∔ ПОБЕГ В ПОИСКАХ СПРАВЕДЛИВОСТИ

(Книга вторая, глава 67)

Мой фюрер Матушка позвонила мне этой же ночью, прямо в отель.
— Ну, расскажи, как там было!
— Праздник жизни, — ответил я. — Вот туда-то уж точно наши друзья посылают по два десятка миллионов, и не в год, а каждый месяц. Если только эти люди и не есть те самые… не хочу говорить по телефону, кто…
— Дорогое моё, вечно заблуждающееся дитя, — прозвучал голос в трубке, — те, что владеют золотом Рейха, не приглашают в свои замки никого, а сидят на необитаемых островах где-нибудь в Атлантике в полном одиночестве!
В ужасе оттого, что матушка решается говорить по телефону о таких вещах, я сменил тему, признавшись, что без нее, увы, на вечере у принца я не смог наладить никаких деловых связей, кроме мелких заказов на бижутерию.
— Не переживай, — ответила она. — Самое главное для нас теперь — это выставка, которую наш принц устраивает. И уж поверь мне, что на выставку я не отпущу тебя одного.
В день, когда предстояло передать принцу фон Хоэнхаузену мою коллекцию, Матушка лично приехала в Мюнхен. Первое, что она сделала, это всплакнула над обстановкой бедной полуразрушенной мансарды, в которой я жил, а затем искренне восхитилась моими работами.
— Эта ваза, — она указала на мою вазу с золотыми вставками и прожилками, — особенно понравится. Такую вещь не могут не заметить профессионалы и ценители настоящего искусства!
— Вазу я не отдам, — решительно заявил я.
— Ещё как отдашь, Руди, — возразила матушка. — Запомни: либо мы ставим на кон всё и выигрываем, либо будешь всю жизнь коротать в этой дыре, выплачивая мне долг помесячно и обнимаясь со своей никем не оценённой вазой.
Я упрямо молчал, внутренне ужасаясь при мысли, что родная мать может потребовать от своего сына несчастные двести тысяч; и возможно даже через суд.
— Что-то я не слышу вразумительного ответа, — напомнила о себе матушка.
— Яволь, майн фюрер, — буркнул я.
Затем мы упаковали мою Золотую вазу и десять других работ в отдельные коробки, наполненные пенопластовой крошкой, а мелкие поделки — в небольшую картонку, снеся это всё в матушкино видавшее виды «пежо».
Этим же утром мы отправились во Франкфурт-на-Майне, где во дворе фирмы «Саншайн Инвестмент» огромный автобус был готов к погрузке экспонатов. Рядом с автобусом сиротливо жались ещё с десяток художников, доверивших свои работы принцу фон Хоэнхаузену.
Через несколько дней мой фюрер-матушка деловым тоном сообщила по телефону, что речь идёт не об одной единственной выставке, а о целом турне. Планируется довольно долгая поездка. Своё начало она возьмет в Америке; затем — Австралия, Конго, и ещё несколько городов в южной Африке, где ценят талантливо обработанное золото.
В очередном же письме на моё имя, присланном принцем фон Хоэнхаузеном, указывалось, что каждый художник, желающий лично принять участие в турне, должен заплатить по десять тысяч евро.
Разумеется, после недавнего напоминания о долге, да еще в такой, мягко скажем, враждебной недружественной форме, я не мог вновь просить у матушки денег. Я просто позвонил ей, зачитав письмо.
Узнав об условиях личного участия, матушка заключила: «За настоящего художника говорят его работы. Тебе необязательно появляться там».
Таким образом, мои работы, а также работы других художников, подписавших договор с фирмой «Саншайн Инвестмент», отправились в путешествие без своих хозяев, ибо никто из начинающих художников, разумеется, не мог себе позволить десять тысяч евро на поездку. Дешевле было слетать в отпуск в Дубаи!

Через два месяца затянувшееся турне показалось, по меньшей мере, странным. Я принялся звонить по имевшимся номерам. Там в начале никак не могли найти принца, а затем выяснили: турне давно закончилось, и работы всех художников, в том числе и мои, проданы где-то в Австралии. «Разве вам не присылали письма? Нет? Очень странно. К сожалению, те, кто отвечал за эту акцию, уже не работают в нашей фирме, так что ничем помочь не можем».
Всё, что у меня теперь осталось — это долг в размере двухсот тысяч евро, неоплаченная за два месяца квартира и дорогущий костюм для дальнейших подобных презентаций с участием лохов и сильных мира сего.
После бесконечных звонков, в том числе графиням, заказавшим у меня на вечере всякие безделушки, я выяснил, что принц Марк Донатус Леопольд фон Хоэнцоллерн-Эмдени Хоэнхаузен исчез и с их радаров в неизвестном направлении. Оставалось позвонить моему фюреру, так блистательно сменеджировавшему мою карьеру и жизнь.
Матушка выслушала меня, проронив под конец лишь три слова: «Дай мне подумать».
Через два дня она перезвонила сама.
— Я навела справки. «Старая лачужка во дворе Шарлотты» оказалась простым музеем.
— Музей?!! Но это же семейная собственность десятков поколений Хоэнхаузенов!!!
— Бедный мой мальчик, о какой собственности десятков поколений ты говоришь! Неужели тебе ещё не ясно, почему они не хотели видеть там меня? Твоя матушка уж точно отличила бы простой музей от фамильной усадьбы! Где были твои глаза художника, Руди! Всё. Я вешаю трубку. Мне нужно ещё подумать. Наверное, я буду писать письмо президенту. Я расскажу ему о воре, ограбившем людей на миллионы!
Далее начался настоящий ад. У меня больше не было ни одного произведения и никаких материалов для создания новых; графини, сделавшие мне заказы, после моего к ним звонка быстро сообразили, что к чему, исчезнув вслед за принцем. В дополнение ко всему, в училище началась ежегодная кампания: нам надлежало представить работы, выполненные за прошедший год. Так как все мои работы в прямом и переносном смысле уплыли, мне грозило отчисление.
Выручила меня Люси. Узнав о моем положении, она предложила проехаться на её «субару» в ближайший лес, где, по её словам, выкорчевали несколько огромных старинных деревьев, грозящих упасть на полотно автобана. «Вчера я гуляла там, — проговорила она, всем своим тоном показывая, что не помнит зла. — Ты даже не представляешь, сколько причудливых корней можно там напилить! Ты ещё успеешь за эти несколько дней сделать небольшую коллекцию декоративных поделок из дерева!»
Вот так, совершенно неожиданным образом я был спасен девушкой, которой сделал больно, причём, не по собственной воле, а по воле другого человека, пусть и близкого. Близкий же человек сообщил мне, что письмо президенту написано, осталось ждать ответа.
Ответ от Хорста Кёллера ждали полгода. Наконец — почему-то по моему адресу — пришёл шикарный конверт, сложенный из столь же дорогущей бумаги, что и конверты, присылаемые вором принцем Хоэнхаузеном, с не менее великолепным (по внешнему виду) письмом внутри — на месте грифа был нарисован грозный и всевидящий своим единственным оком орёл, правда, без свастики; поверху же тянулось, отпечатанное изысканным шрифтом:

«Федеральная Палата Президента».

Из первых же строк письма стало ясно, что великолепие конверта закончилось на его внешнем виде. Что бы моя матушка ни написала в письме президенту, отчаянный её крик о помощи до Хорста Кёллера не дошел.

«Извините, уважаемая госпожа Лемстер, но вопрос организации выставок не в компетенции господина Кёллера. Художественные же фирмы и галереи в нашей распрекрасной стране имеют статус свободных организаций, и никто, даже президент, не имеет права влиять на их деятельность. С уважением, секретарь президента,
Элеонора Барсик».

Далее шла небольшая приписка, от которой у меня волосы на затылке встали дыбом.

«Нам очень жаль, что ради участия в туре вам пришлось продать своё дело, но вопрос продажи недвижимости и решения частных финансовых проблем также не входит в компетенцию президента Германии».

Я бросился к телефону, забыв про всё на свете. Продажа недвижимости… что эта Барсик имела в виду?.. Что такое продала моя матушка, разыскивая для меня те несчастные деньги?!!
Если бы я не был так возбуждён в тот момент, первым вопросом, который мне следовало бы задать, был бы: почему ответ от президента пришёл по моему адресу? Не для того ли, чтобы я взорвался от негодования, совершив затем именно те поступки, на которые ты рассчитывала?..
Но вместо этого я закричал в трубку:
— Я получил письмо от какой-то Элеоноры Барсик. Что за «дело» ты продала?!!
— Хромую Лошадь, — спокойно ответила матушка.
— Хромая Лошадь не стóит двухсот тысяч!
— Ах, вот как?!! А вместе с домом и участком?
— Ты продала наш дом?!!
— Как интересно! Прежде ты не спрашивал, откуда у меня появились такие деньги. Считай, что я умерла, и ты получил наследство, — язвительным тоном проговорила матушка.
— И где же ты теперь живёшь?
— На кладбище!
— Если ты пытаешься сделать меня виноватым, то тебе это удалось!
— Ты не виноват, Руди. Виновата во всём я. (Матушка сменила язвительный тон на жалобный, с придыханием.) Это я отыскала подонка-принца, а не ты. Это я убедила тебя отдать ему все твои работы. Я, и никто иной, заслужила снимать теперь двухкомнатную комнатушку на Ослиной улице, что вверх по Платановой аллее. И знаешь, когда я увидела тебя в этой твоей мансарде, я заплакала не потому, что так жалела тебя. Я поняла вдруг, что мой сын повторяет несчастную судьбу своей матери. Работать, не покладая рук, быть вечно обманутыми и кончить в нищете — вот наш с тобой удел.
Я молчал, не понимая в этот момент хитрости Магды Лемстер, которую понял теперь… слова эти сказаны были не просто так, а с одной лишь целью: заставить меня пойти на то, на что я никогда в жизни не пошёл бы, сохрани я трезвый рассудок и спокойствие.
— Да, да! Кончить в нищете — наш удел. Мы не умеем бороться, — проговорила матушка после томительной паузы.
Я продолжал молчать, осознавая, что она права.
— Ты ещё там? — послышался ее голос.
— Там.
— И что же ты не возражаешь мне?
— В том, что мы не умеем бороться?
— А ты умеешь?.. Ты готов?.. Ради нашей семьи?
— Яволь, майн фюрер, — выдохнул я.

Тот тип, что снял трубку в Федеральной Палате Президента, госпожи секретаря Элеоноры Барсик найти не смог.
— Как же это могло получиться, что Палата Президента потеряла одного из своих сотрудников?!! — удивился я.
— В правлении при президенте, как и в других государственных организациях, принят скользящий график, — ответил чубрик-секретарь.
— Нас обокрали, понимаете вы это или нет?!! — возмутился я. — И человек, обокравший нас, напал на нас не на улице! Он имел все полномочия, которые ему предоставило ваше ведомство! Так что позовите мне Барсика. Мне хочется лично от неё услышать, что господина Кёллера не волнует, что в стране орудуют воры.
— Я же сказал вам, госпожи Барсик в данный момент нет в здании.
И вот тут меня понесло. В минуту крайнего напряжения вспомнились все эти речи, что вели в «Хромой Лошади» наши местные алкоголики под предводительством Магды Лемстер.
— Понятно, — говорю. — У вас принят тот самый скользящий график, что практиковался в канцелярии при стенографировании речей Фюрера: одна секретарша вошла, другая вышла. В результате никто ничего не понял, и никто ни за что не отвечает, кроме самого Ади. Прекрасно придумано! Скользящий график! Как приятно, наверное, скользить по жизни, не неся ни за что ответственности!
— Чего вы добиваетесь? — сухо поинтересовался чубрик на той стороне провода.
— Я хочу знать, где гуляет Барсик. Ах, да, конечно! Наверное, по специальному, супер-секретному подземному коридору ваш Барсик отправился забирать своих деток из супер-специальной гимназии для особо одарённых своими родителями детей! Я очень надеюсь, что рейхсканцелярские дети учатся не в той самой простой и непопулярной теперь гимназии, где преподавала жена нынешнего президента?
Только лишь через минуту до мудака-секретаря доходит намёк на тот самый бордель, где ученик застрелил пару учителей, а потом застрелился сам, и где, по стечению обстоятельств, в те дни преподавала драгоценная супруга Кёллера.
— Наш разговор регистрируется, — предупреждает секретарь, — оскорбление президента просто так для вас не пройдёт!!!
— Если президент лично не ответит на моё письмо, я найду этого Хоэнхаузена и грохну его. Обещаю.
— Это тоже записалось — восторженным тоном охотника, загнавшего жертву, отвечает секретарь.

На этот раз палата президента откликнулась незамедлительно. И вновь конверт был роскошный, и на этот раз мне даже нужно было расписаться в его получении.
Оказалось, что эти твари и тут обхитрили меня. Если бы я заметил, откуда письмо, я сказал бы почтальону, что Лемстера нет дома. Хитрость заключалась в том, что снаружи всё выглядело так, будто сам Кёллер отвечает мне лично. Внутри же лежало коротенькое извещение. Я обвинялся в оскорблении чести и достоинства президента, и с момента получения этой бумаги (который я зафиксировал своей подписью) я должен находиться в пределах Мюнхена, а двадцатого августа явиться в городскую Мэрию, где откроется судебное дело.
Матушка по телефону спокойно ответила мне:
— Я рада за тебя, Руди. Ты в самом деле умеешь бороться. Наплюй на эту подпись и приезжай немедленно, пока они не объявили тебя в розыск.
— Ты что, утопишь меня в Серебряном озере или спрячешь в пещере, где нацисты хранят своё золото?
— Перестань ёрничать, Руди. Я познакомилась с очень надёжными людьми. У тебя есть шанс отправиться на стажировку туда, где эти сволочи даже и не подумают тебя искать.
— К нашим предкам ариям в Гималаи? — хохотнул я.
— Еще раз настоятельно прошу перестать паясничать и слушать меня внимательно. Родная матушка никогда не пожелает тебе плохого.
Я хотел было напомнить ей, что всё плохое, что произошло со мной до сих пор — плоды её деятельности, но промолчал, ибо сам уже подумывал о том, что Многозвонье — единственное место, где меня удастся спрятать так, что не найдёт и сам Кёллер.
Но оказалось, что менеджмент и замыслы матушки уходили куда дальше скромной провинции, где я вырос, и где меня знает каждая собака. Надёжные люди, с которыми она познакомилась, были бывшими жителями города Кёнигсберг, что в Восточной Пруссии. Эти люди очень нежно относились к своей украденной у них Родине и делали всё, что было в их силах для того, чтобы Восточная Пруссия не деградировала так, как деградировали все остальные провинции, принадлежащие Москве.
Это была супружеская чета, вкладывающая немалые деньги в начинания, достойные поддержки. В частности, под их патронажем находилась небольшая мастерская по обработке янтаря, расположенная в посёлке, бывшем Пальмникен, ныне Янтарный. Мастерская нуждалась в талантливых художниках, имеющих опыт работы с полудрагоценными камнями.
С четой Францем и Марией Вебер матушка познакомилась, когда те зашли в Хромую лошадь, где Магда Лемстер коротала время — теперь уже в качестве посетителя.
Госпожа Вебер поинтересовалась, что за чудесная брошь приколота у Магды к платью. Этого было достаточно, чтобы попасться на крючок моей матушке. Короткого знакомства, как ни странно, хватило, чтобы убедить моих новых спонсоров в том, что я именно тот, кто им нужен. О том, что я нахожусь под подпиской о невыезде, чета, разумеется, не узнала. Один телефонный разговор — и в Пальмникене меня уже ждали. «Вот так решаются вопросы, если на твоей стороне власть и деньги» — резюмировала матушка.
Оставалось только надеяться, что до перехода через границу меня не объявят в международный розыск. Далее, когда я окажусь в России, достать меня будет не так-то легко. «Если не будешь там светиться, как фонарь на ночном перекрестке», — хохотнула матушка.
Так я укрылся от руки правосудия, а заодно неплохо провёл время, изучая свойства янтаря и совершенствуя свои навыки в художественной его обработке.
Начальная стажировка длилась три месяца. И это была настоящая учёба и настоящая стажировка. В сравнении с тем, какие я получал навыки и знания, наше училище с подонками моритцами хинау и продажными олафами кляйнманами явно не дотягивало до мировых стандартов. Помимо этого я умудрился за три месяца сносно разговаривать на русском языке, который оказался не таким сложным и варварским, как утверждают все утонченные и гордые собой европейцы. Началось у меня с отдельных слов, которые я, услышав вскользь, повторял, не понимая их смысла: «знаю», «хуй», «пока», «да», «работайт», «мудак», «грибочки», «жарёха», «скоро-водка»… но постепенно эти слова стали облекаться в смысл. Так я и заговорил.
А через три месяца началась работа. В основном мы выполняли заказы новых русских: людей, сумевших сказочно обогатиться за три года с начала русской перестройки. В Германии никто не мог бы и представить, какие заказы делали эти люди. Килограммы ценнейшего янтаря уходили на огромные метровые панно, которыми украшались жилища преуспевших бизнесменов.
Что касается работы, увы, в финансовом плане здесь действовал тот же закон, что и в наших художественных училищах. Поскольку материалы принадлежали работодателю (на всякий случай, укравшему их у государства), исполнитель получал мизерную сумму, и даже не в процентах, как у нас, а в виде постоянной заработной платы, равнявшейся в пересчёте с русского рубля пятидесяти евро в месяц. Спасали частные заказы, которые, правда, не всегда соответствовали меркам настоящего искусства. Но что делать, если лихая мазня порой оплачивалась щедрее, чем творчество! Один раз за роспись фосфоресцирующими красками потолка морга в очень дорогой частной клинике я получил сумму, равную пятнадцати моим официальным месячным зарплатам!
Всё это могло показаться вопиющей несправедливостью, если бы не крепкое образование, которое я получал бесплатно. Помимо этого художники имели право создавать свои собственные работы из списанного материала, а так же из кусков янтаря, которые можно было в несметном количестве отыскать на берегу в окрестностях Пальмникена и возле загребной шахты. Собирать янтарь не возбранялось и этим занимались многие, приезжавшие провести уик-энд на песчаном пляже, расположенном рядом с комбинатом.
Правда, начальство было недовольно тем, что возле янтарного комбината ошиваются отдыхающие, и на всякий случай, дабы припугнуть особо жадных до дармовой янтарной крошки, на пляже были установлены небольшие предупреждающие щиты с надписью:

Внимание!
Данная зона отдыха является
опасной для жизни!

Когда мне перевели эту надпись, у меня в голове помутилось. Я представил, как будут хохотать мои соотечественники, когда я расскажу им этот анекдот из русской действительности.

Живя в чужой стране, невольно развиваешь в себе привычку сравнивать менталитет её жителей с тем, что тебе уже знакомо и кажется родным и естественным. И не всё складывалось в пользу моей родины. К примеру, я был очень удивлен, что берёза, которая у нас считается не деревом, а сорняком, в России почитается и воспевается как символ женственности и совершенства красоты. Из берёзы здесь делают удивительные произведения искусства! Ещё я был удивлен тому, что почти в каждом русском доме стоит пианино. У нас в Германии с некоторых пор (если уж приспичит учить детей музыке) предпочитают электронные клавиши. К живому же инструменту у нас нет того трепетного отношения, которое испытывают русские. А если бы я рассказал русским, что в тридцать пятом, когда Гитлер укрепился у власти, людей вешали на струнах рояля, мою несчастную нацию точно назвали бы нацией извергов, а не родиной Бетховена.
Развлекаясь такого рода философскими забавами и бродя в свободное время по пляжу в поисках кусочков янтаря, спустя два года жизни в Пальмникене я обнаружил, что обладаю огромным количеством поделок и украшений. Как ни кощунственно измерять искусство по весу, скажу с гордостью, что вес коллекции созданных мной предметов — коллекции моей собственной, принадлежавшей отныне лишь мне, превышал шесть килограммов!

С матушкой я связывался еженедельно с помощью электронной почты (телефонной связью мы не пользовались, полагая, что разговоры могут прослушиваться). Из писем я узнал, что какое-то время меня искали; приезжали даже в Бад-Райхенхаль. Но постепенно тяга осудить неверного пропала, и канцелярия президента заглохла. Матушка тем временем подала в суд на принца-вора, но, как ей сообщили, судебное разбирательство не может начаться по причине того, что никто не знал, где находится обвиняемый. Когда же следы принца Маркуса Донатуса Леопольда Хоэнцоллерн-Эмдени Хоэнхаузена проявились, оказалось, что мы не можем предъявить никаких претензий к его деятельности, ибо по законам ФРГ любые судебные дела, за исключением дел об убийстве, по истечении двух лет уходят в забытьё. Они так и выразились — «в забытьё».
Это был совершенно официальный термин, говорящий о том, что правосудие нам не светит, и мы можем попрощаться — и со своим домом, и с кнайпой «Хромая Лошадь», и с участком земли в самом красивом и удивительном месте на Земле. И всё это ради того, чтобы ушлый пройдоха с большой дороги, имеющий связи в правительстве, смог приобрести себе шикарный особняк в элитном и престижном районе во Франкфурте-на-Майне. Именно там принц фон Хоэнхаузен теперь проживал в спокойствии и достатке.
Известие о том, что дело Хоэнхаузена ушло в забытьё, порадовало и огорчило одновременно. С одной стороны, мы безвозвратно потеряли двести тысяч евро; с другой — если «забытьё» касается вора Маркуса Донатуса, то мне, по всей видимости, так же можно вернуться домой из затянувшейся ссылки.
Не буду клеветать на Россию и скажу, что это была отнюдь не каторга или ссылка, как могло показаться, а совсем даже наоборот. Во-первых, я прекрасно изучил новый промысел, который мог принести мне неплохие деньги; во-вторых, то, что я собирался увезти с собой в Германию, можно было продать по баснословной цене на любой выставке. Особо гордился я янтарными шахматами в янтарной же коробке, стоимость которых даже в России исчислялась двадцатью тысячами евро.
Неожиданно возникла новая проблема: каким образом провезти всё это на родину. Франц и Мария Вебер предложили оформить мои работы как выставочные экспонаты. Матушка засомневалась: не получится ли так, что история с выставкой Хоэнхаузена повторится вновь. В электронном письме, адресованном матушке, я ответил, что если соотечественники надуют меня и на этот раз, я, не подавая ни в какие суды, просто разыщу сладкую парочку и пырну обоих шилом в горло. Именно так поступают в России. «И правильно делают», — написала матушка в ответ.

Супруги Вебер оказались порядочными людьми, и моя коллекция без проблем была переправлена в Мюнхен.
После двух лет, проведённых вдали от цивилизации, Мюнхен показался мне отвратительно ярким, кричащим, обещающим всё и — не дающим ничего. Мой заработок, привезённый из России, составил за два неполных года пять тысяч евро; так что мне удалось не только помочь матушке, но и снять себе приличную однокомнатную квартиру в центре Мюнхена.
Поначалу я воздерживался выходить из дома в опасении, что кто-то из прежних моих знакомых, увидев меня, заявит в полицию, и вся история начнётся вновь. Но, повидимому, меня хорошо забыли, ибо старые знакомые при встрече не только не спешили куда-либо заявлять, но и просто не узнавали в огрубевшем и немного состарившемся — это в мои-то тридцать лет! — Рудольфе Лемстере прежнего изысканного мальчика, мечтавшего о мировой славе и рассуждавшего об искусстве как о священной религии. Теперь искусство интересовало меня постольку, поскольку могло принести денег, чтобы вытянуть матушку из нищеты.

Первое, что я сделал после того, как понял, что моя история действительно ушла в забытьё, это позвонил Люси.
— Я понимаю, — сказал я, услышав в трубке всё тот же милый, до боли родной голос, — это подло с моей стороны — исчезнуть, не сказав ни слова… Прошло столько времени, и тебе, наверное…
— Ничего больше не говори, — оборвала меня Люси. — Где ты теперь живёшь? Скажи мне адрес, я подъеду!
Я назвал свой новый адрес, улыбнувшись тому, что вновь обитаю в бедной мансарде под крышей. «Судьба всех, кто посвятил себя Богеме», — попытался оправдаться я.
…Оказалось, что тесная и холодная осенними вечерами мансарда — вовсе не участь всех, кто посвятил себя искусству. За эти два года прислужница Мельпомены Люсия Мюллер превратилась из угловатой и где-то нескладной девушки в настоящую состоятельную женщину. В этом сезоне она играла по вечерам в «Тонком расчёте» Сидни Шелдона, причём, в первом составе. Поначалу, когда мы устроились возле небольшой печурки, стоявшей посреди комнаты, разложив прямо на полу блюдо с закусками, два бокала и бутылку белого рейнского, весь разговор шёл о театре, о новых ролях и о поступившем ей предложении перебраться в Берлин. В основном говорила Люси: суетливо и без остановки, будто боялась, что, возникни в нашем разговоре небольшая пауза, как тут же в неё просочится вопрос, казалось, круживший над нами, будто огромная серая птица: «И как же теперь? Что будет с нами
Закончив рассказывать про свой театр, Люси заговорила о России. Она читала Чехова и Достоевского, и в Берлин перебраться решила лишь потому, что там в чести этот полный тайной тоски, тревоги и сокрытой надежды русский театр.
— Не то, что у нас здесь, — добавила она с лёгким смешком.
На мгновение над нами зависла пауза, но Люси вновь поспешно заговорила:
— Расскажи… там, на русской земле, в самом деле ощущается эта тоска и скрытая за чёрными облаками надежда?.. ты бывал там в театре? ты говоришь по-русски? ты можешь мне прочитать какую-нибудь фразу?.. я хочу послушать язык, на котором говорил Чехов!
Я прочитал по-русски стихотворение Марины Цветайефф.
— Какое чудо!
Завороженная чужой варварски-огненной речью, она на мгновение забылась.
— Обычно этого не просят, — вновь заговорила она, придя в себя, — но всё же, можешь перевести, о чём это стихотворение?
И тогда я решился. Взяв её ладони в свои и ощутив при этом трепет тонких и нервных пальцев, я прошептал:

Имя твоё — птица в руке,
Имя твоё — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твоё — пять букв.

В нежную стужу недвижных век.
Имя твоё — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим — сон глубок.

— Это, как я понимаю, признание… — проговорила она.
— Да, Люсия, — согласился я, осмелев, ибо взгляд её ещё более потеплел, и в нём зажглась вдруг искра страсти. — Это запоздалое признание. Я понимаю, что был неправ по отношению к тебе… История с моей матушкой, эти бесконечные идеи… Но теперь всё по-другому, поверь! Теперь я больше не маменькин сынок. За два года, проведенные вдали от родины, я многое понял и… как бы это сказать… вырос.
В ответ она сказала всего лишь одну фразу. Но я не сразу понял её смысла. Я всё продолжал говорить — о России, о том, как меняет эта страна привычные представления о жизни:
— Как у Христа, — улыбался я, — тридцать лет за три года…
И вдруг:
— Подожди… повтори, что ты только что сказала?!!
— Я замужем, Руди.
Вот тут-то и нависла над нами эта пауза. И вопрос «что с нами теперь станет?» больше не витал в воздухе.
— За кем? — только и сумел выдавить я из пересохшего горла.
— Быть может, ты будешь смеяться, быть может, ты даже осудишь меня, — тихо, будто ощущая себя виноватой, проговорила Люси, но моего мужа зовут Моритц Хинау. Да, да. Тот самый Моритц, что пытался через своего отца купить у тебя вазу для своей выставки.
Мир будто обрушился у меня под ногами.
— Но он же… — начал было я.
— Не говори ничего, — оборвала меня Люси. — Жизнь — очень странная штука. И она преподносит порой удивительные сюрпризы.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление