∦ ДНЕВНИК ВЫПАЛ ИЗ МОИХ РУК…

(Книга вторая, глава 66)

Дневник Рудольфа Лемстера выпал из моих рук, а я сам отскочил в сторону, больно ударившись затылком о стену комнаты-фонаря. При этом я вскрикнул — и не от боли, пронзившей раненое плечо, а от ужаса. И голос, пролетев под низким потолком комнатёнки, отразился изнутри башни хриплым зловещим раскатом.
Ясное дело — я уже догадывался, что мы знакомы с Руди. Но это обращение ко мне, на бумаге… через время и расстояние… Это было равносильно тому, как если человек умер, а потом вдруг вошел в комнату и заговорил с тобой. И не каким-то замогильным голосом, а обычно, будто только что мы сидели вместе на порожке дома и курили, попивая пивко.
А ещё меня поразило то, что я знал Руди давно. Я прекрасно помнил своё выступление в замке Хоэнхаузена. Это была одна из многочисленных поездок по Германии, в которых мне удалось выучить язык. Меня пригласили во Франкфурт от агентства мосье Барбасье за шестьсот евро на всего одну песню — это не могло не запомниться. Разумеется, никаких брошюр артисты не получали, но не было сомнений, что это тот самый вечер…
После исполнения русского романса и — на «бис» — французской песни «Non, je ne regrettes rien», я вышел покурить на балкон соседнего зала, где в одиночестве стоял парень невысокого роста, очень щуплый, если не сказать хилый, и необычайно зажатый. Сразу было видно, как неуютно чувствует он себя во фраке с белой манишкой «под горло», затянутой нелепой «бабочкой», мешавшей ему дышать и свободно двигаться.
Выйдя на балкон и пытаясь смягчить неловкость от моего появления, я проговорил:
— Как вам здесь отдыхается, в этом сарае с колоннами и глянцевым паркетом?
— А как вам здесь пелось? — ответил он вопросом на вопрос.
— А вам как показалось?
— Мне показалось, что вам, как и мне, противны такие сборища денежных мешков.
— Ты не боишься, что у меня среди этих денежных мешков есть знакомые, которым я передам эти слова? — поддел я его, переходя на «ты».
— Не боюсь. Мне здесь всё равно ничего не светит, как я понял. Каждый занят только собой, тем более, в письме меня предупредили, что никаких деловых разговоров вести нельзя.
— А какие ты ожидал здесь деловые разговоры?
— Я — художник. Я надеялся прощупать почву насчет выставок, гонорара. Но никто из этих надутых типов до сих пор не поинтересовался, чем я занимаюсь. А принц этот даже не подошел поздороваться.
— Да… вам, художникам, сложнее, — согласился я. — Мне, хотя бы, есть, что показать этим «мешкам». Так что меня уже пригласили на пару таких же вечеров. Надо было тебе притащить с собой свои картины!
— Я не рисую картин. Я занимаюсь панно, украшениями всякими ювелирными… Вот, смотри! — и он протянул мне руку, демонстрируя запонку на белоснежном манжете ни разу не надёванной фрачной рубашки. Луч от светящейся гирлянды упал на пестрый простоватый камушек и высек из него яркую искру.
— Так чего же ты стоишь? — удивился я. — Вот, у тебя есть, что им показать! Да, будь я на твоем месте, я уже с десяток заказов получил бы от этих типов. Знаешь, как они падки на всякие золотые штучки! Это у тебя что?
— Яшма в золоте. Идеальное сочетание.
— Тогда иди и без заказов не возвращайся, — подмигнул я, пытаясь хоть как-то подбодрить этого щуплого, зажатого мальчишку во фраке не со своего плеча.
— И что мне им говорить? — оживился тот.
— Прежде искренне заинтересуйся кем-то. Лучше женщиной; ещё лучше, пожилой, их тех, кто ценит внимание молодых парней. А потом покажи то, что показал мне.
— Думаешь, сработает?
— Ты как будто в лесу родился! — заметил я.
— Что-то типа этого.
— Тем лучше. Будь с ними открыт и искренен. Так и скажи, что только что вылез из леса, но делаешь неплохие вещи. Увидишь, как это сработает.
Парень ушел, а в конце вечера мы вновь встретились с ним.
— Слушай, спасибо тебе за совет! — обратился он ко мне.
Теперь он был необычайно весел, довольно крепко под хмельком, и тесные обшлага воротника накрахмаленной рубашки уже не стесняли его движений. Отстегнутая бабочка лихо висела на плече.
— Что, сработало? — поинтересовался я.
— Еще как! Три заказа получил, — наивно и по-детски поделился он своей радостью. — Смотри! — и он протянул мне ладонь, в которой лежали несколько визитных карточек.
— Молодец, — похвалил я его, — так держать! Самое главное, будь с ними самим собой.
— Ещё раз спасибо, ты мне очень помог! — ответил парень. — Честное слово, век не забуду!
На этом мы и расстались. Артистов увозили во Франкфурт в отель, а денежные мешки продолжали праздник. Рудольф Лемстер также остался в компании своих коллег-художников. Больше я его не видел, и даже имени в тот вечер спросить не догадался. Более того: ему я своего имени не называл.
…Получалось, что повторно мы встретились уже здесь, на острове. В те самые месяцы, которые Пабло стёр из моей памяти. И свой дневник Руди писал здесь, на острове. Нет, еще точнее: здесь, на маяке. И здесь, на маяке, находился я, когда Руди Лемстер делал эти дневниковые записи! И заглядывал я ему через плечо не как тайный враг, а как друг! Вот почему я знаю код, которым Руди закодировал сокровищницу Пабло: мы были друзьями. Возможно, мы собирались здесь, в этой комнате, злились на Рамана, потешались над приступами истерики Регины, отпускали язвительные замечания в сторону стервозной Крисси и ее преданности Пабло Эс-Андросу, обсуждали парней, также по-своему преданных Пабло, жалели Саймона… Только я не помню всего этого, потому что Раман сделал со мной то же самое, что с Саймоном. Просто на этот раз его эксперимент прошел более удачно, и я не выпал в полный аут.
Теперь ясно было одно. Мне надо убираться с острова, и чем скорее, тем лучше. Эти люди опасны. Одна могила с моим именем чего стоит! Я не знаю до сих пор наверняка, те ли это «они», что убили мою семью и моих друзей, но если подумать, то где-то после того вечера у принца всё и началось: все мои неудачи и трагедии. Не сразу, конечно, но именно тогда. Вначале — ссоры с Татьяной, затем ее уход к Фабьенну Лакруа, затем его исчезновение…
…Если бы я смотрел про эту историю голливудский фильм, то герой, выяснив то, что выяснил я, возопил бы торжественным и мужественным голосом: «Я буду мстить этим тварям! Я казню каждого, кто был виновен в гибели моей семьи!». Потом он дочитал бы дневник до конца, узнал бы меру вины каждого, спустился бы со зловещего маяка, прихватив с собой вещественное доказательство, прокрался бы поздней ночью в дом и собственноручно казнил бы всех его обитателей, перед казнью тыча им в нос дневником Руди — каждого в ту страницу, на которой доказывалась его вина.
В реальности всё обстояло иначе. Я не могу унести с маяка дневник: он размокнет, когда я погружусь в воду и десять минут буду плыть к берегу. И в дом незаметно проникнуть не смогу. Но даже если бы проник, то что я стал бы делать? Пошел бы убивать Пабло или Рамана? Кстати, я до сих пор не знаю, где они проводят ночь: уж точно, не в общем доме. Но даже если бы я добрался до Пабло, которого постепенно начинаю воспринимать как виновника всех моих несчастий — что бы я с ним сделал? Воткнул бы ему в глаз кисть для рисования? Я не убийца, и этого делать не буду. И потом, приди мне в голову мысль покарать великого Гения, я и замахнуться не успею, как появится Раман с Паулем или Дэннисом, вооруженные арбалетами или автоматами времен Третьего рейха.
И, наконец, чтобы махать кулаками, надо быть уверенным в вине каждого. А пока что их вина не доказана.
Я опустил взгляд к уже темнеющим в закатном мареве строкам… «На вечере у принца этот чортов русский оказал мне услугу, так что не буду ничего плохого о нём говорить. К тому же, как раз в этот момент он читает эти записки, заглядывая мне через плечо. Тебя в детстве учили, Дьюи, что это неприлично? Я надеюсь, у тебя хватит ума не потащить эту тетрадь к Пабло? Тем более, я еще не рассказал самого главного…»
Возможно, «самое главное» и будет доказательством их вины. Всё осложнялось лишь тем, что я не могу остаться на маяке на ночь. Если я не вернусь к вечеру, они начнут искать меня — если ещё не начали. И если меня найдут здесь, на маяке, за чтением дневника Руди Лемстера, мне конец.
— Еще один факт! — взмолился я. — Что-нибудь, что доказывало бы их вину! Что-нибудь, что открыло бы их тайну; что вооружило бы меня против них или наоборот, доказало бы ошибочность моих предположений! Говоря по чести, я не хочу, чтобы Регина или даже Пауль оказались теми самыми «милыми существами, сторожащими Золото Рейха» из сказки Магды. Да и Пабло мне бы хотелось видеть талантливым художником, а не убийцей и не скрягой, сидящим на миллиардах. Но если они всё же окажутся монстрами, мне придется бороться. Если я узнаю из дневника какие-то факты против них, уже нельзя будет вернуться назад в дом и сделать вид, что ничего не произошло. А если мне удастся сбежать с острова и вернуться живым на материк, владея доказательствами и фактами, я должен буду сделать всё, чтобы их деятельность прекратилась. Так что дневник этот — та самая точка невозврата: «пуан-де-но-ретур», как говорят французы. Если я теперь решусь дочитать эти записи до конца, я больше не буду прежним Дурием Пилорамовым. И неизвестно, кстати, понравлюсь ли я себе в своем новом воплощении.
Итак, быть или не быть? Читать или не читать то, что, возможно, перевернёт всю мою жизнь?..
Кинув взгляд на тёмное послегрозовое небо, вырисовывающееся в широких окнах комнаты-фонаря, я дал себе еще полчаса. Постоянно сбиваясь из-за спешки, дрожа всем телом от страха, возбуждения и боли в предплечье, я принялся читать. Если за эти полчаса я не найду никаких улик против них и ничего не узнаю про закодированный замок, я сдаюсь…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление