✷ МАЯК

(Книга вторая, глава 64)

Шторм тем временем разыгрался не на шутку: волны толкали меня в грудь, сбивая с ног. Порою особо мощная волна накрывала с головой. Выбравшись на берег, я попал под новую струю, летящую на этот раз с небес. Завесы дождя, бросаемые пронзительно гудевшим в ушах ветром, перемещались в пространстве, будто остров поливали из брандспойта. Небо потемнело, отражаясь в свинцовой воде, и низко нависло над землей, пытаясь, наверное, раздавить и лес по левую руку от меня, и маяк на скале, и меня, и весь остров.
Чем ближе я подходил к своей цели, тем более реальность напоминала тот самый сон, в котором белый маяк был вовсе не маяком, а грудой наваленных как попало гнилушек, готовых вот-вот рассыпаться в прах. Теперь мне были видны некоторые детали и подробности. Так, башня маяка оказалась вовсе не одинока: рядом с ней, чуть пониже уровнем виднелось сквозь мрак еще одно строение — как будто бы флигель с различными пристройками. Пристройки эти ломали общую форму строения и создавали ощущение нагромождения и разрухи: перекрытия, мостки, перила… какие-то — не то антенны, не то мачты; покосившиеся балки… всё это ютилось на высоком отвесе скалы.
И сарай, и пристройки, и смотровая башня были, очевидно, когда-то выкрашены в белый цвет, но теперь краска потускнела и осыпалась, а металл, которым были обшиты строения, поржавел и местами вовсе прогнил, обнажая доски и красную кирпичную кладку.
Точно так же выглядел и сам маяк. В какой-то момент я решил, что моя фантазия и волнение от всего пережитого сыграли со мной злую шутку. Что весь мой поход через остров, погоня, и вот теперь этот маяк, представший предо мной — лишь плод горячечного бреда; сам же я лежу сейчас в Северной гавани на полусгнивших мостках в сырости бетонной стены. Но реальность опровергала это: слишком уж чётко вырисовывались строения, слишком ясны были детали — оборванные провода на мачтах, разбитые стёкла, металлический щит, что оторвавшись от кирпичной кладки, колотился по камню, словно крыло раненой птицы.
Заброшенный и поржавевший, проклятый, как Летучий Голландец, но такой же реальный, как океан и кромка леса, завешенная пеленой дождя, маяк Салема смотрел на меня восклицательным знаком, утверждающим Реальность. Теперь я понимал, почему это строение вызывало недоумение и трепет у жителей острова. Маяк был призраком! Оставалось лишь непонятным, являет он мне свою вторую личину сейчàс или обманывал тогда, когда в прошлой жизни я стоял на террасе, любуясь его строгими белоснежными формами.
Очередной сюрприз ждал меня, когда я, преодолев скалистый риф, подошел к самому берегу… Флигель и пристройка к маяку расположены были не на мысе, выдававшемся в океан, как казалось издалека, а на отдельной скале. От берега же скалу отделяло водное пространство метров в пятьдесят. А сам маяк располагался еще дальше, на второй скале — крутой и неприступной. Между теми двумя скалами был перекинут железный полукруглый мост. А вот к первой скале было не подступиться: две соединенные друг с другом скалы представляли собой отдельный остров и всякий, кто пожелал бы пробраться к маяку, должен был прежде преодолеть полсотни метров вплавь. Может быть, в спокойную погоду это было бы еще возможно, но теперь, когда волны становились всё выше, отправиться в такое плавание было равноценно самоубийству.
Вновь зайдя по пояс в воду, я приблизился к первой скале насколько мог, украв у океана метров двадцать. Теперь я стоял всего в тридцати метрах от своей цели, внимательно изучая возведенные на скале странные сооружения, являющиеся, повидимому, служебными пристройками.
Самой большой из пристроек был флигель: довольно широкая круглая башня из темного кирпича. На башне этой была устроена смотровая площадка, защищенная сверху куполообразной крышей. Остальные постройки, ютившиеся возле этой широкой и основательной смотровой башни, были менее стабильны и не так внушительны. Первая изобиловала небольшими оконцами, похожими на иллюминаторы, и напоминала жилое помещение. К жилому корпусу тесно прилегал огромный сарай, крышу которого в нескольких местах пробуравили различных диаметров трубы. Если исходить из того, что для маячного фонаря требуется электроэнергия, то можно предположить, что сарай этот когда-то, ещё до ветряков Пабло, был сердцем всей системы: в нём находился генератор, который питал лампу на вершине башни, теперь навсегда погасшую. Это наблюдение, кстати, доказывало древность маяка: он был построен здесь задолго до того, как Пабло купил остров и поставил на плато ветряные генераторы.
Из книг я знал, что маяки бывают двух типов: одни призывают к себе, специальными огнями указывая направление движения судна; другие, напротив, предупреждают не приближаться к отмеченному месту. Логика подсказывала, что этот маяк сигналил «не приближайтесь», но не потому, что в этом месте существуют подводные скалы, а потому, что остров издавна, еще до Пабло, использовался для складирования ценностей. Почему так? Да очень просто: если бы дело было в опасных подводных скалах, маяк светил бы до сих пор.
…От сарая с генератором к башне маяка с помощью специальных кронштейнов был перекинут метавшийся на ветру электрический провод. Еще один провод тянулся к какому-то сплошь застекленному сооружению, похожему на огромный продолговатый двухэтажный вагон пассажирского пульмана. Большинство стекол было в этом вагоне повыбито, и мне казалось, что сквозь шум набегающих волн я слышу, как ветер свистит в пустых оконных глазницах. Далее провод был перекинут к башне флигеля…
И тут, глядя на эту башню, я замер, покрывшись гусиной кожей. Черные тучи стелились по небу так низко, что, казалось, задевали тонкий, слегка покосившийся шпиль, венчавший луковицеобразную крышу; на шпиле же этом порывисто болтался под напором ветра скрипящий флюгер в виде петушка, вцепившегося своими когтями в жердочку. Петушок был покрашен в яркий красный цвет. Эта краска не вылиняла и не сошла; напротив, она светилась тревожным светом на фоне черного беспокойного неба. Эта картина ударила в мой мозг, проявив в сознании точно такую же, но виденную в том сне. Совпадало всё до мельчайших деталей: и красный петух в виде флюгера, и луковицеобразная крыша… только во сне флюгер был укреплен не на смотровой башне, а на вершине маяка. Если отбросить слепую веру в вещие сны и прочую чушь, ясно было одно: я уже был на этом маяке! Во всяком случае, я приближался к нему достаточно близко, чтобы заметить красный флюгер, болтающийся на спице. Более того: судя по картинам из моего сна, который, как теперь я понимал, был отражением реальности; так вот, судя по всем этим черным веткам, прогнившим поленьям, раздробленной черепице и болтающемуся из стороны в сторону флюгеру, я был здесь в такой же шторм. А это значит, я уже тогда знал о системе слежения, установленной на острове. Знал об этом и Руди, раз часто бывал здесь…
Но как он попадал на маяк в такой шторм?.. Насколько я знаю, он не был спортивным парнем. Как же он достигал этого отдельно стоящего строения? Разумеется, не вплавь. А это значит, здесь прежде был причал и лодка. И кто-то уничтожил всё это. Кто-то намеренно отрезал маяк от берега!
И тут возникала страшная, ошеломляющая догадка. Может ли быть так, что Раман с Дитрихом, Паулем или с кем там ещё, вот так же, как сегодня — меня, несколько месяцев назад преследовали и Руди Лемстера? Они загнали его на маяк, куда он попал, воспользовавшись лодкой, а затем спортивный Дэннис преодолел вплавь водный отрезок и отбуксировал лодку прочь, отрезав тем самым Руди от берега.
Никто ведь не видел тела Лемстера. Может ли быть так, что он до сих пор на маяке — голодный, спятивший от ужаса, испуганный, одичавший? Тогда можно понять, почему Регина с Крисси, остающиеся в неведении о совершённом, так боятся этого места. Прóклятое оно? Возможно, таким оно и казалось, когда на протяжении дней и даже недель отсюда слышны были звериные вопли отчаявшегося, сходящего с ума парня!
Почему его не убили?.. Может быть, Руди знал на маяке какие-то тайные схроны, о которых не знал Раман с его помощниками? Можно ли спрятаться в лабиринте построек, возвышающихся сейчас передо мной? — вполне.
Версия того, что Руди может быть жив, подтверждалась фактом, что маяк являлся для него тем самым «Place-to-hide», которое я сам искал всю жизнь. Что бы я сделал, если бы у меня было такое место? Разумеется, я перетащил бы туда провизию и запас воды. Художники сами говорили, что Руди часто пропадал где-то часами. Конечно же!!! Он жил на маяке! Маяк был единственным укромным местом, где его не тиранили, не потешались над ним… не издевались. И если он собрал в своем укромном доме достаточно провианта, он мог бы до сих пор оставаться жив. Вот в чём заключается правда: никакого кода и никакой книги на маяке нет! Всё, что там сейчас можно обнаружить — это одичавшего, впавшего в безумие парня, который и является книгой, кодом и моей памятью. Парня, который не обнаружит своего присутствия ни перед кем, кроме своего друга Дьюи. Парня, который погибнет в вынужденном заточении, если к нему не придет помощь.
Поняв это, я больше не рассуждал. Я слепо и решительно двинулся вперед, наперекор волнам, а когда волны начали заливать ноздри, набрал побольше воздуха в легкие и, превозмогая боль в скованных холодной судорогой мышцах и отчаянную резь в правом плече, пустился вплавь.
Какое-то время волны, накатывающиеся на берег, не хотели отпускать меня, возвращая назад, но затем глубинное течение сделало свое дело и одним мощным движением отнесло от берега, но — о, ужас — не к скале, на которой высилась башня, а в сторону. Следующая волна накатила с еще большей силой, и ее рывка было достаточно для того, чтобы скала с башней оказалась позади меня. Теперь передо мной черными синяками туч и яркими всполохами молний расстилался бескрайний океан.
Изо всех сил я принялся грести. Оглянувшись назад, я увидел, как далеко отнесло меня от берега: он едва виднелся за пеленой дождя и ветра. До берега я не дотяну, как бы ни старался. Теперь скала с маяком была моей единственной надеждой. Если мне не удастся приблизиться к ней и ухватиться за ее уступы, меня отнесет так далеко, что бороться будет вовсе бесполезно.
Все мысли мигом улетучились. Тело же превратилось в мотор, от силы которого зависела жизнь. Каждый раз, когда налетала новая волна, я старался любым путем оказаться на ее гребне, ибо заметил, что именно подводное течение уносит тело в океан. Ловя гребень волны, я напрягал все свои силы и бешено вращал руками, сведенными судорогой, будто они уже цеплялись за спасительные скалы.
Цоколь башни, спускающийся почти до самой воды, словно заветная цель качался перед моими глазами. У самого основания цоколь этот переходил в гранитный волнорез, время от времени появлявшийся на поверхности, и тут же исчезавший при новом наплыве волны. Медленно, очень медленно волнорез всё же приближался. Почувствовав надежду на спасение, я удвоил силы. В какой-то момент я ударился ногой о подводный камень, сообразив, что глубина в этом месте не так велика, как кажется. При этом ужас вновь обуял меня: я почти что увидел, как откатившая волна опускает мое тело на лезвие спрятанной под водой острой скалы или на бетонную арматуру, и арматура эта пропарывает в животе длинную продольную смертельную рану.
Оттолкнувшись ступнёй от камня, я поймал очередную волну, а затем рванул на ее гребне вперед, стремясь ни за что на свете не погрузиться в воду с головой. Именно эта спасительная волна выбросила меня на гранит волнореза. Почувствовав земную твердь, я вскочил на ноги и стремглав бросился к ржавой железной лестнице наподобие пожарной, впаянной в цоколь башни. Я сделал это как нельзя вовремя: следующая волна накрыла меня с головой, пытаясь оторвать от стальных прутьев. Но сделать это было теперь не так-то просто: хватка была железной, отчасти потому, что я был переполнен смертельным ужасом и отчаянием.
Лишь только волна откатила, я принялся подниматься по лестнице, даже не задумываясь о ее прочности. Когда следующая волна накатила на волнорез, я уже стоял на металлических мостках, которые соединяли выраставший из океана цоколь смотровой башни с земной твердью. Рассвирепевший океан рокотал под моими ногами, я же бросился по мосткам к берегу, споткнувшись лишь в самом конце и упав лицом в колючую пожухлую траву.
Некоторое время я лежал, вцепившись онемевшими пальцами в колючки и пытаясь объяснить самому себе, что опасность миновала: океану не удалось сделать меня своей жертвой. Затем я поднялся на ноги и неверной походкой взобрался по откосу к сараю-генератору, виденному мной с берега. Прижимаясь к прогнившей деревянной стене, я прошел между сараем и башней с красным флюгером, выйдя к тому самому мосту, что был перекинут на следующую скалу, на которой из многочисленных железных пристроек вырастала башня маяка. Мост казался вполне надежным, и я двинулся по нему, внимательно глядя под ноги — на металлическое сетчатое покрытие, которым был устлан переход. Сквозь металлические прутья виднелись разбивающиеся о скалы волны, бушующие внизу. Стоило одной из секций провалиться, и я полетел бы в пропасть на острые камни.
Пройдя метров двадцать над пропастью, я остановился перед дверью, в которую упирался железный мост. И тут на меня неожиданно напал страх… Пока я боролся со стихией, я думал лишь о своих силах, направленных против сил природы. Теперь же в возбужденном сознании нарисовался образ более страшного, чем природа, врага: образ человека.
Всё, что угодно могло быть за этой дверью, но самым страшным был не призрак, а живой, чудом выживший, одичавший и впавший в безумие Рудольф Лемстер.
Превозмогая смертельный ужас, я тихо позвал:
— Руди, это я…
Я не знал, как назвать себя… Какое имя мог знать Рудольф? Во всяком случае, не Юнус.
— Руди! Это Дьюи! — проговорил я на этот раз чуть громче. — Я знаю обо всём, что с тобой случилось! Меня привёл сюда Сайэм! Мы хотим спасти тебя!!!
Всё тщетно. Никто мне не ответил.

***

…Полчаса назад, стоя на берегу, я думал, что мне предстоит всего лишь открыть заколоченную гвоздями дверь и пробраться в высокую каменную башню. Но всё оказалось сложнее. Железный мост привёл меня к двухэтажному сооружению, похожему на застекленную оранжерею. Как это ни странно, стёкла в этом помещении были целы, и именно это пугало и настораживало: кто знает, что находится там, в этом замкнутом, отрезанном от окружающего мира пространстве?..
Дверь в «оранжерею» представляла собой цельнометаллический прямоугольник. Пребывая в полном отчаянии оттого, что вход в это помещение может быть заперт, и тогда все мои предыдущие усилия будут сведены на нет, я осторожно толкнул её, и она разразилась резким металлическим скрежетом, слышным, казалось, на всём острове. И от скрежета этого и от запаха разложения, которым на меня пахнуло, кровь застыла в жилах, а пустой желудок, вывернувшись наизнанку, заставил меня зайтись в сухом кашле, более похожем на собачий лай.
Дверь тем временем провалилась вовнутрь оранжереи, и тело моё будто бы затянуло в кромешную тьму.
Более всего я боялся наступить ногой на разлагающийся труп. Делая в темноте осторожные шаги, я ждал, когда глаза привыкнут к черноте. Вскоре передо мной вырисовалась металлическая лестница, завивающаяся винтом. Оранжерея оказалась лестничной шахтой.
Стёкла на втором уровне также были целы, но среди металлических прутьев гулял ветер: потолок лестничной шахты был застеклён, и в некоторых местах стекольные проёмы провалились. Порывы ветра со свистом врывались в эти провалы, но даже этот сквозняк не мог развеять гнилостного запаха, настоянного на сырости и вечной жаре.
Решетчатый пол второго уровня был весь усеян трупиками птиц. Стеклянная оранжерея оказалась для них смертельной ловушкой. Днём, ослеплённые блеском стёкол, чайки и альбатросы пикировали на сверкающую крышу, проваливаясь в пустоту разбитых окон. Что было дальше, ясно без слов: только лишь голуби знают, как выбраться из застеклённых и зарешеченных пространств. Диким вольным птицам неведомы хитрости заточения.
Оглушительно хрустя подошвами кроссовок о разбитые стёкла и обходя в темноте трупики птиц, я толкнул еще одну железную дверь, вновь отозвавшуюся пронзительным предательским визгом, и, к своему облегчению, выбрался наружу, на небольшую площадку. Теперь мне предстояло подняться по тропинке, ведущей на отдельно стоящую скалу.
Отсюда, с площадки было видно, что на ровной поверхности этой скалы был устроен небольшой огород: прямоугольные грядки со вскопанной землёй, огороженные дощатыми заграждениями, чтобы землю не развеяло ветром. Из земли торчали побеги, напоминавшие ботву моркови или стрелки зеленого лука. Это подтверждало мою догадку: маяк был не заброшенной бесхозной башней, а тем самым «Place-to-hide»: местом, которое могло не только спрятать от убийц, но и накормить.
За обнаруженными мною грядками виднелись узкие мостки, по которым можно пройти на площадку с маяком. Площадка, огороженная старинными резными перилами, напоминала розетку подсвечника, в которую вставлена свеча: непосредственно башня маяка. Правда, отсюда, с близкого расстояния, со свечой башню сравнить было трудно. Несмотря на резные перила, на ум приходил лишь образ дикой индустриальной постройки, сплошь покрытой пожарными лестницами и заводскими трубами.
Замерев на площадке перед маяком, у подножия которого был разбит огород, я попытался прийти в себя и оглядеться… Пожарные лестницы с проломленными перекладинами тянулись вдоль обшитого металлом корпуса башни. Из стен выступали металлические кронштейны, предназначенные, как видно, для подъема наверх грузов, которые могли быть слишком велики для внутренней лестницы (если таковая вообще имелась). С внешней стороны, начиная со второго этажа, в стенах башни были прорезаны небольшие узкие оконца, похожие на окна тюрьмы строгого режима или на бойницы древнего замка, где оконца также утопают в толстенной стене. По срезу этой стены было видно, что башня сложена из тёмного кирпича. Как и положено, бойницы забраны решетками, а над закруглёнными сводами устроены металлические козырьки, которые препятствовали попаданию в помещение дождя и солнечных лучей. Все металлические части, прежде выкрашенные в ярко-желтый цвет, теперь поржавели, и по серой жестяной обшивке, словно высохшая кровь из раны, спускались подтеки оранжевой ржавчины.
Маяк больше не манил к себе. На близком расстоянии превратившись из величественной «свечи» в ржавого индустриального монстра, он пугал, вызывал отвращение и дрожь. Неохотно я покинул площадку и двинулся вдоль по узкой тропинке, выйдя на ту самую отдельно стоящую скалу, превращенную в огород. Пройдя вдоль грядок, в темноте я чуть не споткнулся о торчавший из земли камень. Опустив взгляд вниз, я на мгновение оторопел, и то, что я увидел, чуть не заставило меня с криком броситься назад по мосткам, прочь от места, где я стоял. Прямоугольники с торчавшей из них ботвой оказались могилами. Я стоял посреди кладбища!
Упав на подкосившихся коленях в рыхлую грязь возле камня, о который споткнулся, я прочитал на его полированной гранитной поверхности высеченное золотыми буквами:

REGINA SCHÖNFELDER

Ниже стояли дата рождения и смерти:

•1965 — † 2009

Башня маяка закружилась у меня над головой. В ужасе, со стоящими на загривке волосами, я подполз к могиле, расположенной рядом. Это была могила Дэнниса. Возле нее — Пауля и Кристины. По второму ряду шли могилы Саймона, Дитриха и… я наклонился ближе, треснувшись виском о холодный гранит, тут же отпрянув и вскочив на ноги.

DEWEY PILORAMOW,

— выгравировано было на плоской шершавой поверхности.
Невольно я попятился к металлической ограде, за которой бушевали океанские волны, понимая, что попал в фантасмагорию: каким-то образом я провалился во времени и встретил свою собственную смерть.
— Боже мой, — в отчаянии зашептал я, — этого не может быть! Это какой-то дикий сон! Такого не бывает в реальности!
Надпись на моем надгробном камне, расположенная ниже имени, говорила об обратном:

родился в 1975 г., умер в 2010г.

И ниже приписка:

Погрустим и вернёмся к жизни!

Волевым усилием взяв себя в руки, я попытался рассуждать, как привык: логично и здраво. Если всё это не очередной кошмар, и я вижу себя живым, воплоти, значит, могила пуста. За это говорит тот факт, что и Регина, и все остальные до сих пор не собирались умирать. Наверное, эти могилы только лишь приготовлены для нас — вот, наверное, почему маяк внушает ученикам Пабло такой ужас…
Здравые рассуждения эти рассыпáлись под одним единственным доводом: у каждого на надгробных камнях стояла конкретная дата смерти, и дата эта уже в прошлом. Дата же смерти Дурия Пилорамова отмечена две тысячи десятым годом, то есть, годом нынешним.
— Все они — покойники, — прошептал я, сраженный мыслью, которая, как ни странно, до сих пор не приходила мне в голову, — все они — живые покойники, и я вместе с ними! Даже в Интернете нельзя встретить никакой информации об учениках Пабло Эс-Андроса!
— Хорошо, — согласился я сам с собой, — предположим, так оно и есть: я полный лузер, тупой придурок и живой покойник. Но, чорт возьми, Саймон завлёк меня на маяк не для того, чтобы сообщить об этом! У этих людей есть тайна. И Саймон считает, что тупой придурок должен эту тайну знать. И тайна эта — там, наверху: неважно, книга это или друг Саймона. Мне надо подняться на башню во что бы то ни стало.
Слова Магды показались мне теперь не такими уж и бессмысленными: «кстати, об опасности… уезжайте отсюда, пока не поздно». Но теперь уже было поздно.
Осторожно ступая между могил и обойдя свою стороной, я прошел к мосткам и перешел к цоколю, оказавшись перед башней маяка и дверью, ведущей вовнутрь. Дверь была узкой, стрельчатой, деревянной, обитой неровными, очевидно, коваными планками. Не нужно было даже толкать эту дверь для того, чтобы понять, что она заперта. Именно эту дверь имела в виду Регина, когда говорила, что маяк закрыт. Слева и справа солидная деревянная обшивка была крепко-накрепко привинчена к стене широкими чугунными скобами.
— Странно, — прошептал я, — если бы я был Пабло Эс-Андросом, я распорядился бы забаррикадировать не эту, а предыдущую дверь, чтобы отсечь возможность доступа к могилам…
Так или иначе, но маяк оказался заперт. А это означало, что версия спасшегося от преследователей Руди отпадала, ибо все остальные постройки — все, кроме башни маяка, были непригодны для обитания.
Я попытался обойти каменный цоколь. Это оказалось невозможным: с обратной стороны основание башни вырастало из скалы — такой же отвесной, как и сама стена; колючий кустарник с жесткими листьями под названием «папена» и здесь пустил свои корни, пробравшись вдоль цоколя туда, где стена закруглялась и терялась из виду.
Обойдя башню справа, я наткнулся на довольно широкий балкон, на который было страшно не только ступать, но даже смотреть: доски пола прогнили, и сквозь щели была видна часть скалы и пенящиеся внизу волны. Пересилив страх, я прошел по этим прогнившим доскам, стараясь ступать туда, где они опирались на чугунные прутья массивной рамы, из которой было сооружено основание.
Балкон вёл вдоль полукруглой стены, а в конце его оказались чугунные ступеньки, ведущие вниз, и опускавшиеся на пять метров ниже уровня основного фундамента (океанские волны плескались еще ниже, где стена переходила в скалу). Ступеньки заканчивались еще одним балконом, нависавшим прямо над волнами, а в стене проглядывало углубление, которое вполне могло оказаться либо запасным входом, либо окном, возможно, не забранным решеткой.
Холодный ужас вновь прокрался в моё нутро. Если на маяк всё же можно проникнуть, значит, кошмар не закончился. То, что я там встречу, может очень мне не понравиться. При этом ползти туда придется: у меня нет права отступить. Единственным вопросом, который я задал сам себе прежде, чем начать действовать, был вопрос: насколько может быть крепка психика среднестатистического человека? Смогу ли я выдержать всё, что ждёт меня там, впереди, и не сойду ли с ума, обрекши себя тем самым на верную, мучительную смерть?
Внутренний голос на этот раз молчал. Ответа не последовало, и я ступил на первую ступеньку, попробовав ногой прочность досок. Доски ступеней были не так гнилы, как балконный настил. Недолго думая, я принялся спускаться вниз, хватаясь содранными пальцами за перила и с каждым шагом приближаясь к двери, прорубленной в стене. Через минуту я убедился, что это была именно дверь, а не узкая непролазная бойница окна; и дверь эта была приоткрыта!
Скользнув в узкий проем, я спрыгнул внутрь на каменный, довольно скользкий пол. Окна, прорубленные в стенах башни, почти не давали света: снаружи было темно как ночью, и гулял пробирающий до дрожи ветер. Налетая на стены, он врывался в стрельчатые окна, в которых были повыбиты стекла, и со свистом проносился мимо меня. Поток воздуха был таким мощным, словно я находился в аэродинамической трубе.
С места я сдвинулся только лишь тогда, когда глаза начали различать предметы вокруг. Оказалось, что этим я спас себе жизнь: площадка, на которой я стоял, соединяла два пролёта винтовой лестницы, идущей вдоль стен башни; и у площадки этой не было перил! Продвинься я вслепую на полметра вперёд — и меня ждала бы верная смерть.
Подойдя к лестнице и ухватившись за имевшиеся здесь поручни, я вгляделся в пропасть, в которую только что мог упасть. Нижняя часть полого тулова башни была, очевидно, прорублена в скале и представляла собой глубокий провал. Спуститься туда не было возможности. Не знаю почему, но я подумал вдруг, что тёмная бездна, в которой не видно дна, как нельзя более подходит для того, чтобы сбрасывать в нее трупы. Особенно, если внизу — вода или, еще лучше — зыбучий, всепоглощающий песок. Возможно, именно там нашел своё последнее пристанище сын Магды, Руди Лемстер. В этот момент мне смертельно хотелось, чтобы именно так и было. Теперь я понимал, что если, не дай бог, встречу здесь живое существо, мой разум откажет. Я сойду с ума.
От площадки, на которой я стоял, винтовая лестница вела наверх, к следующей площадке, где располагался главный вход: тот самый, с заколоченной дверью. Я начал подниматься туда, тараща глаза во мраке и стараясь не поскользнуться на скользких ступенях.
Верхняя площадка была ограждена перилами, как, впрочем, и вся лестница. Удивительно, что ограждения не было только в том месте, где я спрыгнул на каменный пол! Это наводило на мысль, что кто-то намеренно удалил в этом месте перила, чтобы чужак, не знакомый с внутренним расположением лестниц и переходов, спрыгнув на узкую и к тому же скользкую от сырости площадку, промахнулся, не рассчитав силы прыжка, и угодил в гулкую бездну для трупов. Мысль вновь вернулась к «Place-to-hide» и к Рудольфу Лемстеру. Защищая вход в свой тайник, он вполне мог соорудить такую ловушку.
Превозмогая животный ужас, я двинулся вверх по лестнице, благодаря провидение за то, что внутри маяка ступени были каменными, а не предательскими дощато-чугунными: подняться над бездной на высоту в десять с лишним метров по полусгнившим деревянным ступеням я навряд ли решился бы.
Чем выше я поднимался, тем более светлели стены и более сгущался мрак внизу. Теперь, перегнувшись через перила, я уже не мог видеть даже черной бездны; зато наверху различал последнюю площадку: она освещалась проемом открытой настежь двери.
Дверь вывела меня на широкий кольцевой балкон. Налетевший ветер чуть не сбил меня с ног, однако, после затхлой сырости внутри башни он показался теплым, свежим и приятным.
Отсюда, сверху, остров был как на ладони. Сквозь пелену дождя виднелся лес, через который я прошел, спустившись к берегу, океанская гладь и светлеющий горизонт. Буря уходила вглубь острова: дождь больше не хлестал меня обильными потоками; лишь ветер гудел в металлических перилах и они вибрировали, как струны. В этот момент мне было не до поэзии, но перила верхней площадки маяка при каждом порыве ветра в самом деле начинали протяжно и гулко петь. Теперь я вспомнил, где слышал этот гул: в стихотворении Бунина! А еще, звук, издаваемый перилами на ветру, был похож по тембру на голос трубы органа самого верхнего регистра.
Мне казалось, что пока я пробирался к маяку, стоял на кладбище перед своей могилой и поднимался на башню, прошла целая вечность, и теперь настала глубокая ночь, но как только тучи начали редеть, сквозь них пробились солнечные лучи, а серые сгустки облаков внезапно загорелись изнутри оранжевым сиянием.
Опасаясь, что с земли меня могут заметить, я прошел на ту сторону кольцевого балкона, которая была обращена к океану. Там я наткнулся на очередную лестницу. Лестница вела туда, где по моим предположениям должен был быть установлен фонарь, бросавший когда-то свой луч в океанский простор. Именно в этой комнате с фонарем должна быть спрятана подсказка Саймона.
Цепляясь за мокрые и скользкие поручни, я начал подниматься наверх. Железная лестница привела меня в просторное помещение. Никакого фонаря здесь не было, но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания…
«Place-to-hide»! Это было настоящее укрытие!!! Но укрытие это было мёртвым: никто здесь не жил с давних времён. Во всяком случае, в этом я попытался себя убедить…
Справа, у широкого окна с расколотым пополам стеклом стоял дубовый письменный стол. Левее от стола располагалось трюмо с витражными створчатыми дверцами — абсолютно пустое, если не считать графина с помутневшей жидкостью и двух граненых стаканов обок него. Далее, левее трюмо, на тонких ножках громоздилось сооружение, похожее на высокий столик подобный тому, на котором у Пабло стоял граммофон. В планшетке этого столика было прорезано круглое отверстие, в которое был опущен неглубокий таз — кто-то, возможно, Руди Лемстер, когда-то, очень давно, соорудил себе здесь умывальник. В нескольких метрах от умывальника стоял широкий каркас кровати, выдававшийся на середину комнаты и накрытый матрасом много меньшего размера. На матрасе валялось скомканное одеяло.
Я подошел и потрогал тёмно-зеленую ткань. Ткань была сухой и мягкой. Ужас вновь обуял меня, сковав движения. Всё что я теперь смог, это тихо прошептать:
— Помощь пришла слишком поздно… никто не выжил… да и не было здесь никого… если кто и был, то умер он не здесь!
…И в этот момент я ясно услышал шаги у себя над головой. Мой взгляд метнулся вверх, только лишь теперь зафиксировав небольшую винтовую лестницу, исчезающую в широком проеме, прорубленном в потолке. Еще один этаж!!! И там, наверху, кто-то прятался, выжидая удобного момента, чтобы напасть на меня. И этот кто-то вновь сделал неосторожный шаг.
— Руди! — позвал я сжатыми судорогой связками, но из горла вырвался лишь сухой хрип.
Безо всякого удивления я понял, что потерял голос, но даже и не подумал переживать по этому поводу. Если бы меня сейчас спросили, что я выбираю: потерять навсегда голос или вновь испытать безумный страх — такой, какой я испытал при виде своей собственной могилы, я бы не раздумывая выбрал потерю голоса.
— Только не бежать прочь, — вновь сухо прохрипел я. — Если ты сейчас бросишься бежать, паника убьёт тебя!
— Руди, это я, Дьюи, — снова прохрипел я, содрогаясь от мысли, что вот сейчас мне отзовутся. Я знал, что если это произойдет, я помешаюсь. Нет, никуда не побегу и, тем более, не стану орать хорошо поставленным голосом, как это делают в голливудских фильмах: голос от ужаса пропадает — теперь я это знаю. Но если на мой хрип сейчас кто-то отзовется, я просто лягу на пол и попытаюсь уснуть крепким сном: как в детстве. И неважно будет уже, кто мне ответит: Рудольф Лемстер, Пауль с Дэннисом или давно умерший смотритель маяка, обитавший здесь в годы, когда над Европой грохотала Вторая мировая война. Я просто лягу и буду спать. В этом и заключается помешательство, а не в криках и в истерике.
Стук повторился. Это были чьи-то шаги. И тот, кто находился сейчас в комнате наверху, явно прятался. Если бы этот человек проявил ко мне агрессию, то я, напуганный до смерти и обессиленный борьбой с океанскими волнами, давно летел бы вниз головой в бездонную шахту. Неожиданная спасительная мысль пронзила сознание…
— Саймон, это ты?.. — вновь просипел я непослушным горлом. — Это Дурий!!! Я пришел сюда потому, что ты звал меня. Я разгадал твои шарады с рисунками, а так же, что означает «три-два-один»!
На мгновение я замер, прислушиваясь к своему хрипу, зловещим эхом пронесшемуся внутри башни, а также к своему настоящему, русскому имени, которым я назвал себя. В минуту опасности все остальные имена и прозвища, даваемые мне на протяжении всей моей жизни, показались нелепой детской игрой, в то время как настоящее имя обладало силой, придавшей мне теперь толику мужества.
— Спускайся вниз, — хрипло проговорил я, то ли приказывая, то ли угрожая, то ли прося, — спускайся вниз, кто бы ты ни был!
В этот же момент я бесшумно кинулся к железным ступенькам, в один миг преодолев лестницу, и высунулся из прорубленного в полу отверстия настолько неожиданно, насколько было возможно.
Никто не бросился мне навстречу с душераздирающим безумным криком; никто не метнул в меня монтировку и не обрушил мне на голову тяжелый острый камень (этого я почему-то опасался больше всего).
Высунув голову в квадратный проём, я огляделся. Перед моими глазами было пустое помещение с полупрозрачными стенами из матового стекла по всей его окружности. По центру этого помещения располагался тот самый фонарь, бросавший когда-то в ночную океанскую даль свой острый, как пика, луч, видимый за сотни миль.
Поднявшись на ноги, я выпрямился во весь рост, больно ударившись затылком о низко нависавший потолок. Вот она какая — комната, венчавшая, словно корона, башню маяка!
…Сквозь одно из разбитых стекол сюда врывался ветер. Пролетая вдоль дощатого пола, он теребил резиновый коврик, то поднимавшийся, то опускавшийся на пол с глухим стуком. Этот стук я и принял за чьи-то шаги.
Пригнувшись, я прошел по дощатому полу, осматриваясь по сторонам. Низкое, но из-за стеклянных стен казавшееся просторным помещение, было также покрыто слоем Времени. На досках пола не было ни следа чужой ноги: только лишь рифленые отпечатки протекторов моих мокрых кроссовок.
Я подошел к маячному фонарю. Это было стеклянное сооружение, напоминавшее круглую душевую кабину — с тем лишь отличием, что внутри этой кабины были установлены две полукруглые ширмы. Сквозь небольшой узкий зазор между ширмами я различил старинную колбу лампы накаливания. Стоило подать на эту лампу ток, а ширмам начать вращаться, как два тонких луча рассекут пространство, бросая в океан тот самый свет, который называется светом маяка.
Лампа, когда-то исправно горевшая внутри железного корпуса, была, повидимому, довольно мощной и очень сильно нагревалась, ибо «душевая кабина» заканчивалось металлической трубой для отвода горячего воздуха. Еще одна труба выходила из дощатого настила, беря свое начало в прохладном полом корпусе башни. Сам корпус фонаря, а так же трубы, прикрепленные к нему, были покрыты той же белой пылью — словно их присыпали мелкой штукатуркой.
Подойдя к агрегату, я провел пальцами по побелевшей поверхности. В этот момент оранжевый луч солнца, выглянувшего из-за туч, ушедших за горизонт, ударил в прозрачную стену, и все предметы вокруг меня засветились жемчужно-розовым светом, отражая солнечные лучи от своей покрытой пылью поверхности. На пальцах моих так же осела таинственная белая пыль, заставляя руку светиться зеленоватым неоном. Я понюхал пальцы, измазанные пылью. Что это?.. химикалии?.. фосфор, неизвестно каким образом сюда попавший?..
Осмелев, я попробовал светящуюся пыль на вкус. Она была солона, как обыкновенная поваренная соль. Да это и была соль — самая настоящая морская соль, смешанная с кальцием погибшего планктона, насыщенного светящимся фосфором; того самого планктона, что красил в изумрудный цвет воду в гавани Мечты. Бешеный ветер, влетающий в разбитые окна, приносил сюда капельки морской влаги, которая, высыхая, оставляла на поверхности предметов этот «след Времени»!
Забыв про все свои страхи, а также об осторожности, я подошел к разбитому стеклу, сверкающему на солнце: спустившись к горизонту, рыжее светило заглядывало теперь прямо в окна маяка. То, что я увижу дальше, я мог бы описать, и не высовываясь наружу. Нагретые каменные стены башни, облицованные металлом и впитавшие в себя влагу, дымились, отдавая тепло в вечернюю прохладу, и на их поверхности под лучами тонувшего в океане Светила медленно проступали яркие белые кристаллики соли, окрашивая ржавый металл в жемчужно-розовый цвет. Вот почему с террасы дома маяк виделся таким белоснежным днём, и сверкающим вечерами! Никакой магии, просто сила природы: белая соль и светящийся фосфор. И вот вам декорация, достойная любой театральной сцены!
Потрясённый тем, насколько просто объяснялась тайна «мистического маяка», я бросился в ту часть комнаты-фонаря, которая выходила в сторону берега. Одна из прямоугольных — до самого пола — рам оказалась входной дверью, ведущей на опоясывающий балкон. Выйдя наружу, я прикоснулся к кирпичной кладке, ощупав каменный карниз. Жесть, покрывавшая в этом месте кирпич, была абсолютно сухой: волны, разбивающиеся о скалы на той стороне, не доносили сюда морскую влагу. Вот почему с берега маяк виделся таким, каков он есть на самом деле: ржавым и страшным, с потёками фосфора, светящимися по ночам — теми самыми «гнилушками», увиденными мной во сне.
Маяк больше не внушал мне суеверного страха. Ясно было и еще одно: моя идея встретить здесь Руди — слепая фантазия, не подкреплённая логикой.
Теперь у меня было достаточно сил, чтобы вернуться и осмотреть нижнюю комнату. С этой мыслью я двинулся к квадратному проему. Проходя мимо фонарного устройства, я нечаянно наступил на тот самый коврик, что стучал на ветру в доски пола. Под подошвой что-то звонко хрустнуло, я поскользнулся, и нога проехалась по доскам вместе с ковриком. Вновь обретя равновесие, я застыл в оцепенении: сдвинувшись, резиновый коврик открыл довольно большое углубление, в которое была вложена объемистая жестяная коробка.
— Есть! — сухо проскрежетал я, опускаясь на колени перед своей находкой, и вновь испугавшись своего собственного зловещего шепота, улетевшего вместе с эхо в полый колодец башни. (На какое-то мгновение мысль о том, что всю оставшуюся жизнь певец Дурий Пилорамов будет скрежетать вот таким зловещим шепотом, развеселила меня.)
Жестяная коробка оказалась упаковкой из-под шоколадного печенья «Мозэр-Рот». Вытащив темно-зеленую жестянку из углубления, я раскрыл ее, ожидая увидеть вожделенную книгу.
Не тут-то было. Сверху в коробке лежала старая-престарая кепка: бейсболка, которую, казалось, запихнули сюда, забыв даже отряхнуть от пыли. Эта пыль не была похожа на океанскую соль, и на этот раз она более напоминала именно химикалии. Я развернул бейсболку. Козырек ее был сломан в двух местах; прямо над сломанным козырьком значилось вышитое ниткой, как видно, на заказ:

SANTJAGO

Могла ли эта бейсболка принадлежать Саймону? Или я наткнулся на давно забытый, заброшенный тайник мальчика: сына смотрителя маяка?..
Бейсболка накрывала собой остальные вещи, спрятанные в коробке. Первой лежала там цветная фотография черноволосой девушки лет двадцати пяти. Это могла быть мать мальчика. Правда, я не знал ни одного маленького мальчика, который был бы настолько сентиментальным, чтобы хранить в своем тайнике портрет матери. Хотя, почему я решил, что мальчик был маленьким? Размер бейсболки говорил, скорее, об обратном. Я хотел уже примерить кепку на себе, но не смог этого сделать. Возможно, виной всему была напряженная психика, но мне вдруг показалось, что бейсболка эта снята с трупа.
Под фотографией девушки лежал матерчатый чехол из-под очков «Найк». Очков в чехле не было, а тонкая, вовсе не выцветшая материя раздулась от набитых внутрь чехла… Вначале я подумал, что это морские камушки, но когда перевернул чехол, дыхание остановилось, а по телу поползли мурашки озноба: на доски пола высыпались массивные кольца из желтого золота с огромными, явно драгоценными камнями, множество золотых монет, золотые часы с браслетом, массивная чеканная цепь — так же золотая, и целая горсть драгоценных камней без оправы, среди которых я распознал изумруды. В мягком свете красного солнца великолепно огранённые смарагды не отражали свет, падавший на них, а будто бы, в ответ на солнечный свет, рождали из зеленовато-голубой утробы свои собственные лучи; и от этого камни казались вовсе не прозрачными и вместе с тем тёмными, как бывает с бутылочным стеклом, а мутноватыми, но заполненными своим собственным тёплым свечением! При взгляде на их россыпь, вспоминалась лагуна в гавани Мечты.
Рядом с мешочком «Найк» лежала обитая черным бархатом коробочка размером с пачку сигарет. Я приподнял бархатную крышку, коробочка едва слышно щелкнула, и моему взору предстал серебряный крест, уложенный в белое шелковое углубление. «Der Deutschen Mutter» — немецкой матери, — написано было строгим шрифтом, окоём поля из белоснежной глазури. В центре же белого поля серебряной окантовкой, заполненной черной эмалью, выгравирована была нацистская свастика. Под коробочкой с орденом лежал листок бумаги и еще одна фотокарточка.
«Награда для моей матушки — за всё, что она со мной претерпела», — написано было на листке бумаги. На фотокарточке была изображена усталая пожилая женщина, стоявшая в весеннем саду, на фоне белой цветущей яблони.
…И в женщине этой я узнал Магду.
Я вновь схватил жестянку. На самом дне ее, покрытом куском скатерти для пикника с рисунком в крупную клетку, лежал круглый на ощупь предмет размером с яйцо страуса, завернутый в целлофановый пакет с фиолетовой эмблемой магазина «Будниковский».
Предмет оказался огромным куском янтаря, в прозрачной массе которого была замурована ящерица с палец величиной. Сомнений не было: вот они, те самые сокровища, которые, по рассказам художников, Рудольф Лемстер украл у Пабло Эс-Андроса!
— Всё, — прошептал я срывающимся голосом, — больше ничего. Никакой книги.
И тут же до меня дошло, что клетчатая ткань, рисунок которой показался мне таким знакомым, ибо напоминал скатерть для пикника — это вовсе не скатерть, а обложка: стандартная обложка стандартной школьной тетради!
Сердце на мгновение замерло, тут же принявшись толкать в артерии чистый адреналин. Я нашел книгу! Я нашел последнюю отгадку, которая даст ответы на все мои вопросы!
Вытащив тетрадь со дна жестянки, я наскоро пролистал ее. Около пятидесяти страниц были исписаны мелким, разборчивым почерком; двадцать оставались пустыми. Многие страницы склеились от влаги, и что самое печальное — намокшие чернила отпечатались на противоположных листах, так что читать эти строки будет не так просто…
На первой, заглавной странице, в том месте, где с немецкой скрупулезностью было предложено заполнить бесхитростные строки о владельце и его адресе, в графе «фамилия и имя» значилось:

«Рудольф Бастиан Лемстер».

Я перевернул страницу.

«Днём я буду отсыпаться, а по ночам писать. Я расскажу всё, как было. И, вспоминая, как всё началось, я буду стараться понять — как получилось, что я, не поддавшийся на обработку сознания и прочие психические штучки, стал игрушкой в руках чужого человека. Чужого? — боже, что я говорю! Я стал игрушкой в руках своей собственной матери!», — выведено было на линованной бумаге.
«…Скажу сразу — единственное, чего я не делал, это не принимал участия в их безумных играх, шабашах и разгулах, в охоте на людей.
Теперь, когда план Магды Лемстер рассыпался как карточный домик, а этот сумасшедший бросился к своим мучителям уверять, что Руди — честный и порядочный человек, — продолжил я читать дальше, — мне не остаётся ничего иного, как оставить о себе хотя бы память. Я знаю, что рано или поздно они придут за мной, и я догадываюсь, что они поступят со мной более жестоко, нежели поступили с Саймоном…»

Мысли мои запутались. Быть может, кто-то сейчас подсматривает за мной?.. Быть может, дневник этот вовсе не принадлежит Рудольфу?.. Быть может, всё это хитрая проверка: меня нарочно заманили сюда, чтобы посмотреть, что я буду делать с найденным богатством и как отреагирую на эти записи?..
Я кинул взгляд на разворот тетради. Пролистал несколько страниц… Видно было, что весь текст написан одним махом, за два-три дня. Тот, кто это писал, не фиксировал настоящие события, а излагал давно уже произошедшее…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление