❀ ДНЕВНИК РУДИ ЛЕМСТЕРА. Матушка и Люси.

(Книга вторая, глава 65.)

В игре с детектором лжи меня спасла случайность. Вернее, несколько случайностей. И вот, почему…
Я всегда ощущал, что матушка управляет мной. И всегда называл её либо матушкой, либо фюрером. Если у нас обоих было хорошее настроение, то на её замечания я бодро восклицал: «Яволь, майн фюрер!». Когда же от её бесконечных нравоучений нервы у меня не выдерживали, я говорил: «Ты ведёшь себя как Фюрер». «Мамой» матушку я не называл никогда. Поэтому и отложилось в моем сознании: фюрер — это матушка; а «мама» — это абстрактное понятие. Ну а тот Фюрер, что поднял на дыбы всю Европу, о нём я в этот момент даже и не думал. У нас в местечке тема Адольфа Гитлера — привычная тема, но называют его не фюрером, а «Ади».

Бад-Райхенхаль, «Многозвонье», откуда родом все Лемстеры — прелестное место. В вечности — это великий Рихард Вагнер. А в летний сезон — это туристы и семикратное эхо на Серебряном озере, когда Моритц трубит в свой охотничий рог; да байка о том, что где-то в горах прячется его брат, трубящий в рог в ответ и изображающий то самое «многозвонное эхо» — туристический аттракцион «Многозвонье». Ну и Ади Гитлер. Вернее, не сам он, а главная наша достопримечательность: Орлиное гнездо. Именно там фюрером решались самые насущные вопросы, и именно там он подписал указ, после которого все женщины Многозвонья в него влюбились.
Все они живут прошлым, и все их фишки — из прошлой жизни, прожитой даже не ими, а их предками, что пахали на Гитлера в Орлином Гнезде. Матушке, так уж точно есть что порассказать. Помимо кнайпы «Хромая лошадь» моя бабушка оставила ей в наследство кучу вранья и бреда про Ади и его личную жизнь. Именно поэтому матушка, всегда предпочитавшая сама стоять за стойкой, была так популярна среди завсегдатаев и любителей баек.
Так. Объясняю, почему они обожают Гитлера. Чтобы, когда меня кокнут и найдут эти записки, Рудольфа Лемстера не причисляли ко всем этим наци-с.
С самого начала войны по приказу Гитлера ни один человек из Многозвонья не ушёл на фронт. Нет, это не потому, что Ади нас так любил. Меркантильный интерес, и всё. Слишком много свидетелей. Почти в каждой семье был кто-то, кто работал на Орлиное Гнездо. Ади не был идиотом, он понимал, что именно люди обсуждают у себя дома, за обеденным столом. А на чужой роток не накинешь платок. Так что ни один нормальный человек не пустил бы многозвонца на фронт, чтобы тот не размногозвонил всякие их тайны. Отсюда и указ о не-мобилизации.
Если хочешь иметь деньги, стой поближе к людям, которые эти деньги уже имеют; если хочешь кое-что знать, крутись возле тех, кто обладает тайнами. Это как инфекция или зараза: распространяется, передаваясь, как выражается матушка, «неполовым путём».
Главная тайна связана с золотом Рейха. Всех бад-райхенхальцев считают скрытыми нацистами, потому что, начиная с сорок второго и по сей день каждый июль очередного года на счёт городской казны приходит двадцать миллионов. Вначале это были рейхсмарки, затем марки немецкие; а теперь миллионы исчисляются в евро. Разумеется, никто не знает, от кого эти деньги, и откуда. Правда, расскажи об этом какому-нибудь придурку в Берлине, тот скажет: «Понятно. Это Гитлер присылает… из Аргентины».
На самом деле мы и понятия не имеем ни о каком аргентинском Гитлере, хотя именно об этом они в «Хромой лошади» и болтают под руководством матушки: аргентинская мафия существует и представляет собой закамуфлированную группу, состоящую из последователей Третьего рейха. Группа эта до сих пор держит под контролем всё золото Рейха — легальное и нелегальное. Легальное золото пущено в оборот, и на эти средства в стране и за рубежом держатся наплаву многие немецкие фирмы. Также эти средства позволяют поддерживать предприятия, страдающие от мирового экономического кризиса, и поднимать проекты, большой прибыли не обещающие, но крайне важные по тем или иным соображениям.
Что же касается денег нелегальных или, скажем корректно, «неучтённых», то это — некий неприкосновенный запас: золотишко, по словам старожилов, спрятанное у нас в горах. Будем честны и скажем: не «золотишко», а тонны золота… сотни тонн.
Наши местные много раз делали попытки найти послевоенные тайники. Ничего не было обнаружено, а те, кто пытались выведать тайну, остались целы и невредимы, из чего бадрайхенхальцы сделали вывод, что в наших местах не было зарыто ни единого цента.

Когда я был ребёнком, моя милая матушка рассказывала мне сказки на ночь. Почти во всех её историях фигурировали злополучные туристы. (Туристы вообще тема для анекдотов у нас в Многозвонье.) Так вот, ничего не подозревающие юноши и девушки, заблудившись в незнакомых местах, забредали в заброшенный отель в горном краю. Не обязательно у нас, а, положим, где-нибудь в Чехословакии. В подполе этого старого дома самый любопытный натыкался на коробку величиной с конфетную, полную золотых монет. Тут-то сказочка и набирала обороты. Из снежных сугробов вылезали полусгнившие кадавры в нацистской форме, пытаясь пролезть в дом через окна (как будто нет дверей), принимаясь почему-то жутко кусаться и вообще ведя себя как самые последние отморозки. Вначале юноши и девушки не понимали: почему на них нападают эти страшные чудища, пока самый продвинутый из них не догадывался, что жутким рычанием и укусами зомби в нацистской форме требуют назад свою коробку с золотыми монетами. В кино «продвинутым» всегда оказывалась слабая, невинная девушка. И в финале, когда все, кроме той девушки погибали, дрожащие руки невинной, но смелой девушки протягивали одному из чудищ ту самую коробку. Покойники тут же умиротворялись и исчезали весьма довольные.
Рассказывая в детстве такую вот историю «на спокойной ночи», матушка периодически зловеще похохатывала, отчего я к концу сказки начинал бояться не зомби в нацистской форме, а самой Магды Лемстер, чья тень прыгала за ее спиной по сумеречно-серой, крашеной известью стене.
— Ха-ха! Коробочка из-под печенья! — упоённо возвещала матушка. — Если они что и прячут, то это будет не коробочка, и не две. Целые контейнеры, Руди, целые контейнеры! Можешь поверить своей матушке! Контейнерами этими, если хочешь знать, можно уставить футбольное поле — не такое, как у вас за школой, а футбольное поле из тех, что показывают по телевизору!

Так же матушка была настроена скептически относительно всего того, что касается имиджа хранителей золота Третьего рейха.
— Можешь мне поверить, — возвещала её тень, дрожащая на стене в надвигающихся сумерках, — если кто-то и охраняет эти контейнеры, набитые золотом и зарытые глубоко под землёй, то это вовсе не восставшие покойники со времён войны, а вполне современные люди. И надеты на них не полусгнившие обрывки военной формы, а такая же нормальная одежда, как у тебя, у меня и у твоей дрянной училки математики, этой жидовки Саймы Генц! Более того, — продолжала матушка, — если где-нибудь в горах ты встретишь симпатичную приветливую нимфу, одиноко живущую вдали от цивилизации; и если эта девушка не свихнулась от одиночества, а, напротив, прекрасно чувствует себя в своей хижине на самой вершине скалы, то знай: это и есть ТО САМОЕ!
— Что? — в страхе переспрашивал я, покрываясь под одеялом мурашками с ног до головы.
— ОНО, то самое существо, что охраняет сокровища! Но не будь наивен и слеп, Руди. Её милый облик всего лишь личина, под которой прячется расчетливый убийца, рядом с которым скелеты в сгнившей военной форме — тихие сельские увальни.
— Так-то уж одна девушка охраняет бесценные сокровища? — объятый страхом, возражал семилетний я.
— Ну почему обязательно одна? Хорошая компания никогда не мешала. Только от этого ничего не меняется, Руди. Одна она или в окружении таких же прекрасных нимф и их дружков — главное в том, что это не люди и даже не аргентинская мафия. Эти с виду милашки — холодные убийцы, посаженные Рейхом на цепь при сокровищах. И, помни мои слова, обязательно при них будет этакий лесной дядечка, добродушный и немощный на вид. Знай, Руди, дядечка этот всеми и заправляет. Он и является главным хранителем, и именно он отчитывается перед Рейхом; хотя, даже он не знает никого из них в лицо. Так что никаких скелетов и прочих ужасов, уверяю тебя, мой мальчик. А теперь спокойно спи, я гашу свет.
Я засыпал быстро, как всякий здоровый ребёнок, а во снах бродил по горной тропе, непременно заводившей меня в глухой тёмный лес. И вот, когда в отчаянии я понимал, что заблудился, а тропа, стелящаяся за мной, скрылась в высокой траве, появлялась прекрасная девушка. «Привет, — говорила она чистым мелодичным голосом, — далеко же ты забрёл от дома!». Я пугался, стараясь изо всех сил не показать своего испуга, а девушка продолжала: «Пойдём, я познакомлю тебя с остальными!». Она протягивала мне свою тонкую гибкую тёплую руку, на запястье которой сверкал золотой браслет, осыпанный бриллиантами и рубинами, и я шел за этой девушкой — покорно и отрешённо. И чем дальше мы заходили в лес, тем темнее становилось; а я всё крепче сжимал тёплую мягкую руку, чтобы не потерять на этот раз дороги и вовсе не сбиться с пути. И моя собственная рука всё больше немела в напряжении, и я уже не чувствовал тепла пальцев девушки и мягкости её нежной ладони. Более того: в темноте мне казалось, что рука моей спутницы постепенно становится холодной и жесткой; и на ощупь вовсе не похожа на человеческую руку. Я всматривался в темноту, не видя ничего перед собой, но понимая, ощущая внутренним взором, что держу в руке не ладонь девушки, а какой-то предмет. И когда я подносил этот предмет к лицу, то в свете проглянувшей вдруг из-за чёрных туч луны я видел жестяную шкатулку наподобие коробки от печенья, и в коробке этой тихо позванивало нечто. И я знал уже, что это за звон: это звенели те самые золотые монеты, за которые незадачливым туристам перегрызали горло зомби в нацистской форме. В полном ужасе я продолжал следовать за девушкой, стараясь не звенеть шкатулкой, но предательский звон раздавался всё громче и громче. Наконец девушка оборачивалась. «Что это у тебя в руках?» — спрашивала она. — «Не наше ли золото, которое мы стережём и охраняем?». И тогда коробка выпадала из моих рук, крышка её открывалась, и на траву, в свете луны, словно тысячи светлячков, высыпáлись драгоценные камни — изумруды, рубины, бриллианты и множество золотых монет. Казалось, весь лес освещался в этот момент предательским светом золота и драгоценных камней.
— Ты украл наши сокровища! — проносился над моей головой крик, усиленный семикратным эхом.
В ужасе падая перед сокровищами на колени, я поднимал голову. Девушка теперь не была похожа на ту прекрасную нимфу, которую я встретил в лесу на тропинке. Кожа её в свете луны побелела и, потрескавшись, слезала струпьями так, что видно было чёрное кровоточащее мясо и белые кости скелета; а на запястье, где прежде был браслет, осыпанный бриллиантами и рубинами, зияла рваная рана, какую оставляют после себя металлические цепи, которыми приковывали в Средние века убийц и воров к стене у городских ворот.
Да. Теперь это была не девушка. Теперь это было то, что матушка моя называла словом «оно»; и это оно кричало мне, в панике вскакивающему на ноги и пытающемуся бежать прочь:
— Ты не сможешь так просто уйти от нас, поганый мальчишка! Ты не сможешь убежать отсюда, если уже узнал тайну о том, где скрываются сокровища Третьего рейха!
Но я продолжал бежать в своём сне, перепрыгивая через корни деревьев, словно нарочно вздыбившиеся из-под земли; словно желающие, чтобы я запнулся, потеряв равновесие. Я слышал, как мнут траву позади меня кровавые костлявые ноги, и от ужаса и отчаяния бежал ещё быстрее, пока, наконец, вдалеке, сквозь ощетинившийся ряд деревьев не начинало просвечивать розовое утреннее солнце — бледное, как жидкий, разбавленный водой гранатовый сироп. Густые деревья кончались, лес расступался, и я в изнеможении падал на широкую дорогу, освещенную пологими солнечными лучами.
Вот тогда-то из тёмного леса к моему телу протягивались длинные костлявые руки — множество рук; и руки эти тащили меня, упиравшегося и орущего во всю силу своих детских легких, обратно в лес.
«Ты не сможешь убежать от нас, — вновь повторял хриплый, булькающий голос, — ты теперь слишком многое знаешь, мерзкий мальчишка!»
Позже, всякий раз, когда я видел на запястьях девушек позолоченные или серебряные браслеты, осыпанные дешёвым стеклярусом, сердце моё начинало неистово биться. Два желания сталкивались в этот момент во мне, рождая ступор и панику: хотелось бежать прочь без оглядки; и в то же время тонкая рука со сверкающим на ней украшением притягивала к себе словно магнит.
Матушка объяснила это явление так: «Я думаю, ты рождён стать ювелиром, Руди». Она была убеждена в этом так безоговорочно, что её фанатичная убеждённость передалась и мне. В результате по совершеннолетии я отправился в Мюнхен, поступив в школу изящных искусств. Теперь рядом со мной были не сказки матушки и не золото Рейха, а благородное серебро, медь и полудрагоценные камни.
Мы учились обрабатывать самые неожиданные материалы для того, чтобы превратить их в дорогие произведения искусства. Но, увы, выгоды для нас от этого не было никакой. Мы не владели в полной мере своими произведениями. Материалы, предоставленные нам для совершенствования своего мастерства, принадлежали художественной школе; таким образом, всё, сделанное нами из этих материалов, соответственно, также принадлежало этим чубрикам.
Чубрики — моё понятие. Надо побывать в Баварии среди горных озёр и наших железных дорог, проложенных в скалах, чтобы понять, что это такое. Надо увидеть, как продумана и устроена у нас жизнь; как до мельчайшей детали определено место простого обывателя в этой жизни. И когда потом вы возвращаетесь в свой холодный Гамбург или замусоренный Берлин и видите на витрине магазинчика макет железной дороги с этими оранжевыми человечками, торчащими тут и там в стандартных, кем-то определённых позах — на пластиковых мостовых, на платформах перронов, возле игрушечных домиков, то у вас невольно вырывается: «Смотри! Чубрики! Как в Баварии!»
Чубрик — это символ всей нашей страны. «Винтик и шпунтик в огромной машине Общества» — знакома цитата?.. Все мы здесь — пластмассовые чубрики, которых приклеили на нужное место. Так они и должны стоять, радуя глаз хозяина Игры — может быть, того самого, невидимого и неузнанного в лицо человека из Третьего рейха.
Так вот, по причине того, что материал, из которого сделаны наши работы, принадлежал чубрикам из художественной школы, никто из нас не мог послать свои работы на выставку без согласия директората. Если же кто согласие получал, то на отвратительных условиях: в случае, если твоя работа продавалась, тебе доставалось лишь пять процентов от вырученной суммы. Всё остальное шло, якобы, на покрытие расходов на материал.
На таких условиях нельзя было сделать карьеру и, тем более, заработать какие-то деньги. Понимая это, я уговорил матушку ссудить мне довольно крупную сумму, объяснив, что хочу закупить собственные материалы — металл и драгоценные камни, чтобы не зависеть от художественной школы и начать выставляться самостоятельно. Деньги я обещал вернуть с продаж на выставках. Матушка спросила, уверен ли я в том, что мои вещи будут покупаться. Я сказал, что уверен. Через несколько дней на мой счёт пришел перевод на сумму в двести тысяч евро!!! Мне надо было поинтересоваться, каким образом достала она столь огромную сумму, но я промолчал, малодушно уверяя себя в том, что матушка, какой бы строгой подчас она ни казалась, любит меня безгранично и готова для меня на всё. Забегая вперёд скажу, что, узнай я, каким образом она раздобыла деньги, эти двести тысяч тут же были бы высланы назад. И тогда я не попал бы в беду…

Очень скоро материалы были закуплены, и через несколько месяцев моя коллекция состояла их нескольких работ, которые я (а также все, кто их видел) находил потрясающими. Казалось, какое-то прозрение снизошло на меня. Вступив в обладание необходимыми материалами, я вдруг почувствовал себя необычайно свободным. Теперь я мог фантазировать, применять любые известные мне техники, а также изобретать новые способы обработки металла.
Так получилась моя вершина: Золотая ваза. В основу её создания была положена древняя китайская техника, заключающаяся в следующем: фарфоровую вазу разбивают особым способом на довольно мелкие осколки, а затем склеивают эти осколки золотым клеем. В результате получается великолепная фактура: фарфоровая ваза, вся испещренная золотыми прожилками. Я усовершенствовал эту технику. Стеклянную вазу я подвесил на ночь над поддоном с плавиевой кислотой. Испарения плавиевой кислоты, как известно, растворяют поверхность стекла, оставляя на ней лёгкие дымчатые узоры, подобные тем, какие оставляет мороз на деревенском оконном стекле. Эту технику применяют при обработке витражных вставок — для того, чтобы, сохранив прозрачность отдельных фрагментов, придать витражу внутренне свечение; вот только никто до меня не догадывался обработать таким образом поверхность стеклянной вазы.
Наутро ваза, из тускло-прозрачной, превратилась в дымчато-светящуюся, после чего я расколол её на куски, пользуясь специальной техникой, основанной на том, что по предмету не ударяют, а подвергают его определённому давлению со всех сторон. Только так можно добиться того, чтобы ваза раскололась равномерно по всей поверхности. Я испортил пять ваз, прежде чем добился желаемого результата. Если же учесть, что за основу своего произведения я брал дорогой — уже являющийся произведением искусства предмет, можно представить в какую сумму мне обошёлся один лишь этот эксперимент!
После того, как пятая ваза была успешно расчленена на пятьсот сорок восемь фрагментов, не считая стеклянную крошку, я соединил её, по китайской технологии склеив куски золотым клеем, с тем лишь отличием, что некоторые кусочки стекла я заменил, отлив по их форме золотые «осколки», которые и вставали на место стеклянных. Это чем-то напоминало баварские светильники, но в баварских светильниках используется техника витражной сетки, и техника эта не идёт ни в какое сравнение с тонкой, как паутина, склейкой золотым составом.
Ваза получилась настолько великолепной, что отец одного из наших студентов господин Хинау, менеджер баварского филиала фирмы «Мерседес», предложил мне сто тысяч евро за то, чтобы его отпрыск мог выдать это произведение за своё на какой-то там важной для его карьеры выставке. Разумеется, я не продал вазу, сказав, что сам найду, где её выставить. «Дорогой мой Руди, — ответил господин Хинау, — не обольщайтесь понапрасну. Создать произведение искусства — невелика трудность. А вот продать свой товар — и есть настоящее искусство».
— Вот пусть ваш сын и создаёт свои произведения, если это так просто, — ответил я.
— Вы никогда не станете преуспевающим художником, — предупредил меня господин Хинау.

Поскольку из чистого суеверия я остерегался говорить матушке о своих новых творениях, телефонные звонки домой превратились в жуткую повинность. А матушка тем временем требовала ответить, как продвигается работа, и на что она угрохала такую огромную сумму. Чтобы хоть как-то остудить ее пыл, я намекнул лишь на Золотую вазу, обещая, что она произведет фурор в мире искусства.
Как ни странно, матушка ответила словами, которые говорила мне Люси:
— Всё надо делать параллельно, Руди! Доставать новые материалы, создавать работы и нащупывать возможность их продажи. Ещё более мудро — прежде, чем приступать к работе, изучай рынок сбыта, выяснив, на что в данный момент имеется спрос.
В принципе, то же самое сказал мне и господин Хинау.
Разумеется, я, поглощенный китайской техникой и прочими премудростями высокого искусства, был далёк от премудростей менеджмента. Я думал тогда, что художник вовсе и не обязан заниматься продвижением своих работ. Мне казалось, что для этого существуют фирмы и агентства. Но с какими фирмами можно было завязать отношения, если совершенствуя свои творения, постоянно работаешь дома? Порой мне казалось, что — всё уже; я собрал неплохую коллекцию, которая вскоре просто обесценится, если её не показать миру. Но тут же голос Руди-перфекциониста восклицал: Нет! Не всё еще готово! Не спеши! Сделай свои вещи настолько совершенными, чтобы люди раскрыли рот от удивления, воскликнув: «Мы никогда не видели ничего подобного!»

— Я никогда не видела ничего подобного! — воскликнула премилая девушка по имени Люси, жившая этажом ниже.
Тут же она испортила впечатление от своих слов, добавив:
— Руди, тебе немедленно надо показать это на какой-нибудь выставке!
Люси была художницей в общем смысле этого слова: каждое воскресенье она играла в мюнхенском народном театре. Так что её способность восхищаться была скорее профессиональным навыком, нежели врождённой чертой. Я не поверил ей и не прислушался к её словам. Менторским тоном превосходства я объяснил, что художественная коллекция — это не случайный набор предметов искусства, а некая сложная концепция, смысл которой автор стремится поведать миру.
— Но это всё пропадёт зазря, — в отчаянии воскликнула Люси. — Ты должен показать свои произведения, пока они не надоели тебе самому, пока у тебя горят глаза, когда ты смотришь на эту изумительную вазу! Если глаза твои потухнут, ты уже не сможешь заразить вдохновением публику. Это как на сцене — если перед выходом, за кулисами мысленно прожить до конца всю свою роль, то на сцене тебе уже больше нечего делать!
— Театр — это мимолётное искусство, — тем же менторским тоном пояснил я. — Пьеса закончилась, и всё волшебство испарилось. Волшебство же этой вазы не исчезнет, даже если исчезну я!
— Ты просто боишься выставить свои произведения на суд людей! — выкрикнула эмоциональная Люси, хлопнув дверью.
Люси ушла, а я всё никак не мог успокоиться: неужели она права? Неужели я боюсь общественного мнения? По сути, никто кроме нескольких знакомых не видел этих произведений. Что будет, если публика равнодушно пройдёт мимо того, во что я вложил столько труда?!! Получалось, что Люси права. Я боюсь представить на суд публики свои работы. Я боюсь падения в собственных глазах; боюсь разрушить иллюзию собственного счастья!
На следующий день, когда Люси вновь появилась под крышей моей мансарды (а я уже ждал её прихода, чтобы пригласить в кофейню через дорогу, позавтракать свежими брецелями с кофе), я обнял её, прошептав:
— Я так благодарен тебе, Люси! Ты во всём права: я боялся суда публики. Вчерашние твои слова как будто отрезвили меня. Сегодня я начинаю писать письма и делать звонки!
Мне показалось, что когда я обнял её, она задрожала. А потом она привстала на цыпочки и поцеловала меня в губы, тут же вырвавшись из моих объятий и исчезнув на общей лестнице, хлопнув при этом дверью.
Поход в кофейню я совершил один, и там я встретил того самого бездарного Моритца Хинау, отец которого обещал мне, что я никогда не стану настоящим успешным художником.
— Как дела? — спросил я.
Уверенное и спокойное лицо Моритца расплылось в улыбке:
— Первая персональная выставка! В городском Холле! Можешь в это поверить?!!
И добавил, понизив голос:
— Лично я, Рудольф, вовсе не держу на тебя зла, так что приходи и приглашай друзей, если они у тебя есть.
— Что значит «не держу зла»? — не понял я.
— Ну, из-за того, что ты не врубился в ситуацию с предлагаемым тебе гешефтом.
— В ситуацию с попыткой выдать чужую работу за свою, — поправил я.
— Лемстер, — проговорил Моритц, — есть такое понятие: «творческие рабы». Так вот, ты — самый настоящий, прирождённый творческий раб. У тебя неплохо получается работать, но работать в нашем мире суть ничто. Для того, чтобы преуспевать, надо уметь не работать, а ЗАРАБАТЫВАТЬ. Ты этого не умеешь. У тебя была возможность отхватить целую сотню кусков, но ты не воспользовался ею. Знаешь, как относятся деловые люди к тем, кто упускает такие возможности?.. Людей, не сумевших воспользоваться ШАНСОМ, в дальнейшем игнорируют.
Моритц Хинау достал из кармана джинсов пачку Мальборо и, закурив от шикарной золотой зажигалки, продолжил:
— Так что когда появишься на выставке, от старика моего можешь не бегать. Он вовсе не зол на тебя, хотя считает, что твоя ваза украсила бы мою выставку. Да я и сам так считаю, хотя, повторяю, зла не держу, — добавил он великодушным тоном.
— Но это было не твоё произведение, Хинау, — воскликнул я в изумлении. — Как бы ты спал с мыслью, что на твоей первой персональной выставке выставлена чужая работа?!!
— А как я сплю сейчас? — пожал плечами Моритц. — Ты думаешь, что все вокруг тебя такие же рохли, не понимающие, что отхватить за день сто кусков — удачный гешефт?
— Неужели кто-то согласился на такой подлог? — хихикнул я, не веря ни одному слову напыщенного и самоуверенного выскочки.
— Ты же не думаешь, что я назову тебе фамилию, — подмигнул мне тот. — Но можешь поверить, этот парень пойдёт далеко. Представляешь, он предложил моему старику деловую встречу, и на этой встрече заломил такую цену, что папаша хохотал целых пять минут. А затем пообещал, что не за горами то время, когда ловкий парень откроет свой собственный бизнес. И добавил с огромным уважением в голосе: «И в этом случае, Олаф, можете рассчитывать на мою поддержку».
— Олаф! — воскликнул я. — Это был Олаф Кляйнман, маленький подонок!
Смущенный оттого, что случайно выдал имя того, кто согласился на подлог, Моритц проговорил на этот раз не так решительно:
— Этот подонок сделает в своей жизни большую карьеру, Рудольф. А ты так и останешься сидеть со своими принципами.

Вечером я пересказал этот разговор Люси.
— Он полный идиот, твой Моритц Хинау, — презрительно ответила та, — идиот и папенькин сынок. Мы пойдём вместе на эту выставку, если ты, конечно, пригласишь меня. И пусть эти кретины только посмеют разговаривать с тобой в надменном тоне!

…Она оказалась совсем другой, когда мы встретились у главного входа в городской Холл. Соседская девчонка Люси превратилась в изящную, модно одетую девушку. С такой девушкой не стыдно было подняться по широкой лестнице наравне с сильными мира сего, приехавшими сюда на шикарных лимузинах.
Войдя в здание, мы сразу же встретили Хинау-младшего, пробегавшего из одного зала в другой.
— Простите, ребята, столько проблем! — выкрикнул он на ходу. — Русскую икру на помойку выкинули. Можете представить? Шеф-повар никогда чёрной икры не видел. Решил, что протухло что-то!
— В самом деле, проблема, которая должна волновать настоящего художника, — проговорила Люси. — Без чёрной икры гости быстро разойдутся по домам!
Моритц смерил Люси презрительным взглядом.
— А это твоё новое прикрытие? — язвительно поинтересовался он. — Смазливая девочка, чтобы скрыть твою истинную сущность?
Я побелел как лист бумаги, повернувшись к Люси и пролепетав непослушными губами:
— Люси, у меня и в мыслях не было… и, при чём здесь сущность…
— Успокойся, я всё понимаю, — шепнула мне Люси, тут же обратившись к Моритцу, которого уже окружили вездесущие журналисты: — Совершенно согласна с тобой, малыш. Свою сущность лучше прикрывать чёрной икрой, деньгами богатого папика и чужими работами, нежели простой, хоть и смазливой, как ты сказал, девчонкой!
Журналисты тут же обступили Хинау.
— Что значит «чужими работами»? — полетело со всех сторон. — Кто эти люди, и в чём они пытаются вас обвинить?
Одна из журналисток протиснулась к Люси:
— Вы понимаете, что такими фразами бросаться опасно и безответственно? Что означает ваше заявление, что господин Хинау прикрывается чужими работами?
— Перед вами стоит человек (Люси указала на меня), к которому несколько дней назад господин Хинау-старший обратился с просьбой выкупить для выставки, устраиваемой его сыном, несколько работ, в том числе и уникальную золотую вазу. Рудольф, автор этого шедевра, отказался от подлога. На что господин Хинау заявил, что есть такое понятие — творческие рабы. И художник Рудольф Лемстер, стоящий перед вами, самый настоящий, прирождённый творческий раб, ибо всё, что получается у него — это работать над своими произведениями. В нашем продвинутом мире, как оказалось, ценится не умение работать, а талант зарабатывать.

Вечером мы лежали в постели в моей тесной мансарде.
— Ты специально это сделала? — спросил я.
— Что?
— Устроила этот скандал. Ты знала, что после этого я окончательно втрескаюсь в тебя!
— Ну, если говорить честно, я взбесилась, когда ты рассказал мне эту историю; а когда шла туда, то рассчитывала именно на скандал. Оба твоих Хинау лишь этого и заслуживают. И потом, журналисты не проходят мимо темы социальной несправедливости. И они любят тех, кто отказывается преклонять колени перед золотым тельцом. Так что, милый, готовься завтра принимать звонки и предложения!

Люси не ошиблась. Наутро я получил первый звонок и первое предложение. Звонила матушка, интересуясь, что за «дрянь» посмела вмешаться в мою жизнь, и долго ли я буду терпеть эту сучку возле себя. «Ты знаешь хотя бы, что о вчерашней выставке и о твоей попытке опозорить талантливого начинающего художника говорит теперь вся страна?» — кричала она в трубку.
— Журналисты не проходят мимо темы социальной несправедливости, и они любят такие темы. И они любят тех, кто отказывается преклонять колени перед золотым тельцом, — повторил я слова Люси.
— Опомнись, мой бедный мальчик! — взмолилась матушка. — Опомнись или, хотя бы, сходи, купи утреннюю газету! Журналисты являются частью системы, изначально основанной на социальной несправедливости, и они даже не удосужились упомянуть в своих статейках твоего имени! Все хором вопят лишь о том, что первую персональную выставку начинающего, но уже без сомнения талантливого художника Моритца Хинау сорвала парочка воинствующих и завистливых приживал «от искусства». Молодой человек, назвавший себя художником и предпочитавший держаться в тени, натравил на работников прессы свою подругу, которая истерически орала про какую-то мифическую золотую вазу. Вазы на выставке никто не видел, сообщают они далее; так же никто ничего не знает о человеке, посмевшем выступить с такими серьезными обвинениями.
— Руди, — продолжала матушка, — лишь при упоминании о Золотой вазе я поняла, что речь идёт о тебе. Ответь, что это за женщина замутила твой рассудок? Ты понимаешь, что даже если и имело место быть такое предложение со стороны Хинау-старшего, а ты отверг его и попытался разоблачить проходимца, то теперь эти люди закроют тебе все пути?!! Ты больше никто, Руди. Можешь упаковать свои работы, краски, инструменты и шпатели вместе с пилками в мешок и снести всё это на городскую свалку.
Я молчал.
— Пообещай, что эта страшная баба больше никогда не переступит порога твоей квартиры, что вы не обмолвитесь с ней ни словом, — потребовала матушка, после чего на том конце провода послышались мучительные для меня рыдания.
Мне ничего не оставалось, как пообещать.
— Яволь, майн фюрер, — с горечью отрапортовал я.
— И без ехидства, пожалуйста, — теперь уже жалобным тоном попросила матушка. — Ты не знаешь всего, Руди. Если бы ты знал всё, ты бы… — теперь она зашлась в настоящей истерике.
Больше в этот день обо мне никто не вспомнил за исключением Люси, которая появилась вечером со словами «ну, как поживает мой гений?»
Пришлось рассказать о разговоре с матушкой.
— И ты пообещал, что не пустишь меня на порог?!! — улыбнулась Люси.
— Она рыдала, а я не могу выносить, когда моя матушка рыдает. К тому же мы всё равно сможем встречаться. Тайно от неё, — проговорил я.
— Встречайся тайно со своей матушкой, — бросила Люси, вновь хлопнув дверью.

Очевидно, мой фюрер-матушка была страшно огорчена, ибо она устроила мне бойкот, позвонив лишь через неделю.
— Я ждала, когда это произойдёт, — проговорила она замогильным голосом.
— Что? — напрягся я.
— Я имею в виду твой идиотский менеджмент по продвижению своей собственной жалкой персоны, и твоё невольное признание в том, что один ты не сможешь провернуть это дело. Понимаешь ли ты, чего стоило мне раздобыть сумму, о которой ты меня просил?!! И всё это для того, чтобы под чутким руководством какой-то чужой бабы ты выставлял себя шутом?!!
Я вновь молчал, понимая, что она права. Как всегда резка в выражениях, но права.
Не ожидая моих оправданий, матушка сообщила, что за прошедшие семь дней она обдумала всё, вооружилась компьютером, которого прежде и в глаза не видела, изучила необходимые его функции и подключилась к Интернету.
— У меня к тебе предложение, — начала она. — Но сперва пришли мне фотографии своих работ. Наглядная информация воздействует вернее красочных рассказов!
— Что ты собираешься делать?
— Теперь, после того, как чужая баба изломала наши судьбы, за исправление твоих ошибок берётся твоя горячо любимая и всё прощающая мама.
— Что это значит?..
Теперь твоим менеджером буду я, мой сын. — И попробуй только скажи хоть слово против. Ты ограбил меня на двести тысяч евро, и я буду не я, если не вырву у этих мерзких хозяев жизни по праву полагающиеся мне деньги!

Спустя ещё одну неделю выяснилось, что Магда Лемстер успела разослать информацию обо мне чуть ли не по всему свету, и осталось теперь лишь терпеливо ждать, когда моё творчество заинтересует настоящего бизнесмена.
Помимо вторичного обещания не подходить к Люси ближе, чем на тысячу миль, с меня также было взято слово, что я не стану самостоятельно предпринимать никаких действий.
— Яволь, майн фюрер, — вновь ответил я.
Возможно, я и не сдержал бы обещание, данное матушке, ибо под руководством Люси, с которой мы продолжали встречаться, всё же пытался показать свои работы в нескольких престижных агентствах… Но если журналисты умалчивали имя художника, устроившего скандал на выставке Моритца Хинау, то владельцы агентств были хорошо осведомлены о том, кто такой Рудольф Лемстер. Так что, получив в разных местах пять отказов, сопровождаемых многозначительным молчанием, я окончательно пал духом, понимая, что на этот раз никто кроме матушки не сможет мне помочь.
Добила меня очень любопытная новость: пока, сраженный скандалом и крушением моих представлений о мире, я отсиживался дома, дирекция нашего училища провела заочный конкурс на лучшего художника, достойного представить свои работы в галерее Пасадена. Лучшим художником оказался Олаф Кляйнман — тот самый, что запродал Хинау свои работы, и которому Хинау-старший прочил большое будущее.
Любопытным было то, что в списке претендентов на обладателя персональной выставки моё имя даже не значилось, в то время как ещё за месяц до окончания коллекции я поставил директорат в известность, что имею достаточное количество собственных работ для того, чтобы выставить их.
Но то, что произошло дальше, совсем подломило меня.
«Похоже, вам, господин Лемстер, вообще нет необходимости посещать наше училище, — сообщили мне. — Поступила информация от анонимного доброжелателя, что где-то на стороне вы открыли свою собственную фирму, пользуетесь купленными на свои средства материалами… Если это так, то и выставляйтесь на свои собственные деньги. Мы помогаем лишь тем студентам, которые ведут активную студенческую жизнь в стенах нашего заведения. Таким, как господин Кляйнман».
Что делать! Я промолчал о том, какую активную студенческую жизнь развернул за стенами их «храма искусства» хитрый и предприимчивый Олаф Кляйнман.

Тем временем кропотливая работа моей матушки принесла плоды: во «Всемирной паутине» она откопала человека, неосведомлённого о скандале на выставке в городском мюнхенском Холле. Этот человек стоял слишком высоко, чтобы до него добрались сплетни, распускаемые Хинау-старшим. Имя его было Марк Донатус Леопольд принц фон Хоэнцоллерн-Эмдени Хоэнхаузен. «Подумать только — моя матушка вышла на принца!!!» — думал я.
Принц фон Хоэнхаузен владел и руководил фирмой, занимающейся экспозицией изделий молодых художников, работающих с золотом, серебром и полудрагоценными камнями. Пообщавшись с моим фюрером и агентом Магдой фон Берт (как она себя представила), принц фон Хоэнхаузен буквально завалил меня письмами на дорогущей бумаге. В письмах он признавался в сильном эмоциональном воздействии, которое оказала на него личность Магды фон Берт, а так же уверил меня, что имеет в своих руках все выходы на нужных людей и на потенциального покупателя. Все предварительные вопросы уже улажены с госпожой фон Берт, и всё, что теперь от меня требуется, это мои работы, а также согласие передать их ему, разумеется под расписку — для дальнейшей экспозиции по всему миру. Дело за моей подписью. В этом сезоне предстоит огромный тур, на участие в котором хорошо бы было успеть подать необходимые документы.
Можно представить, что произошло со мной, почти смирившимся с тем, что карьера рухнула, а матушка вложила немыслимую сумму в неудачника, когда в письмах на дорогущей бумаге мне признались в преклонении перед моим талантом! Полдня я рыдал от переизбытка чувств, запершись у себя в мансарде, а затем с просветлённым лицом отправился в кофейню через дорогу, где громогласно, дрожащим от волнения голосом сообщил, что существует ещё в этом обществе справедливость, и не весь мир погряз в продажности и алчности.
За этим занятием меня и застала Люси. Поняв, в чём дело, она принялась уговаривать меня вернуться в училище с покаянием и показать наконец-таки педагогам свои работы.
— Не понимаю, зачем это надо, если теперь я нашел достойного человека на стороне?
— Именно то, что это человек со стороны, и смущает меня. Знаешь, сколько в Германии прижилось проходимцев, падких на чужие деньги?!!
— Этого человека нашла моя матушка! — воскликнул я.
— Руди, — проговорила Люси, — мне кажется, тебе нужно не откладывать и срочно жениться на своей матушке!
Это было откровенным оскорблением.
— А ты надеялась, что я женюсь на тебе? — съязвил я.
— У тебя есть очень серьезная болезнь, — проговорила Люси, поджав губы, — «маменькин сынок». С этой болезнью ты не выйдешь в настоящий, широкий мир. С этой болезнью твоя любимая матушка заведёт тебя в тёмные дебри, из которых потом не будет выхода!
Она оказалась права, но тогда я не понял её слов. Тогда я в отчаянии рявкнул:
— Не зря матушка говорила, чтобы я не подпускал тебя ближе, чем на сотню миль!
Люси вновь ушла, хлопнув дверью. На этот раз дверью кофейни.
Этим же вечером я подписал требуемые бумаги.
В ответ принц фон Хоэнхаузен прислал мне толстенное письмо с благодарностью за оказанное доверие и приглашением в гости. «Мы, Марк Донатус Леопольд принц фон Хоэнцоллерн-Эмдени Хоэнхаузен устраиваем в своём фамильном замке «Altes Forsthaus Charlottenhof» — Старая-лачужка-во-дворе-Шарлотты — праздничный вечер, где с огромным трепетом ожидаем у себя в гостях талантливых художников, коих Нам удалось разыскать».
«Сам подумай, мой милый, сколько там будет важных персон, с которыми мы сможем свести знакомство, — в полном восторге заявила матушка, когда я прочитал ей это письмо по телефону. — Помни, Рудольф, личные отношения и связи — единственное, что возвышает художника над людьми. Искусство не возвышает. Оно отбирает разум, лишь отдаляя от нормальных людей».
— Ты говоришь теперь, как Хинау-старший, — заметил я.
Через неделю матушка позвонила мне, обиженным тоном сообщив, что созвонилась с принцем фон Хоэнхаузеном и узнала, что вечер намечается приватный, почти что семейный, и поэтому агенты и деловые партнёры на нём не предусмотрены. Принц фон Хоэнхаузен не пригласил Магду фон Берт в свою «лачужку».
— На этот раз было бы выгоднее, если бы я была твоей матерью, — добавила она. — Но, ничего не поделаешь. Что сделано, то сделано.
Ещё через несколько дней я получил новое письмо: огромный шикарный конверт, украшенный гербами и всевозможными эмблемами. В конверте находились несколько брошюр, выполненных на более дешевой бумаге, но более богатых по содержанию. Брошюры, как я понял, имели чисто прикладной характер. Одна из них — свод строгих правил поведения в замке Старая-лачужка-во-дворе-Шарлотты. Эта брошюра рассказывала о дресс-коде: в каком наряде следует появиться в гостях у принца. Из этой части письма я понял, что мне придётся каким-то образом извернуться и достать денег на фрак плюс сопутствующие ему атрибуты, ибо единственное, что я пока имел, так это золотые запонки с яшмой, которые недавно прибавил к своей рабочей коллекции.
Вторая брошюра указывала на особое качество полов в имении принца и содержала настоятельный совет: дамам не появляться на шпильках, дабы не оставить на исторической ценности вульгарных царапин; кавалерам же снабдить подошвы своих лакированных ботинок бархатными набойками. Третья брошюра содержала подробный отчёт о том, какие блюда будут подаваться за праздничным столом, а так же указывались имена знаменитых европейских кулинаров, долженствующих творить на кухне принца в этот вечер.
«В случае если у Вас есть личные пристрастия к определённым кулинарным шедеврам, или же вы придерживаетесь некоей диеты, просим Вас осведомить нас заранее», — писалось в этом разделе.
Четвертая брошюра представляла собой историю замка «Старая-лачужка-во-дворе-Шарлотты». В мельчайших деталях рассказано было в ней о том, как пра-пра-пра-прадед принца Хильдемунд Восьмой, Донатус Леопольд фон Хоэнцоллерн, основал в низине лесного массива, что под Франкфуртом на Майне, небольшую деревянную сторожку, с течением лет и со сменой поколений перестраиваемую и, наконец, превратившуюся в огромный каменный замок на горе. Особенное внимание уделялось любви хозяев к своим крепостным крестьянам, а так же об ответной любви крестьян к своим хозяевам. Одна из глав, называемая «Несчастные случаи», повествовала о немногочисленных неприятностях, которые порой всё же происходили в этом раю обетованном. С глубокой печалью и во всех подробностях описывалось происшествие с крестьянкой Вильмой, сломавшей себе руку на лесоповале. Юная девушка была придавлена деревом, которое рубила вместе с другими крестьянками и крестьянами. На счастье, в этот прискорбный момент по лесной тропе прогуливался на своём жеребце сам Хильдемунд Восьмой, Донатус Леопольд фон Хоэнцоллерн. Он-то и поднял несчастную на руки и, усадив простую крестьянку на круп своей лошади, привёз её в свой замок, уложив Вильму на свою собственную постель, приказав при этом ухаживать за ней так, как если бы та была не простой крестьянкой, а знатной дамой.
Я ещё тогда прослезился от благородства своих новых покровителей, а от последней главы чуть не кончил. В ней говорилось о высокой чести посещения такого места, а также приводился список приглашённых гостей, среди которых были высокопоставленные особы Германии, Франции и других европейских стран. Их имена мне не были знакомы. Я был далёк от высшего света и даже новостей не смотрел по причине отсутствия в снимаемой мною мансарде телевизора.
Также прилагался список талантливых художников со всей Германии, в котором было и моё имя. Сердце моё заколотилось, когда под пунктом «пять» я прочитал: «Рудольф Лемстер, художник-ювелир из Бад-Райхенхаля».
И последним было перечисление артистов, которые должны были украсить этот незабываемый вечер, символизирующий моё проникновение в клан избранных. Артистов этих я, вновь в силу своей необразованности, не знал. Здесь были: личный аккомпаниатор Монсеррат Кабалье Хосе Пиранделло, знаменитый фокусник Джон Марконьер, который впоследствии произвёл на меня впечатление не карточного фокусника, а талантливого шулера. Также собрание должен был почтить своим присутствием тенор-баритон из Италии Сильвио Франкоскони и «открытие года», шансонье из России Дури Пилорамоу. (Тенор-баритон на этом вечере лапал по углам принцесс, а русский что-то громко пел, колотя по клавишам рояля как сумасшедший.)
На вечере у принца этот чёртов русский оказал мне услугу, так что не буду ничего плохого о нём говорить. К тому же, как раз в этот момент он читает эти записки, заглядывая мне через плечо. Тебя в детстве учили, Дьюи, что это неприлично? Я надеюсь, у тебя хватит ума не потащить эту тетрадь к Пабло? Тем более, я ещё не рассказал самого главного…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление