❁ НИМФА ИЗ ДАЛЬНЕГО ЛЕСА

(Книга вторая, глава 68)

…Наутро, только лишь протрезвев, с тяжелой от похмелья головой и трясущимися руками, я обзвонил тех самых богатых баб, что оставили мне свои визитки на вечере у принца Хоэнхаузена. Бабы за это время не померли: радоваться или сожалеть?.. Они были столь же беззаботно веселы, как и тогда. О том, что с нашей последней встречи прошло два года, не было и упоминания. Они разговаривали со мной таким тоном, словно мы только вчера виделись на очередной гламурной вечеринке. Да, о заказах они помнят, и с удовольствием посмотрят мою новую коллекцию, коль скоро там есть интересующие их вещицы. Кстати, где я теперь выставляюсь?
Последнего вопроса я никак не ожидал. Но, увы, оказалось, что как только сильные мира сего узнавали, что последние два года я провёл в России и выставок пока не имею, интерес ко мне угасал. Лишь одна дама — графиня-баронесса Анелиза де Барбаньяк согласилась принять меня, узнав, что в моей коллекции есть янтарные шахматы.
«Один мой очень именитый знакомый с некоторых пор очень интересуется изделиями из янтаря, и я хотела бы удивить его. Но наш гешефт состоится только лишь в том случае, если вначале меня удивите вы», — надменно сообщила она по телефону.
Шахматы понравились и были куплены за пять тысяч евро, а знакомым оказался тот самый Пабло Эс-Андрос, что уже несколько лет потрясал своими картинами мировые выставки и аукционы.
Баронесса де Барбаньяк, вращавшаяся в кругах власть имущих, разнесла по всему Мюнхену известие о том, за какую бешеную сумму приобрела у начинающего, но подающего надежды художника янтарные шахматы для «Великого Пабло». Уже через неделю мне перезвонили остальные — те, кто великодушно и высокомерно протягивал мне свои визитки на вечере у принца-жулика. Каждый раз, когда мне делали очередное предложение, я вспоминал того русского певца, что посоветовал мне показать этим тварям запонки из яшмы и завести на вечере знакомства. За неделю я заработал больше пятнадцати тысяч, а в конце недели произошло вовсе удивительное: мне позвонил секретарь Эс-Андроса, некий господин Райхзак с предложением принять участие в «Синеоком бьеннале», устраиваемом ежегодно во время осенних художественных сезонов.
На этот раз выставка спонсировалась Пабло Эс-Андросом, ибо Эс-Андрос был не только безумно талантлив, но и весьма предприимчив в делах и сказочно богат, хотя, по моему мнению, эти два ремесла — искусство и бизнес несовместимы друг с другом. Как мне тогда казалось, Эс-Андрос — обыкновенный выскочка, за несколько лет сколотивший огромное состояние благодаря своим связям и подражанию Дали.
О предстоящей выставке я тут же рассказал по телефону матушке, пригласив её в Мюнхен. Матушка приехать отказалась, заявив, что своим провинциальным видом только лишь отпугнёт от меня заказчиков и прекрасных леди, «что непременно будут виться возле твоего стенда как пчелы возле цветка». Это было новшество в её репертуаре, ибо до сих пор она сожалела, что отправила меня одного на вечер к принцу фон Хоэнхаузену, и всякий раз клятвенно обещала, что подвернись ещё один такой случай, она непременно отправится вместе со мной, дабы не дать «этим надутым пижонам» меня обдурить.

По сути дела, процесс «обдурения» пошёл полным ходом с самого начала, ибо предложение участвовать в выставке являлось всего лишь входным билетом в павильон; всё остальное должен был организовывать я сам, на свои деньги. Проблема заключалась в том, что приглашение пришло слишком поздно, а как оказалось, все хорошие места и выгодные стенды раскупили ещё за год до начала бьеннале. Так что место мне досталось препротивное. Стенд стоял в углу под самой лестницей, которая находилась между буфетом и огромным павильоном с живописью. Сам же павильон был отведён для картин учеников Эс-Андроса — в моих глазах лизоблюдов и карьеристов, таких же, как и он сам.
Публика, накачавшись в буфете дармовым шампанским, тут же устремлялась к лестнице, чтобы насладиться картинами последователей великого гения-миллионера. Никому кроме официанта и в голову не приходило заглянуть под лестницу, где в неверном свете всего двух софитов стоял мой одинокий стенд со мной в придачу — таким же одиноким и отчаявшимся, вовсе не так представлявшим: и выставку, и моё возвращение на родину.
Я надеялся, что работы, которые я привёз из России, привлекут к себе внимание если не простой публики, то, хотя бы, специалистов. Но, не тут-то было. За всю неделю, пока шёл этот балаган, мной не заинтересовался никто кроме официанта, который профессиональным чутьём уловил моё отчаяние. Он без устали таскал мне шампанское, которое участникам выставки продавалось, и стоило втридорога! Я платил, напиваясь с отчаяния, а вместе с этим, злился, ибо сознавал, что вновь попался; что разорён окончательно; что за место под дурацкой лестницей я отдал почти всю выручку от продажи своих работ графиням и баронессам. Ещё более злил меня факт, что вещи, созданные мною в России, «предметы настоящего искусства», как уверял меня тамошний мастер Михаил Петрович Кузькин; произведения, в которые я вложил всю любовь, какая таилась в моей душе, всё умение, которое мне передавали настоящие художники; предметы, которые казались такими изящными и пленительными в задумчивой России, здесь, среди хохота проституток, называющих себя «сосайэти-леди», и блеска бриллиантов, потеряли свой смысл. Да, именно смысл. Не было смысла им находиться здесь, как и не было смысла мне тратить последние деньги на это вульгарное Синеокое бьеннале, где всё решают связи, секс с нужными людьми и действия, идущие вразрез с законами морали.
«Нужные же люди» — прости-нессы, купившие мои работы, следили за мной из-за угла, ожидая, случится ли то, что вмиг поднимет меня над толпой безликих художников, а именно, подойдёт ли ко мне сам Пабло Эс-Андрос, получивший в подарок от баронессы Анелизы де Барбаньяк мои шахматы. Но Эс-Андрос не подошёл, и это решило мою судьбу.
Стоя под этой лестницей, растерянный и всеми позабытый, я с удивлением открыл для себя, что в Росси ко мне и к тому, что я делаю, относились совсем иначе, а сама Россия более приспособлена для настоящего искусства, нежели прогнившая насквозь Европа.

В пятницу вечером, за четыре дня до закрытия выставки, из главного павильона, превращённого в банкетный зал, звучала очередная речь Пабло Эс-Андроса о величии искусства. Я же возился возле своего стенда, обдумывая, как лучше упаковать и отнести в машину свои работы.
Тут за моей спиной и прозвучал мелодичный женский голос:
— Так значит, ты и есть тот самый художник, что сотворил это чудо?
— Какое чудо? — я повернулся на голос, увидев перед собой симпатичную опаленную солнцем блондинку, обвешанную ракушками вместо брюликов, в просторном белом ситцевом балахоне вместо платья, и в легких сандалиях на ногах.
— Янтарные шахматы, — объяснила та.
— А откуда ты знаешь про янтарные шахматы? — удивился я.
— Меня зовут Крисси, я ученица…
— Всё понятно, — перебил я её, потеряв всякий интерес к девушке. — И что же ты здесь, под лестницей делаешь? Не царское дело здесь находиться. Вас, кажется, чествуют там, наверху!
— Не будь злым и обидчивым, — сказала она. — Когда я начинала, ни одного из уродов, что раскупили теперь всю мою коллекцию, не интересовала ни я сама, ни мои картины! А что касается этого балагана, который происходит сейчас наверху, то, поверь, Пабло тошнит от таких сцен не меньше, чем тебя.
Такого разговора я не ожидал. Я застыл на месте, не зная, что ответить.
— Ты уже решил сматывать удочки? — поинтересовалась блондинка, назвавшая себя Крисси. — Не рано ли?
— В этой мутной воде мне нечего ловить.
— Как я тебя понимаю! — вдруг воскликнула она. — Я сама не знаю, как бы уже побыстрее сбежать в свой лес!
— В какой лес?
— В самый красивый в мире!
— Это какая-то аллегория? — прищурился я.
— При чём здесь аллегория! Ты разве не знаешь о нас ничего? — удивилась она.
Я смутился, ответив, что почти два года провёл на необитаемом острове, имея в виду Россию, разумеется.
— На необитаемом острове? — теперь блондинка Крисси, казалось, по-настоящему заинтересовалась моей персоной. — На каком именно? Может быть, мы соседи? Мы тоже ничего не знаем о последних новостях, потому что, как и ты, провели последние годы на необитаемом острове!
— Когда мне было лет семь, моя матушка говорила, что когда- нибудь я встречу прелестную девушку, которая живёт в одиноком лесу, — засмеялся я, — и эта девушка…
Тут я осёкся, потому что словно наяву услышал голос матушки: «Можешь мне поверить, если кто-то и охраняет контейнеры, набитые золотом и зарытые глубоко под землёй, то это вовсе не восставшие покойники со времен войны, а вполне современные люди. И надеты на них не полусгнившие обрывки военной формы, а такая же нормальная одежда, как у тебя и у меня! Более того, если где-нибудь ты встретишь симпатичную приветливую нимфу, одиноко живущую вдали от цивилизации; если эта девушка не свихнулась от одиночества, а напротив, прекрасно чувствует себя в своей хижине на самой вершине скалы, то знай: это и есть ТО САМОЕ!»
— И что «эта девушка»? — напомнила мне Крисси.
— Какая девушка? — растерялся я, вынырнув из жутких воспоминаний.
— Что живёт в лесу.
— Как тебе там, на твоём необитаемом острове? — поинтересовался я вместо ответа.
— Переводишь тему разговора, — догадалась Крисси. — На необитаемом острове намного лучше, чем здесь, среди этих чванных придурков. А как тебе на твоём острове?
— Я соврал, — проговорил я серьёзным тоном. — Я не с необитаемого острова. Месяц назад я приехал со стажировки из России.
— Из России? — засмеялась она. — В таком случае, ты не просто с необитаемого острова, а с другой планеты! Не удивительно, что ты ничего о нас не знаешь! Так ты всё же сматываешь удочки или придёшь завтра?
— Если пригласишь, то приду.
— Может быть, скажешь всё же, как тебя зовут, человек с другой планеты?
— Рудольф. Меня зовут Рудольф. Руди.
— Тогда до завтра, Руди-хрен-на-блюде!
И она упорхнула так же легко и незаметно, как и появилась.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление