✠ МИССИЯ «ЛИНЦ»

(Книга вторая, глава 62)

Дитрих вернулся этой же ночью. Я понял, что что-то не так, когда заметил, что с наступлением темноты художники не спешат расходиться и при этом нервно поглядывают на меня. Я в это время сидел за роялем, наигрывая мелодии, которые никто не слушал, и рассматривая витиеватую надпись «Bösendorfer» на откидной полированной крышке. По сути, в этот момент я посыпáл голову пеплом, вспоминая об обещании Пабло заняться моей карьерой и понимая теперь, что никакого выступления в Театре Рваной Дупы не будет, и вообще, все их планы на мой счёт были хитрой уловкой. «Осёл и морковка» называется этот трюк.
Предаваясь своей печали, я перебирал клавиши, ничего вокруг себя не видя, пока не услышал, как художники несколько раз повторили имя «Дитрих», а потом заметно заёрзали в своих диванах. Тут-то я и вспомнил про оставшегося в Гамбурге Дитриха и о несчастной судьбе Карла Бредуна, преданного мной. И понял, что Дитрих вернётся сегодня со своей дьявольской охоты.
То, что Дитрих уже на острове, стало ясно, когда Регина, продолжая нервно ёрзать, участливо поинтересовалась, не устал ли я и не хочу ли пойти к себе. Я «включил дурака», ответив, что — нет, не устал, но если моя игра навевает на них тоску, я могу спеть что-нибудь духоподъемное.
И не удержался, чтобы не съязвить:
— В рамках, так сказать, подготовки к сольному концерту в Театре Рваной Дупы!
Этим я взбесил их ещё больше, и неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы на внутреннем балконе, опоясывающем гостиную, не появился Дитрих.
Все подняли головы ему навстречу, и тут я заметил этот слабый жест: Дитрих слегка покачал головой, как бы говоря «нет».
Если мои подозрения на его счет были верны, этот жест мог означать одно: он не добрался до Карла. Когда я это осознал, то почувствовал, что от свалившегося с меня груза разрыдаюсь прямо здесь, за клавишами. Чтобы не выдавать своих эмоций, а также понимая, что при мне подробности охоты на очередную жертву обсуждать не будут, я опустил крышку рояля, подошел к Регине и, чмокнув её в щёку, признался, что в самом деле устал и ухожу теперь, желая им всем спокойной ночи.

В следующие дни я делал всё, чтобы ничем не выдать своё волнение, быть всё время на виду и заниматься чем-нибудь общественнополезным и понятным. Я помог Магде собрать лепестки оманских роз, которые — удивительно! — и не думали отцветать к сентябрю; вместе с Региной я пару раз отправлялся на пешую прогулку, всячески давая понять, что давно забыл ту ссору в лесу. Да и не было никакой ссоры, правда, ведь?..
Несколько раз я интересовался, когда состоится конкурс рисунков на песке, проведение которого, по словам местных, запланировано на конец сентября. Выходя вместе со всеми на берег в южной стороне острова, я даже пытался изобразить парочку graffitos, неуклюже водя веткой по мокрому песку. Набегавшие волны тут же смывали мои рисунки, а потом Крисси отчаянно веселилась, видя, как я таскал воду на возвышение, пытаясь устроить себе «мокро-песчаный мольберт», недоступный для прибоя.
Во время таких веселых вылазок я часто посматривал на небо, в отчаянии убеждаясь, что лазурный свод даже и не думает затягиваться тучами. Безоблачная синева, казалось, навсегда воцарилась здесь: вместе с нестерпимой жарой — днём, а ночью — с сырым ветреным холодом.
Помимо веселого беззаботного отдыха конец недели ознаменовался началом моей работы в библиотеке, и это оказалось не так-то просто, как я подумал вначале… В своем кабинете Пабло Эс-Андрос торжественно выдал мне картонные карточки и фломастеры разных цветов, после чего препроводил за потайную дверь со словами: «Не подведи меня, Юнус».
Впустив меня в замкнутое пространство библиотеки, дверь захлопнулась, и не надо было обладать великим умом, чтобы понять, что меня заперли, отрезав от остального мира. Я даже не пытался толкнуть эту дверь, потому что боялся: осознай я, что заперт здесь на неопределенный срок, паника тут же овладеет мной: никто не знал, что может там, снаружи, случиться, пока я разбираю книги. С другой стороны, Пабло, очевидно, догадывался, что его ученики подворовывают, и ему не хотелось, чтобы тем же самым занимался, в принципе, посторонний.
К работе я приступал в девять утра, когда художники исчезали в своем спортзале, а потом отправлялись на «планерку», проводимую Пабло в одиннадцать, перед вторым завтраком, на который меня выпускали. Так что с девяти до двенадцати мне приходилось ворочать громоздкие фолианты, покрытые пушистой пылью, а также патиной веков. Патина веков была самым страшным испытанием. На некоторых книгах — на срезах страниц — она часто имела сероватый в чернь оттенок. Я не сразу догадался, что это за патина. А когда понял, работа в библиотеке превратилась в кошмар. Картины взрывов, мучений и бессчетных смертей возникали во тьме библиотеки каждый раз, когда я брал в руки очередной фолиант. Гарь пожарищ и кровь моего народа — вот что осело траурным покровом на этих книгах, вовсе не купленных на аукционах, а добытых немцами в период захвата чужих территорий.
Но были и положительные моменты. Проработав в библиотеке неделю — по моим подсчетам до конца сентября, я уловил график «неожиданных визитов» в это темное, затхлое и страшное пространство. В одиннадцать, прямо перед планеркой, ко мне заглядывала Регина: спросить, не надо ли мне чего, и не скучаю ли я «в этой темноте». После планёрки мог зайти Пабло — в основном для того, чтобы узнать, чем я занимался с утра, и напомнить, чтобы я не перетруждался. При этом он давал всё же «дружеский» совет — доработать до пяти-шести вечера. Таким образом, с восьми до одиннадцати и с часу до конца рабочего дня я мог передвигаться среди стеллажей свободно, не рискуя быть замеченным. Понимая, что меня запирают и контролируют неспроста и уж точно не из-за старинных русских фолиантов, я решил незаметно осмотреть остальную часть склада. Разумеется, в первую очередь интересовал меня «немецкий» раздел библиотеки Пабло.
Строжайшего указания находиться лишь в русской части не было, но среди русских книг я нашел небольшой фолиант, где помимо кириллицы оказались тексты на готическом немецком. Это были «Проказы в картинках» немецкого сказочника Вильгельма Буша, выпущенные в типографии братьев Пантелеевых в Санкт Петербурге в 1900 году «по благосклонному соизволению издательства Бассерман», как указано было на развороте. Я решил, что если меня застанут возле немецкого раздела, я скажу, что занимаясь сортировкой, обнаружил среди русских книг немецкое издание и решил вернуть его на полагающееся для него место. Никто не станет проверять, где была издана книга. А если Пабло и проверит, то можно прикинуться дурачком: увидел-де немецкий шрифт, решил, что книга немецкая и, вот, пошел искать, где тут немецкие книги».
Вот так я и сделал это страшное открытие…
Среди дальних стеллажей я набрёл на не просто «немецкий раздел», но на полку, заполненную вовсе не книгами, а документами. Эта полка сразу бросилась в глаза: здесь не было видно корешков; лишь срезы листов пожелтевшей бумаги и торцы кожаных актов для документов. Очевидно, эти документы уже были кем-то разобраны: в полумраке всюду здесь белели таблички с тематическими подписями.
Не удивительно, что в свете всего, что происходило на острове, моё внимание привлекла подпись: «Розенберг — Паулю Йозефу Геббельсу. Отчёт за 3 октября 1941 года».
Это были бумаги, касающиеся некоего рейхсляйтера Розенберга, который, как я выяснил, занимался созданием на территории моей страны оперативных штабов, задачей которых была, как писал сам Розенберг в одном из своих докладов, «фиксация и транспортировка в Германию культурных ценностей с оккупированных территорий». Шокирующим был тот факт, что начало организации этих штабов датировалось в одном из документов пятым сентября 1938 года. То есть, подрывная деятельность нацистов началась еще до нападения на СССР. Более того: уже в сентябре тридцать восьмого немцы знали, что нападут на мою страну и тщательно готовили это нападение. Ясно было, что создание подпольных штабов по дальнейшему распределению награбленного позволило немцам к первому же дню начала войны развернуть активную работу по экспроприации ценностей.
Теперь я сам убедился, что распределение и каталогизация у немцев в крови: Пабло Эс-Андрос тоже любит каталоги, полочки и исчерпывающие подписи.
Отчет Розенберга был упакован в кожаную папку с грифом «секретно» и начинался с докладной записки на имя министра пропаганды и народного просвещения Йозефа Геббельса, в которой эта сволочь с самодовольством сообщала: «Благодаря предварительной кропотливой работе в тылу, в настоящее время мне удалось создать целую сеть подразделений по учёту ценностей на оккупированных территориях. Основной упор делается мною на рабочую группу «Ostland» и группу «Ukraine». Ostland базируется в городе Рига (кто бы сомневался!), а Ukraine, имеет базу в Киеве» (уж точно не без активной поддержки батьков, которые всегда ненавидели русских — уж почему, не знаю).
Далее — мышиная возня нацистского карьериста. Розенберг подробно докладывал о внутренней структуре группы Ostland, которая состояла из подразделений «Литва» — «Латвия» — «Эстония» и мобильной передовой команды под названием «Петербург». «Эти подгруппы, — писал он, — действуют непосредственно в зоне армейского наступления, входя на занимаемые территории сразу за штурмовыми частями Вермахта».
В одном из ответных запросов подонок Йозеф Геббельс спрашивал у подонка Розенберга, ведётся ли подробный учет, из каких музеев вывезены те или иные ценности, на что эта тварь отвечает, что вести подробный учет было бы небезопасно, ибо «в наших интересах замести исходные следы и сделать всё, чтобы человечество забыло, откуда пришли данные артикулы». При этом, как истинный карьерист, он подстраховывается, сообщая, что составил всё же запрос в Берлинский университет имени Гумбольдта, и тамошние специалисты уверили его, что с научной точки зрения происхождение реликвий неполноценных народов третьего мира их не интересует.
Можно представить, как я кипел, читая всё это!!! Порой меня так и подмывало пройти к стенным шкафам у выхода, где у них хранится оружие, и перестрелять всех находящихся в доме. Всех без разбору: и великого художника Пабло Эс-Андроса, и его приспешника Рамана Сингха, и даже Регину, мать её так, Краснополянскую. Более того: меня не просто «подмывало» сделать это, а я отчетливо видел, как выхожу на внутренний балкон и взвожу курок. В полумраке библиотеки видение это было таким явным, что я ложился на холодный пол, пытаясь побороть панику и мысли о том, что схожу с ума. Очевидно, Пабло предвидел такой поворот событий: поэтому, наверное, меня и запирали.
Худо-бедно справляясь с паникой, я продолжал посещать немецкий отдел, успокаивая себя доступной мне малостью: наслаждением от низости и подлости врагов моего народа. Так, в одной из записок преданный Рейху жополиз Розенберг указывает своему шефу Геббельсу на «недостойное и непатриотическое поведение» руководителя рабочей группы «Эстония» Георга фон Крузенштерна. По данным внутренней разведки, этот Крузенштерн «поддался недостойной солдата Рейха сентиментальности, поместив в личный дневник свои впечатления от осмотра занятого в августе города Новгород».
Страницы, вырванные из дневника фон Крузенштерна, прилагались тут же. Это был единственный документ, где немецкий солдат выступал против варварской политики открытого грабежа и дикого отношения к культурным ценностям другого народа. При этом удивляло, насколько досконально этот человек разбирается в происхождении того, что «с научной точки зрения» не интересовало ученых из университета имени Гумбольдта…
«Древний город Новгород разрушен более чем на 90%». — писал Крузенштерн. — «Наша комендатура стационируется в здании Духова монастыря. В советское время в этом здании располагался музей атеизма, а также богатейшие музейные коллекции. Сейчас остались только отдельные плакаты, пустые витрины, шкафы и тексты описаний. В многочисленных помещениях собора в беспорядке, среди щебня и камней, лежат обломки гробниц, одежды русских князей, скульптуры, литургические одеяния из шитой золотом парчи, хоругви, штандарты, церковная утварь и остатки знаменитого собрания Библий. Во многих помещениях я насчитал около десяти тысяч книг, валявшихся на полу. Кирпичи, мусор, фекалии покрывали ценные кожаные тома. Многими древними книгами были закрыты окна в казармах, другие лежали на снегу. Нашему командованию не мешало бы проводить среди солдат работу по разъяснению ценности многих предметов, с которыми они сталкиваются в этой войне».
Эти записи фон Крузенштерна слегка охладили мой воинственный пыл. Я начал осознавать, что среди немцев были интеллигентные люди. С другой стороны, вся их интеллигентность сводилась к отчаянию оттого, что ценности, которые можно было бы упаковать в ящики и отправить к себе в родовое гнёздышко, измазаны фекалиями.
…Уничтожив фон Крузенштерна, Розенберг не успокоился, решив продемонстрировать начальству свою лояльность. В отчете он указывает, что среди интеллигенции и ученых встречаются всё же верные сыны Рейха, такие как доктор филологии Пауль Вааль. Под аплодисменты Розенберга этот достойный гражданин Германии уже успел вывезти из Новгорода церковные книги и рукописи, которые были предназначены нацистами для экспозиции под названием «Новгородские библиотеки и их сокровища».
В списке, прилагаемом к означенной экспозиции, указывались около тысячи наименований, среди которых были: «Евангелие 1644 года в окладе из церкви Николы в Наволоке (под Крестцами), Евангелие 1606 года из Юрьева монастыря, «Житие и чудеса св. Моисея, архиепископа Новгородского» XVII века, Евангелие 1663 года из Старой Руссы и ряд Евангелий XVII-XVIII веков в серебряных окладах».
Тут же я нашел доклад группы Ostland берлинскому руководству Оперативного штаба. В докладе этом было указано, что всего в Ригу из Новгорода направлено тридцать три тысячи, восемьсот девяносто два тома. К докладу прилагались списки. Списки (как и всё у немцев) были разбиты по разделам. «Археология», «Этнография» и «Раритеты». Всего я насчитал шестьдесят восемь печатных листов. Больше всего меня поразил пункт «Библия», где было помечено, что в вывезенной коллекции находятся тысяча двести шестьдесят экземпляров Ветхого Завета, Евангелия и другие древние писания. В задачу штаба, как стало ясно из заключающей записки, входило отобрать лучшие экземпляры означенных произведений.
Экспозиция этих отобранных раритетов должна была состояться в «Музее фюрера» в городе Линц, который Адольф Гитлер считал своей родиной. По изданному ранее указу фюрера, «прерогатива по отбору лучших произведений искусства с 1938 года распространяется не только на оккупированные немецкими войсками области, но и на те территории, которые еще предстоит занять».
Деятельность этого исполнительного штаба коротко обозначалась как «Миссия Линц».
Логика подсказывала, что коли все эти бумаги находятся сейчас перед моими глазами, а не в ведении немецкого правительства, то и экспонаты коллекции «миссия Линц» должны быть неподалеку. В этом помещении?.. Сомнительно. Даже если из тридцати двух тысяч томов выбрали тысячу, всё равно они не разместились бы на полках, отведенных для русских книг. Хотя бы потому, что книги тех времен не были похожи на книги современных авторов — тонкая брошюрка под названием «роман». Те книги, что стояли на «русских» полках, занимали в толщину — каждая до десяти сантиметров. А где можно упрятать еще более дорогие фолианты, одетые в золото и драгоценные каменья? Только в бункере. И туда бы меня уж точно не подпустили сортировать книги!
Страстное желание проникнуть в бункер постепенно превращалось в горячечный бред наяву. Разбирая книги в этой пыльной библиотеке, я уже воображал себя спасителем мира. Можно себе представить, что начнется, если на материке появится человек, который разом откроет тайну пропавших во время войны несметных богатств. Я допускал, что не только сокровища разграбленной моей родины хранились на этом острове, но и многое из того, что было вывезено из Чехословакии Польши, Франции и других европейских государств, подвергнувшихся нацистской оккупации. И теперь я уже ни на секунду не сомневался, что в бункере, ключ от которого могу знать только я, хранится именно «золото Рейха»: ценности, про которые снято столько фильмов и написано столько книг!
Увы, мои мечты стать героем вдребезги разбивались о камень меркантильности: более всего я жаждал мести, и в планы мои входило не поведать миру об утерянных им реликвиях, а ограбить Пабло Эс-Андроса. Ибо так же безоговорочно, как в существование на острове золота Рейха, я верил и в то, что именно Пабло был виновником гибели моей семьи и всех моих друзей.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление