➶ ЗАГНАННЫЙ ЗВЕРЬ

(Книга вторая, глава 63)

Магда подошла ко мне в воскресенье в конце завтрака, когда все разбрелись по своим делам. В этот день я был освобожден от работы в библиотеке и предоставлен сам себе.
По своей привычке ходить босым, позавтракав, я решительно вышел на террасу — покурить, и тут же, комично подпрыгивая, бросился к спасительной тени возле стола.
— Ловите, — проговорила Магда, появившись в проеме высокой стеклянной двери.
Прямо передо мной на раскаленные солнцем плиты упали мои кроссовки.
— Вы так и не выучили, что по этим камням днём нельзя ходить босым? Что надо, чтобы вы это усвоили? Сжечь свои пятки до крови?!!
Она разговаривала сердито, но теперь в её тоне я видел не оттенок недружелюбия, а любовь и материнскую заботу.
«Как странно, — подумал я, — ведь именно таким тоном она просила меня не двигать по стеклу чашки и не резать французские сыры на досочке из кориандра… Но тогда я воспринимал всё иначе: и её тон и даже внешность!»
Тем временем Магда присела рядом со мной за садовый стол, поставив на его планшетку чашку с чаем.
— Спасибо, Магда! — с нежностью выдохнул я, тут же удивившись:
— Но, ради бога, как вы успели в одну секунду добыть мои кроссовки?!!
Её ответ наполнил сердце ещё большей нежностью.
— Когда я увидела, что вы вновь спустились вниз босиком, то уже знала, что набрав завтрак, вы отправитесь прямиком на террасу. Вот я и сбегала за вашей обувью… Благо, не в другой город, — добавила она, а затем нарочито громко рассмеялась.
Я уже готов был рассмеяться вместе с ней, как вдруг Магда тихо прошептала:
— Не оборачивайтесь назад… они смотрят на нас из гостиной. У нас одна минута, а затем я поднимаюсь и ухожу. Дальше всё зависит от вас, Дьюи. Сегодня в Гавань приплыл мальчик из Санпорто. Он мне почти как сын… я помогала ему, когда у него умерла бабушка, и негде стало жить. Теперь он живет в доме доньи Аксаны… та завещала мне свой небольшой домик с садом и огородом после своей смерти…
Всё это Магда проговорила негромким голосом, с улыбкой на лице, повернувшись лицом в сторону гостиной. А потом, опустив голову и делая вид, что отворачивается от дыма моей сигареты, тихо выдохнула:
— Мальчик этот, Игнасио, сказал мне, что сегодня придёт буря. Где-то в шесть вечера. Так что началось! Теперь пол на террасе не всегда будет раскалённым. Яичницу на нём не пожаришь!
С этими словами она встала из-за стола и вновь весело рассмеялась, направившись к высокой двери в гостиную.
Когда Магда ушла, я, отпил глоток кофе и откинулся на деревянную спинку скамейки, как бы невзначай устремив взгляд на небо. Небо надо мной было бездонно-голубым, без единого облачка. Маленькие островки, разбросанные кучками на горизонте, виднелись ясно и четко. Даже привычной дымки не было сегодня видно. И в воздухе было сухо и тепло: именно тепло, а не пáрило, как обычно перед грозой. Тепло, даже жарко и на удивление сухо.
«Дальше всё зависит от вас, Дьюи», — прозвенел в моей голове голос Магды.
Холодный пот выступил у меня на лбу. Я так ждал момента, когда появится возможность отправиться на маяк, и вот теперь, когда этот момент настал, я скован холодным ужасом!
«Ничего удивительного, — прозвучал в ответ голос Магды. — После всего того, что ты узнал; после того, как убедился, на что способны эти люди, грех было бы не волноваться!»
— Но сейчас тебе придётся пересилить себя и успокоиться, — продолжал голос Магды у меня в голове, — потому что они смотрят и отмечают каждое твоё движение. Спокойно закончи завтрак, вернись в гостиную, помой свою посуду… иными словами, делай всё, что делаешь обычно. Ничего неожиданного, ибо неожиданное изменение привычек свидетельствует о неожиданном изменении намерений.
Ужасным было то, что к двенадцати часам у художников закончилась планёрка, и теперь они все находились в гостиной, явно мучаясь от безделья. Странно, но за дни, проведенные здесь, я ни разу не видел их за работой. Я всегда наивно полагал, что художники, рисующие картины — это те, кто постоянно выезжают на этюды или работают в студии с натурой. Даже Пабло, как мне казалось, больше времени проводит в своем павильоне, и я сам видел, чем он там занимается. Саймон, при всей его отрешенности от земных проблем, расписывает скалы и стены сараев… но что делают остальные, я и понятия не имел. Было очевидно, что с потерей возможности работать в бункере они потеряли смысл своего проживания здесь. Это стало заметно по их настроению. Если в первые дни — исключительно ради меня — они плескались в океане, загорали на пляже и ныряли в Южной бухте, то теперь, когда необходимость развлекать меня отпала, а от напряженного графика работы в бункере они ещё не успели отвыкнуть, психика их явно сдала. Разумеется, к этому добавляются нервы из-за Стаковского, потому что не только Магда предвидит кровавую развязку в случае, если тот не получит желаемого. И этот их визит на вулкан с кирками и лопатами был, очевидно, попыткой… Что они могли пытаться? сделать подкоп? — думаю, нереально при такой системе защиты.
На мгновение мне пришла в голову мысль, что в кратере они могли что-то прятать: не откапывать, а как раз наоборот, закапывать. Может быть, ценности, украденные у Пабло?..
Эту мысль я отогнал, понимая, что начинаю увлекаться, приписывая ученикам Пабло Эс-Андроса качества и мысли, которых у них нет и в помине. Возможно было даже, что и Магда немного переусердствовала со своими подозрениями. Крисси, у которой она нашла картины великих классиков, вполне могла взять с собой пару холстов для работы, к примеру, по ночам. На ночь они навряд ли оставались в бункере… Что им мешало взять с собой, так сказать, «работу на дом»?.. И если именно в этот момент бункер стал недоступен и некоторые ценности остались за его стенами — чья в том вина?..
Удивительно, но такие рассуждения помогли мне вновь увидеть в художниках своих друзей. Именно поэтому, когда я вернулся в гостиную и встал перед мойкой, споласкивая тарелку и чашку «Хаос — это порядок гениев», никто не посмотрел на меня косо. Более того: все были настолько дружелюбны, что на секунду я засомневался в словах Магды: «они следят за тобой и отмечают каждое твоё движение».
После завтрака я собирался отправиться к себе, выждать пару часов, а к пяти выйти из дома и, дождавшись обещанной бури, пробраться на маяк. Если спросят, куда я, так и скажу: «Хочу пройтись».
Но Регина сломала эти планы.
— Чем собираешься заняться? — поинтересовалась она, когда я направился к лестнице наверх.
— Хочу немного полежать. Сегодня у меня что-то голова болит, — соврал я.
Я заметил, что Крисси, протиравшая стеклянную крышку стола салфеткой, Дитрих, поправлявший сдвинутый в сторону диван, и Пауль, заваривающий чай — все замерли на месте, прислушиваясь к нашему разговору.
— Мы идём сейчас на этюды к Южному берегу, — сообщила Регина. — Все хотят, чтобы ты пошел с нами!
Тут же она смутилась и поправилась:
— Не хотят, разумеется, а просто приглашают тебя разделить нашу компанию!

Так я оказался на Южном берегу: без рюкзака, который собирался взять с собой, без фляжки с водой, без соответствующей одежды (я догадывался, что если начнётся шторм, в каменной башне маяка может быть нестерпимо холодно: просто так, в шортах и в майке там можно околеть). И вот теперь они вынудили меня отправиться на их чортовы эскизы в шортах и в майке. А это значит, что переодеться я уже не успею.
«И всё равно: план остается в силе. Я должен улизнуть при первой же возможности», — решил я.
«Например, я могу сказать, что плохо себя почувствовал и лучше мне отправиться домой, — рассуждал я теперь. — «Правда они могут забеспокоиться и предложить, чтобы меня кто-нибудь проводил. Скорее всего, услужливый Пауль, который непременно отведёт меня до самого какао-свита, да еще останется со мной там по своей бесцеремонной привычке болтать ни о чём и рассматривать чужие вещи».
Лёжа на золотом песке, я то и дело поглядывал в бездонную бесконечность… К трём часам дня по небу поплыли мелкие облака, которые к четырём сгустились, образовав над моей головой целое стадо из белых пушистых барашков. Никогда я так не радовался возможному приходу грозы!!!
Удивительным оказалось то, как на барашков в небе отреагировали художники. Они просто таки взвились в экстазе! А когда солнцу удавалось кинуть яркий луч на землю, они громко восклицали «оле» и бросались к своим мольбертам.
Регина заметила моё удивление.
— Есть такая техника, — заговорила она, — когда ты набрасываешь на полотно общий эскиз картины, а потом ждёшь, когда из-за вот таких облаков выскочит пучок мощного света. В этот момент твоя задача — за те секунды, пока свет меняет проекцию и объём натуры, набросать на холст те изменения, которые он с собой принёс.
Ничего не поняв из этого объяснения, я молча смотрел, как Крисси покрывает белым свой голубой пейзаж.
— Был один лысый хрен, из здешних мест, кстати, — весело прокричала она, — так вот, он и открыл эту технику. Разумеется, благодаря здешнему небу, которое часто бывает вот таким, — она указала пальцем вверх.
— Каким? — не понял я.
— В горошек, — засмеялась Крисси.
— Полное отсутствие теней, а потом вдруг — раз! — и слепящее солнце, — объяснила Регина.
— Винсенте Редондо звали того умника, — хмыкнула Крисси, не преминув добавить: — Что бы он делал без этих солнечных лучей! Так бы и мазюкал свои бездарные холсты!
— Ну, хорошо, — отозвался я, — не буду вам мешать!
Следующей моей фразой должна была быть: «Я, пожалуй, пойду… голова снова заболела», но Дитрих опередил меня…
— Если тебе с нами скучно, — сообщил он своим холодным железным тоном, — можешь пойти домой.
И добавил то, от чего в моей душе запели птицы:
— Мы не сможем тебя проводить. Эти перисто-кучевые облака будут висеть недолго. Скоро всё рассосется.
— Хорошо, — согласился я, еле скрывая радость, и тут же смутился: — В каком смысле рассосется?
— Уйдет прочь, оставив пустое небо! — объяснила Регина, на этот раз неохотно отвлекаясь от работы.
— Пустое небо?.. — Я был в отчаянии.
Нервно вскочив с песка, стараясь, чтобы художники не заметили моего состояния, я нарочито медленно подошел к кромке берега, сбросил плавки и окунулся в воду.
— Ну вот, — сообщил я, выходя на песок с четким намерением ни в коем случае не менять своих планов, — кажется, мне немного полегчало. Желаю вам плодотворной работы.
И, решив подготовить их к тому, что домой я могу вернуться не сразу, безразличным тоном проговорил:
— Кстати, я в этой стороне острова еще не был. Так что пойду, осмотрюсь. Если честно говорить, работа в тёмной библиотеке навевает жуткую депрессию.
Казалось, с этими словами можно было спокойно уходить, но меня по неизвестным причинам понесло:
— Эта головная боль началась именно с библиотеки, — сообщил я, проходя между мольбертами и рассматривая картины. — Как вы думаете, могут в тех книгах находиться всякие вредные микробы?
Крисси по своему обыкновению презрительно хмыкнула, а Регина отнеслась к этому вопросу серьезно.
— Думаю, нет, — сказала она, не отрывая взгляда от холста. — Мы два года проработали в закрытом помещении среди вещей, которым по пятьсот, если не больше лет, и ничего с нами не слу…
Регина осеклась, встретив взгляд Дитриха.
И тут я понял, что настал момент перестать всего бояться, перестать быть для них чужим, выйти из тени и заговорить на их языке.
— Всё нормально, Дитрих, — проговорил я. — Вы даже не можете себе представить, как я хочу, чтобы вы все вернулись к работе в бункере. Я не сержусь на вас за то, что вы сделали со мной, подвергнув этому гипнозу. Единственное, что меня обижает, это то, что я никак не могу вспомнить главное. Поймите меня, мой мозг всегда был лёгок и подвижен… никакого труда мне не стоило вспомнить то, что другие за ненадобностью забывали. И тут вдруг — полное забытье. Хотя, я немного преувеличил: я начинаю кое-что вспоминать…
На этом месте моей торжественной речи все повернулись ко мне, теперь уже не скрывая своих чувств.
— Итак, — заговорил я, будто давая отчет о проделанной работе, — я помню, что бывал на гребне кальдеры нашего вулкана… Спускался ли я вниз, не знаю, но Магда помогла мне вспомнить некоторые факты. Поймите меня правильно, вспомнить всё в моих интересах… и не потому, что это связано с вами, а в первую очередь потому, что хранить в себе умершие воспоминания… вы даже не можете себе вообразить, как это ужасно!
Теперь уже я по-настоящему возбудился, веря каждому слову из той лжи, которую выкладывал им сейчас:
— Эти мёртвые воспоминания, словно тухлая рыба, заполонили все уголки моей души запахом разложения. Я в буквальном смысле не могу больше дышать! Мне просто необходимо избавиться от всего, что я забыл, и что мёртвым грузом лежит во мне!
Все разом отвернулись от своих мольбертов. Даже циничная и острая на язык Крисси молчала. Дитрих пронзал меня взглядом, пытаясь определить, играю я спектакль или в самом деле рассказываю о своих внутренних переживаниях. Но мне было плевать, что они подумают. Каким-то седьмым чувством я понимал, что поступаю единственно верным образом. Если сейчас я не смогу переманить их на свою сторону, мне конец. Они замучают меня слежкой и подозрениями.
— Я допускаю, — продолжал я, — что вы, возможно, не очень хотели бы, чтобы я вспомнил всё… вам нужен только код. Но вот тут-то и кроется проблема. Вспомнить можно либо всё, либо ничего. Это как похудеть: нельзя похудеть лишь рукой или ногой. Либо всё тело становится худым, либо ты навсегда — жирный заплывший тюфяк.
Как это ни странно, это дурацкое сравнение оказалось для них очень даже понятным: Регина, Крисси, Пауль, Дэннис и даже Дитрих кивнули в ответ, а я, окрыленный продолжил:
— Так вот, я намерен вспомнить всё. И при этом хочу поклясться вам: что бы я ни вспомнил, это ни при каких обстоятельствах не повлияет на моё к вам отношение. Я люблю Пабло Эс-Андроса, который открыл мне новое представление о счастье и о мире в целом; я люблю его учеников, а некоторых из них я люблю особенно нежно, я люблю Рамана; после же встречи с ним в его уютном доме, после разговора по душам, я покорён его талантом программиста и философа.
Произнеся всю эту несусветную ахинею, я потупил взгляд, изображая нечто типа смущения, после чего, словно успокоившись, воззрился на окруживших меня художников — теперь уже спокойным взглядом, полным любви и преданности. Спокойный взгляд был сейчас крайне необходим, чтобы они не приняли меня за истеричку. Человек в истерике может натворить много глупостей. Они должны видеть меня стойким, крепким и рассуждающим здраво.
Повидимому, мой актерский экзерсис удался. Они стояли молча, пока вперед не вышел убийца-Дитрих.
— Это была ошибка, Юнус, когда мы сковывали твою свободу, боясь, как бы ты не вспомнил лишнего, — проговорил он. — Ты совершенно прав. Без полного раскрепощения мы никогда не узнаем, что произошло тогда между тобой с Лемстером, а значит, и не узнаем, как перекодировал Лемстер замок. Скажи нам только одно: есть хоть малейшая надежда, что ты вспомнишь?
«А почему вы так уверены, что я должен что-то вспомнить?» — прозвучало вдруг в моей голове. — Почему? Почему вы так уверены, что я был настолько тесно связан с Руди, что он поверил мне свою тайну тайн?!!»

***

На очистившуюся к семи часам вечера бездонную синеву неба со стороны океана наплывали белые облака, и солнце время от времени скрывалось за ними, разбрасывая свои лучи во все стороны и высвечивая холмы, раскинувшиеся прямо передо мной. Над одним из холмов, который был едва выше остальных, поднималось тяжелое облако дыма и, не знай я, что это и есть вулкан, можно было подумать, что горит лес.
Идти к маяку я пока не мог: небо постепенно становилось светлым и безоблачным. Перистые облака, как и обещали художники, растворялись в чистой лазури. Теперь становилось ясно, что мальчик Игнасио из Санпорто передал Магде ошибочную информацию: грозы сегодня не будет.
С этой мыслью, бесцельно поплутав по острову, я и вышел к жилищу Рамана. Зачем? Почему? — я не мог понять. Меня будто тянуло к гавани Мечты. Словно я намеренно хотел, чтобы меня здесь увидели. Собственно говоря, если поход на маяк провалился, было бы разумно, чтобы меня заметили здесь, спокойно разгуливающим на природе, как человек, которому обещали свободу передвижения, и как человек, совесть которого при этом абсолютно чиста.
Маленький желтый электромобиль стоял на площадке возле пустого бокса, предназначенного для джипа. Это означало, что Раман — здесь, и приехал он один. Стоит ли проявлять себя?.. В какой-то момент я пожалел, что не пошел в обход этого невольного форпоста и не спустился в долину по направлению к дому.
И в тот самый миг, когда я приготовился незаметно прошмыгнуть мимо широких окон и следящих камер на крыше бунгало, у главного входа появился сам Раман. И Раман переломил весь ход дальнейших событий…
— Юнус, — окликнул он меня, — будьте так добры, подойдите сюда.
Голос его звучал непривычно строго, а речь была теперь сухой и корректной: и из неё пропала вся эта путаница с «ты» и «вы», присущая тем, кто родился в английской колонии.
— Я жду, — повторил Раман. — Извольте подойти, please!
Я стоял, не шелохнувшись, будто загипнотизированный.
Помахав Раману рукой, я прокричал:
— Что вы хотите, Раман?
— Мы так и будем перекрикиваться через весь двор? — спросил тот.
— Давайте поговорим в другой раз, — ответил я, медленно пятясь в сторону дороги. — Время поджимает! Меня, наверное, уже ждут!
— Вас, несомненно, ждут, и именно по этой причине я хочу с вами поговорить, Юнус.
— О чём?
— Войдите в дом, и тогда я объясню вам суть дела.
— Мне хорошо и здесь, — ответил я, перепрыгивая с ноги на ногу и изображая, будто я еще не остыл после спортивной пробежки.
— Где ваш зэнди, Юнус? — поинтересовался Раман.
— Зэнди погиб, когда мы рухнули на вашем непромокаемом гидроплане в океан.
— Вы иронизируете?
— Я просто отвечаю на ваш вопрос.
— Пойдемте в дом, я выдам вам новый зэнди. Наше солнце может ослепить на всю жизнь, к тому же, в этих краях очень опасно ходить без передатчика — сорвись вы со скалы, мы никогда не отыщем вас!
— Мне кажется, в этих краях с коммуникацией более чем хорошо. Сорвись я со скалы, вы тут же увидите мое падение на своих мониторах.
Это уже было хамством или открытой агрессией.
— Вы вновь иронизируете?
— Я констатирую факт.
— Это понятно. Непонятно, почему вдруг вы заговорили о техническом оснащении острова. Что у вас на уме?
— Раман, простите, но мне в самом деле надо бежать. Давайте поговорим с вами как-нибудь в другой раз!
— Вы боитесь меня, Юнус? — поинтересовался Раман. — У вас есть повод меня бояться?
— Нет, — как можно более простодушно ответил я. — А у вас есть повод разговаривать со мной в повелительном тоне? Мне казалось, что все, живущие на этом острове, свободны в своих передвижениях!
— Пока что я говорю с вами как друг, — отозвался Раман. — Но вы совершили непростительное действие, введя в заблуждение своих друзей. Только что я связался с Дитрихом, который рассказал мне о разговоре, произошедшем час назад на Южных пляжах. Да! А вы как думали? У нас никто ни от кого ничего не скрывает, особенно, от людей, старших по званию. Никто, кроме вас, Юнус. А в том, что вы от нас скрываете нечто, мне теперь стало ясно. Так что зайдите в дом, и мы спокойно поговорим!
Вместо ответа я повернулся к Раману спиной, покрываясь при этом холодным потом и собираясь уйти прочь.
— Юнус, — прозвучал за моей спиной голос, и голос этот не принадлежал Раману.
Я обернулся. На пороге бунгало рядом с Раманом стояли Пауль и Дэннис. Мне вдруг показалось, что в руках у них монтировки: инструмент, обычно используемый бандюгами при разборках.
Но это были не монтировки. Это были арбалетные стрелы: тонкие металлические трубочки толщиной с карандаш, с наконечником в виде металлических лезвий, сужающихся в острую пику.
Держа в руке свою стрелу, Дэннис многозначительно похлопывал острым наконечником по правой ладони.
— Нехорошо так неуважительно относиться к старшим по званию, — проговорил он.
И инстинкт самосохранения сработал во мне. Не успел Дэннис закончить фразу о неуважительном отношении к Раману, как я уже развернулся, бросившись прочь; но не в сторону маяка, а к Северной гавани — к единственному месту на острове, которое я изучил достаточно хорошо, чтобы замести следы и укрыться от преследования.
Реакция Дэнниса оказалась не менее быстрой, чем моя.
— Стоять! — прокричал он мне вслед.
В это же мгновение острый наконечник стрелы арбалета вонзился мне в правое предплечье, чего я даже не почувствовал: я летел вдоль дороги, ощущая лишь свист в ушах и слыша отдаленные крики.
— Стойте! Скорее в электромобиль! — услышал я голос Рамана.
Своим «стойте» и предложением воспользоваться электромобилем он сбил парней с толку, дав мне метров двести фору.
Дэннис оказался хитрее и проворнее: не слушая Рамана, он кинулся за мной по следу, но в очередной раз был введен Раманом в заблуждение:
— Не туда! Вдоль скал он не пойдет! Он боится высоты!
В ответ Дэннис, почти наступавший мне на пятки, закричал что-то, а через несколько секунд Раман с Паулем промчались мимо меня, скрытого от них зарослями кустов эвкалипта, по дороге, огибающей лесной массив и тянувшейся вдоль скал до самой Северной бухты.
Я продолжал бежать, благословляя судьбу за то, что несколько дней назад в разговоре с Раманом брякнул, что боюсь высоты. Но Дэннис, не давший себя запутать, бежал вслед за мной, и по шуршанию веток за спиной я понял, что вот-вот могу оказаться в зоне его видимости.
Стараясь издавать как можно меньше шума, я мчался вдоль откоса нависших над океаном скал. Более всего я опасался, что Раман с Паулем, поняв, что дорога, ведущая в долину, пуста, свернут влево, оказавшись на смотровой площадке раньше меня. Еще страшнее будет, если Дэннис успеет выскочить на соседний с гаванью откос в тот самый момент, когда я окажусь на площадке: с откоса гавань видна как на ладони. Мысль об этом придала мне новые силы.
Увеличив темп и не думая больше ни о чём, я миновал откос, забыв даже взглянуть на смотровую площадку. Подбежав к перилам, я занес ногу над пропастью и, цепляясь за поржавевшие прутья, торчащие из бетонной стены, принялся спускаться вниз, на мостки, в точности повторяя все движения, которые делал, спускаясь сюда в первый раз.
На полпути я вдруг остановился, озаренный внезапно вспыхнувшей мыслью: СПУСКАТЬСЯ НА МОСТКИ НЕЛЬЗЯ!!! Стоит им перегнуться через перила, как это делал я, и мостки предстанут их взору. Стена же сверху почти не видна; а та часть, что может попасть в поле зрения, полностью закрыта спадающими вниз лианами.
Я замер на месте, прижимаясь всем телом к холодному бетону и ухватившись руками за железную скобу. В ужасе оглядываясь по сторонам, я не мог понять, почему в этой холодной тени на меня капают тёплые капли влаги. В тот же момент я чуть не закричал: стрела арбалета торчала из моего правого предплечья, словно пика пикадора из холки быка. Рука, цеплявшаяся за скобу, была поднята вверх, и на лоб мне капала не вода, а моя собственная кровь.
— Я же сказал, вам, что его цель — вулкан! — послышалось тем временем над моей головой. — Он давно вспомнил шифр и всё это время водил вас, дураков, за нос!
Говорил Раман. Отвечал ему Пауль:
— Почему ты думаешь, что он не отправился сюда?
— Сколько раз повторять, чёрт возьми, он боится высоты! — ругнулся Раман. — Нужно знать психологию человека: люди всегда выбирают тот путь, который кажется им менее опасным.
— Ну что? — услышал я голос подоспевшего к месту событий Дэнниса, задыхающегося от стремительного бега.
— Нет его здесь.
Как видно, Дэннис перегнулся через перила, потому что Пауль тут же предупредил:
— Свалишься, доставать не буду!
Я ещё сильнее вжался в бетонную стену, услышав, как в области висков сердце с шипением проталкивает кровь в артерии.
— Мог он спуститься вниз? — спросил Дэннис.
— Не мог. Боязнь высоты у него, — пояснил Пауль.
— Пабло об этом не говорил.
— Эта болезнь на полёты в гидроплане не распространяется, — прозвучал нетерпеливый голос Рамана. — Теряем время. К тому же, ты его ранил, Дэннис. Ранил и напугал. Кстати, хозяин будет очень недоволен, когда узнает.
Я прикусил губу. Обо мне говорили как о загнанном на охоте звере.
— Дальше пойдете пешком, — продолжал Раман, — а я немедленно возвращаюсь к себе. Буду искать его с помощью сателлита. Дэннис, кто просил тебя метать в него твои чёртовы стрелы?!!
Над моей головой раздался щелчок, и еще одна стрела со свистом пролетела рядом с моей щекой, вонзившись в дощатый настил подо мной. Затем электромобиль глухо заурчал, и наверху всё смолкло.
«Они берут меня на пушку! Старый прием: они болтают о стрелах и прочей ерунде, а сами тем временем с помощью жестов договариваются сымитировать своё исчезновение в расчете на то, что как только всё утихнет, загнанная жертва тут же обнаружит себя!»
— Чорта с два, — просипел я сквозь сжатые до хруста зубы, — посмотрим, кто кого перехитрит.
При этом я понимал, что в моем теперешнем положении долго висеть над десятиметровым обрывом, держась за скобы, смертельно опасно. К тому же, если бы они были уверены, что я спрятался именно здесь, под их ногами, они не стали бы поджидать меня. Дэннис просто спустился бы вниз, легко перемахнув через перила.
…Спустился бы? — как бы не так! «Свалишься, доставать не будем» — сказал Пауль. Они боятся этих скал как огня, а тем более, этого места, где по их уверениям погиб Рудольф Лемстер!
На какое-то мгновение мне пришлось отпустить левую руку, чтобы попытаться вытянуть из предплечья стрелу арбалета. Подниматься наверх со стрелой, торчащей в предплечье, было, во-первых, больно, а во-вторых, неразумно. Пальцы, сведенные судорогой, могут непроизвольно разжаться, и тогда я сорвусь вниз.
Я осмотрел рану. Треугольное лезвие проткнуло мышцы, пройдя насквозь. Когда я попытался выдернуть наконечник, то чуть не лишился сознания от боли. Вытащить же стрелу, продев стержень насквозь, так же было невозможно, ибо с другого конца стрела заканчивалась резиновым оперением в виде узких лопастей, которые еще страшнее, варварски и по-зверски взрéзали бы рану. Итак, пущенная Дэннисом арбалетная стрела намертво застряла в моей правой руке, проткнув мышцу.
Понимая, что выдернуть древко я не смогу, я осмотрел наконечник, подозревая, что он может быть не только испачкан грязью, но и отравлен. Когда же наконечник оказался перед моими глазами, я заметил небольшой зазор между ним и стержнем. Это могло означать, что острие стрелы было заменяемым и навинчивалось на древко. Вытянув стрелу еще дальше, за неимением свободной руки я прикусил зубами металлический стержень и принялся левой рукой отвинчивать острое как жало тройное лезвие. Боль молнией пронзила мозг, и пальцы чуть не разжались. Но, неожиданно наконечник поддался!
Опустив отвинченный наконечник в карман джинсовых шортов, я вытянул стрелу, засунув ее за пояс. Если Дэннис так виртуозно и успешно владел этим оружием, то почему бы и мне не воспользоваться им в случае необходимости?
Рана, освобожденная от древка, начала кровоточить. Время от времени тяжелые капли крови с глухим звуком падали на настил внизу. Звук этот удивительным образом был различим среди шума волн, свиста ветра и гула океанской дали. Зависнув над пропастью; вцепившись в железную скобу обеими руками, я прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями и отвлечься от этого назойливого капания, вместе с которым из моего тела медленно уходила жизнь.
Отвлечься удалось, как только я вернулся мыслями к карте «военных действий»… Сейчас Раман, Пауль и Дэннис, повидимому, находятся в самом центре острова, и это означает, что у меня есть не больше получаса на то, чтобы добраться незамеченным до своей цели. Правда, было несколько весьма весомых «но». Первое: я не знаю, где именно находится маяк. Чтобы его найти, мне придется какое-то время брести вдоль берега, где камеры слежения меня мгновенно запеленгуют. Второе: если я не смогу в ближайшее время обработать рану, начнется лихорадка. Поход же на маяк, его поиски и пребывание там займут как минимум три часа. Смогу ли я выжить после этого, не умерев от заражения крови?..
В темноте закрытых глаз я вновь услышал, как капли крови падают на дощатый настил. Всё больше и больше, всё чаще и чаще. Я истекал кровью как кабан, подвешенный охотником на крюк. Всё кончено. Больше не будет ничего. Это моя последняя остановка. Через минуту я лишусь сил и повалюсь вниз, пробив деревянный настил и уткнувшись проломленной головой в камни. Никто не узнает… даже Магда. Она, наверное, подумает, что я сбежал. Возможно даже, с драгоценностями. Разумеется, я сбежал и, разумеется, я ограбил Пабло! Они ещё не то расскажут обо мне! А когда здесь, на острове, появится новый «ученик» Пабло Эс-Андроса, которого наметят на работу в библиотеке, Крисси с Региной будут рассказывать ему, собрав брови “домиком”: «В какой-то момент наш бедный Юнус не выдержал. Кабинной лихорадкой называется эта страшная болезнь. Однажды, в сильную бурю, когда черные тучи заволокли весь остров, и добрый Раман не мог отследить местность с воздуха, он отправился к Северной бухте, разделся догола, аккуратно свернул свою одежду и…»
О, Боже! Если бы в сильную бурю!!! Тогда я мог бы еще избежать погони! А так, раненный и обессиленный, видимый со всех сторон, я обречен на гибель. Всё, что теперь могло спасти меня — это та самая непогода, которую обещал мальчик по имени Игнасио.
…И вот тогда я открыл глаза.
Тут же с удивлением я отметил чудо, произошедшее за те секунды, пока я находился в подобии беспамятства: черные тучи из моей фантазии перенеслись в реальность! Не было надо мной больше чистого голубого неба! И кровоточила вовсе не моя рана!!! Крупные капли падали на настил с потемневшего вдруг неба. Та самая гроза, что бушевала над островом, когда я подходил к маяку на рисунках Саймона, набирала свою силу. Что это? — провидение или счастливый случай?
— И то и другое — прошептал я, вглядываясь в грязное небо, затянутое тучами. — Теперь у меня есть возможность незамеченным для камер их чортового космического наблюдения пробраться к маяку!
Превозмогая боль, я принялся карабкаться наверх.

Смотровая площадка была сумрачно пуста и окутана белым молоком тумана. Нагретая солнцем поверхность бетона, металла шпал, стволов деревьев вдали, огромных валунов, которыми изобиловал остров; а так же сами скалы — всё источало влагу, падающую с небес и погрузившую меня в призрачный мир без предметов и теней, без конкретики и смысла: лишь полупрозрачные пятна и очертания, за которыми угадывалась привычная жизнь.
Убедившись, что в тумане никого нет, я перемахнул через перила и, не теряя ни секунды, не обращая внимания на залитую кровью руку, бросился в белое марево по едва различимой дороге, в сторону бунгало. Теперь я был уверен, что и природа, и время работают на меня: мои преследователи при такой видимости едва успели добраться до вулкана; а если и добрались, то в низине возле него они не увидят и кончика своего носа! Пока они убедятся, что меня нет — ни поблизости, ни в самом кратере; пока будут возвращаться назад, пройдёт немало времени.
Когда с неба хлынул целый поток, я миновал бунгало с опустевшей автомобильной стоянкой перед ним, со всех ног бросившись к лесу. Затишье перед грозой сменилось порывами ураганного ветра, унесшего прочь туман. Теперь было видно, как из-за черного горизонта на остров наплывали настоящие, грозные, громоздкие тучи, готовые в любой момент заслонить солнечный свет.
У самой кромки леса я свернул с дороги, принявшись огибать тропические заросли с правой стороны и рассчитывая при этом выйти к берегу в том самом месте, где предположительно находился маяк. Тропы здесь больше не было, а буйная растительность — высокие желтые цветы с травянистыми листьями — доходила до пояса и была такой густой, что смотреть под ноги, а тем более что-то видеть у себя под ногами, представлялось невозможным.
Острые листья резали кожу на ногах и руках, когда я раздвигал их, чтобы освободить место для нового шага; иной раз нога ступала в мягкий мох и проваливалась по колено, а над ухом пронзительно жужжал целый рой мелких мошек, роившихся в густой высокой траве, несмотря на дождевые потоки. Когда я, наконец-то, выбрался из зарослей, то был весь мокрый от дождя и желтый от липкой цветочной пыльцы, осевшей на теле и на одежде.
Растительность кончилась так же внезапно, как и началась; теперь я стоял на каменистой почве, благословляя судьбу хотя бы за то, что не был укушен змеёй. Но камни оказались не лучше, чем тропические заросли: мох, которым они были покрыты, намокнув, превратился в скользкую слизь; таким образом, опасность быть укушенным змеёй сменилась опасностью поскользнуться и разбить себе голову.
Опасность поскользнуться напрочь выветрила из головы мысль о маяке. «Лишь бы выбраться отсюда к пологому ровному берегу!!!» — шептал я, задыхаясь.
Самым надёжным было передвигаться на четырех конечностях, чему, правда, мешала раненная рука. Пальцы сводило судорогами, локоть то и дело подгибался, не выдерживая веса тела, но, используя такой метод передвижения, я спустился-таки по пологим каменистым склонам почти к самому берегу.
Теперь предстояло миновать еще одно тропическое заграждение — на этот раз из тесно прижавшихся друг к другу низкорослых пальм, широкие листья которых под тяжестью завесы дождя поникли, повиснув вдоль стволов.
Миновав последнюю преграду, я увидел берег. Всё небо над океаном заволокло черными тучами, а в бесконечной океанской дали в тучах этих сверкали молнии, грозно вычерчивая рельефы островов вдали, на горизонте. Трудно было поверить, что всего каких-то пять часов назад в голубом бездонном небе полыхало яркое солнце!
По скользким камням (вновь на четвереньках) я спустился к самому берегу. У его кромки, где камни превратились в мелкую гальку, я встал наконец-то во весь рост и, как был, в одежде, вошел в воду по пояс, смывая с себя желтую липкую пыльцу. Тут же крик боли вырвался из легких, когда соленая вода проникла в рану на правой руке.
— Терпи, — прохрипел я, — соленая вода, насыщенная йодом — хорошая дезинфекция.
Преодолев боль, а вернее, смирившись с нею, стоя по пояс в волнах, я огляделся по сторонам. И тут, бросив взгляд влево, в направлении к дому Пабло, я чуть не вскрикнул: прямо передо мной из-за выдающегося в океан рифа вырисовывалась башня маяка! Темные грязно-серые тучи окрасили ее в свой мрачный цвет, и она возвышалась на фоне волн, неразличимая среди разбушевавшейся стихии.
Судьба сама, помимо моей воли, вывела меня сюда. Теперь я не мог отступить. Маяк тянул к себе как магнит…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление