок, возвращаясь в гостиную, — только что у меня отключали воду и электричество, оскорбляли и прогоняли из собственного дома, в котором я прожила более пятидесяти лет, и в котором умерла моя Катрин; я бродила по улицам, подумывая уже о пансионе для престарелых людей; и ни одной слезы за всё это время не пролилось из моих глаз. Но вот вы вошли в мою жизнь, превратив ее в сказку… казалось, мне нужно прыгать от счастья — как тогда, когда маленькой девочкой, после бомбежек и голода, я увидела кров над головой и вдоволь жареной картошки; но я не могу прыгать от счастья… среди этой сказки мне хочется рыдать — не от горя и не от счастья, а просто рыдать…
— Как я вас понимаю! — выдохнул я, вспомнив вдруг, как стоял коленопреклонённый перед унитазом в частном джете и плакал после первых за все прошедшие годы добрых слов в мой адрес, произнесенных Петером Райхзак. Но фрау Чеснок не услышала этого моего вздоха, потому что бросилась на свою новую, просторную и светлую кухню и, зашуршав бумагой для выпечки, зарыдала, предварительно открыв кран в мойке и обрушив на плоское жестяное дно поток прохладной и шумной воды.
…А я прикрыл в этот момент глаза, и шуршание бумаги превратилось в моем воображении в шуршание мха под ногами; а плеск воды в раковине — в шум водопада. Я увидел, как пробираюсь по тропическому лесу, минуя главную дорогу, и как открывается передо мной озеро с ленточками водопадов и диковинными альбатросами, парящими над водной гладью. Чувство щемящей тоски охватило меня; и отчасти тоска эта происходила оттого, что ни с кем я не мог поделиться рассказом о том волшебном мире, который, вопреки здравому смыслу, буквально восстал из моих детских грёз. А, собственно, надо ли с кем-то делиться? Что они знают о том мире?
Тесные стены гостиной фрау Чеснок вновь не давали дышать, а дождь за окном, принявшийся моросить под вечер, помимо моей воли расцветал в моей воспаленной фантазии в оранжевый закат; и шум воды в кухонной мойке всё твердил о далёком теперь океане и водопадах, которые я так опрометчиво оставил. В мозг впивался страх: а вдруг Петер бросит меня и исчезнет, словно фея из старой сказки?.. Как тогда я буду жить дальше среди этих тесных улиц, гула и дыма машин, толп людей?.. Как найду дорогу в тот дивный мир океанской глади, желтого песка и эвкалиптовой зелени, который совсем недавно принадлежал лишь мне одному?!!
Но та часть мозга, что отвечает за логику мысли, подсказывала мне, что до тех пор, пока Пабло Эс-Андрос верит, что я могу вспомнить код к сокровищнице, они не оттолкнут меня.
«Ты только держи их в постоянном напряжении», — проговорил внутренний голос. — «Подкидывай им небольшие подачки… аванс на то, что когда-нибудь вспомнишь главное. Ты меня понимаешь?»
«Да, — прошептал я, — Понимаю».
— С кем это вы разговариваете, Дьюи? — поинтересовался Петер.
— Странное дело, — ответил я. — Сейчас я слышу, как фрау Чеснок плещет на кухне водой, а в сознании у меня встает остров Салемандрос. И, знаете, что интересно? Внутренним взором я вижу вовсе не водопад или шум волн, а наш вулкан и озеро в его впадине…
Я заметил, что Петер вздрогнул. Мучительно сдерживаясь, чтобы не выдать своего волнения, он поинтересовался:
— И что вы там видите, в этой впадине вулкана?
— Полные глупости, — спокойно проговорил я, понимая, что попал в цель. — Я вижу, как спускаюсь в этот кратер.
На этот раз я заметил, что Петера качнуло, и ему стоило неимоверных усилий, чтобы не рухнуть на паркет.
— И вот что удивительно, — продолжил я, уже не без наслаждения мучая старикашку: — Воздух в этом кратере чист, как морской бриз! Во всяком случае, в моей фантазии я дышу им свободно и легко!
И добавил:
— Надо же такому привидеться!
После подобного признания бедный Петер больше не мог оставаться спокойным. Как только фрау Чеснок, наконец поверившая в возможность неожиданного счастья, вернулась в гостиную, он церемонно поднялся и, объяснив, что мы, увы, торопимся по другим неотложным делам, выволок меня из квартиры прочь.
— Я должен буду на несколько часов оставить вас, мой дорогой друг, — поспешно проговорил Петер, когда мы возвращались в пустой дом на улице Большого Пенделя. — Так уж получилось, что ваша дорогая знакомая отобрала у нас целых три часа, и теперь мне придется наверстывать упущенное. Не то, что б я жалел о потерянном времени! Как раз, напротив: мне было приятно общение с этой женщиной, но в результате отъезд в пять не состоялся.
Когда мы подъехали к дому на улице Большого Пенделя, Петер заметно напрягся.
— Я не наивный глупец, — проговорил он, не торопясь со мной прощаться. — Я понимаю, что такой молодой человек, как вы, да еще в вашей ситуации, едва ли упустит шанс использовать подвернувшееся свободное время. Единственное, о чём я прошу, это не делайте глупостей, берегите себя, а лучше вообще никуда не выходите. Соберите все вещи и ждите меня ровно в одиннадцать вечера.
Проводив взглядом лимузин и оставшись у подъезда один, я понял вдруг, что минуту назад готов был дать любое обещание, только бы не оставаться больше здесь. Я хотел на Остров. Меня не просто манило туда, как манит ностальгия, но я начинал понимать, что больше нигде не смогу дышать, смеяться, любить, петь — кроме как на Салемандросе.
Подчиняясь неясному порыву, я направился не к входной двери, а прочь от дома, в сторону дамбы Птичьих домиков. Взобравшись на ее гребень, я вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.
Отсюда был виден дом на улице Большого Пенделя, а на другой стороне дороги — каменный сарай, в котором жил Гамлет. Сидя на траве в опустившихся на город сумерках, я думал о нём, смотрел на проезжающие мимо грузовики и курил одну сигарету за другой. Этим вечером я мысленно прощался со своей старой жизнью: с друзьями и врагами, с материком в лице серого и холодного Гамбурга, с суетой, с проблемами и с краткими минутами счастья.
Спустя два часа, в восемь вечера, поднимаясь по лестничным маршам пустынного теперь дома, я поддался минутной слабости и пожалел, что больше никогда не приоткроется соседская дверь. Да и поднимаюсь я по этой лестнице в последний раз. Через пару часов меня здесь уже не будет, а дом очень скоро снесут.
Именно в этот момент дверь соседней квартиры тихо приоткрылась. От неожиданности я чуть не вскрикнул, повернувшись так резко, что захрустели шейные позвонки.
На пороге своей покинутой квартиры стояла фрау Чеснок. Нет, не образ из моей фантазии, а реальная, живая и… заплаканная.
— Дьюи! Я, наверное, так никогда и не оставлю вас в покое, — тихо проговорила она.
— Вы разговариваете со мной, будто извиняетесь, — ответил я, переводя дух и ожидая теперь самого худшего: бедная женщина не смогла принять моего подарка. Она вернулась в пустую квартиру заброшенного, но такого родного дома, и сейчас скажет, что собирается лечь на голый пол и помереть.
Но, к моему облегчению, вместо этого фрау Чеснок проговорила:
— До сих пор не могу поверить своему счастью!
— Зачем же вы вернулись сюда? — удивился я.
— Вы не поверите, Дьюи, — оживилась добрая женщина, — я пошла в АЛЬДИ за продуктами, купила всё, что надо на завтрашний день, а потом ноги сами привели меня в этот дом… Полжизни всё же я здесь…
Она умолкла, вытирая влажные подтёки на щеках.
— Вот что, дорогая, — решительно проговорил я. — Сейчас мы зайдём ко мне, я заварю нам чаю, мы поболтаем немного, а потом вызовем такси, и вы поедете к себе, хорошо?
— Нет, спасибо, Дьюи, не надо такси. Вы и так сделали для меня больше, чем можно было рассчитывать даже в мечтах. И потом, я хочу еще немного побыть у себя. Хочу запереть в этом доме своих призраков, чтобы они не увязались за мной на новую квартиру. Да и смириться с некоторыми воспоминаниями не лишнее, пока эти «Бауэр и сын» не стёрли с лица земли мою молодость. А в новый мой дом я пойду пешком, причем, с превеликим удовольствием!
Слёзы на ее глазах уже высохли, и теперь она посмотрела на меня спокойным, почти веселым взглядом, воскликнув:
— Знаете, Дьюи, а вы очень сильно изменились за эти три месяца!
— Простите?..
— Вы сильно изменились, — она покраснела, смутившись. — Этот ваш более чем свежий вид… Мне даже кажется, что вы помолодели, если к вашему возрасту можно применить такое понятие. И это ваше уверенное поведение… Я бы сказала, что вы научились поворачивать время вспять!
Я улыбнулся, вспомнив статью о Дианетике и о том, как художники назвали меня клиром. «А вдруг, они в самом деле научились останавливать время?» — подумал я.
«Всё, чему они научились, это обрабатывать сознание», — мысленно ответил я сам себе. — «Вовсе не наивная женщина, противостоявшая нападкам со стороны строительной конторы, прессы и полиции (не в течение пяти дней, как я прежде думал, а целых три месяца), неожиданно и незаметно для самой себя за считанные минуты переехала туда, куда пожелали, в сущности, посторонние люди! И это произошло безо всякого видимого гипноза, а тем более, без влияния Зова океана и прочих штучек. Это сотворил пожилой старичок, использовав в качестве инструмента воздействия лишь так называемый “разговорный жанр”».
Желал ли Петер Райхзак пожилой женщине зла? — разумеется, нет. Может быть, я, так же как и фрау Чеснок, драматизирую ситуацию, видя опасность там, где ее не существует?.. Я же сам только что убеждал фрау Чеснок в том, что гордость не всегда хороша и иной раз надо уметь принять помощь, тем более помощь людей, готовых помочь искренне и безвозмездно! Я объяснял сам себе, что эта женщина так упряма потому, что не привыкла получать от людей добро и ласку; и когда добро и ласка буквально свалились ей на голову, она воспринимает их как тумаки и пощечины. А может быть, то же самое произошло со мной?.. На каком основании я могу предполагать, что Пабло Эс-Андрос желает мне зла? Только лишь потому, что он украл у меня три месяца воспоминаний?.. Но ведь никто не рассказал мне до конца, что произошло со мной в день моего приезда на остров! Могло так случиться, что они опасались открывать мне правду о произошедшем, но вовсе не по злому умыслу, а с целью поберечь мою психику? Мы с Петером тоже не рассказали фрау Чеснок всего!
А возможно даже, три месяца, выпавшие из памяти, потребовались на то, чтобы стереть из моей головы негативные последствия жизни на материке… Нет. Такое объяснение мне не нравилось. Никто, ни при каких обстоятельствах, ни по каким причинам, даже самым уважительным, не имеет права отбирать у человека три месяца жизни, не поставив его об этом в известность!
Но самым удивительным было то, что я сам не заметил потерянного времени. Не заметил или не хотел замечать?.. Ну, хорошо… на острове на меня влияли художники: отвлекали от реальности, погружали во всякие проблемы, не позволяли мне остаться наедине с собой… Но здесь, на метрике! Мрачные тучи над Гамбургом, сама природа — совсем не летняя, а по-осеннему холодная. Как можно было не увидеть всего этого?!! Я был словно ослеплён, лишен чувств!!!

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление