Ѽ Прибытие

(Книга вторая, глава 7)

Никакого дворца или хотя бы мало-мальски приличного коттеджа, в котором мог бы обитать великий гений, да еще и миллиардер, видно не было. Тень отбрасывали высокие пальмы, разросшиеся вокруг небольшого строения размером с обыкновенный дачный домик. В архитектурном плане строение это представляло собой два отдельно стоящих куба с неким подобием входа между ними. Кубы имели форму белых греческих мазанок — такие же кривые и несуразные, и снабжены маленькими узкими зарешеченными оконцами — по одному оконцу на каждый куб. Фронтон крыльца был выложен красным кирпичом; наличник же двери выполнен в форме отверстия старинного дверного замкá, в которое обычно вставляют широкий резной ключ. Над всей этой несуразицей в стиле «я — скромный миллионер» красовался полукруглый белый купол, похожий на купол мини-обсерватории: словно гигантская сумасшедшая птица снесла на крыше этого сумасшедшего строения свое сумасшедшее яйцо.
И всё равно, несмотря на причудливость архитектуры и на белый купол-яйцо, это был весьма скромный дом, даже по меркам среднего буржуа. Разумеется, перед Пабло Эс-Андросом не стояло задачи поразить соседей своим размахом и богатством, как это делают на континенте, но все же…
Взглянув на меня, Петер догадался, повидимому, о чём я думаю, ибо тут же заметил:
— Мал золотник, да дорог, не правда ли?..
— Если хотите моего мнения, — проговорил я, вознамерившись всё же поладить со своим спутником, — мне смешны все эти символы богатства, упавшего с неба: хоромы в три этажа с гостиными размером со стадион и окнами от потолка до пола! Всё это признак скудости души и отчаянного стремления нуворишей скрыть за внешней помпезностью отсутствие внутреннего мира.
— Ах, вот как, — воскликнул Петер, приободряясь, — ну тогда я не буду за вас волноваться, мой друг. Вам у нас точно понравится!
Старик нажал на клаксон, и джип-Дефендер потряс округу диким рёвом (из развесистых крон высоких пальм выпорхнули при этом две птички).
В проеме стены белокаменной мазанки, напоминавшем замочную скважину, протиснувшись сквозь резные узоры, один за другим появились шестеро: пожилая женщина со строгим, казалось, смертельно усталым лицом; юная блондинка: вздернутый носик, саркастически прищуренные глаза; столь же юная брюнетка с правильными, но резкими чертами — весьма решительная, судя по внешности; а также трое парней. Один из них был мулатом, красивым до неприличия. Вид этих людей говорил сам за себя: передо мной стояли те самые ученики великого Пабло Эс-Андроса, упоминаемые в бесконечных заголовках статей в Интернете.
При появлении обитателей дома мне стало ясно, что жить мы будем очень скромно и в страшной тесноте, если только у Пабло Эс-Андроса нет на берегу океана каких-нибудь завалящих тропических бунгало или, на худой конец, туристических палаток, в которых можно было бы скоротать ночь, не нарушая приватной сферы соседей.
К тому же я понял, что самого художника среди встречающих нет. Во-первых, никто из мужчин, стоящих у входа в скромный дом, не подходил по образу на роль эксцентричного миллионера; а во-вторых, я был уверен, что Пабло Эс-Андрос не выйдет вот так, в общей компании, на крылечко, а аранжирует свое появление более эффектно.
Но больше всего в этот момент меня волновало другое: кто из троих парней носит имя Руди?..
Вся компания торжественно выстроилась по обеим сторонам резного входа, еще более подчеркнув ничтожные размеры жилища. «Если бы они посмотрели на дома русских миллионеров, они сгорели бы от стыда, а не стояли бы так, с торжественными лицами», — подумал я.
…И в этот момент ощущение дежавю вновь проникло в мой мозг. И ощущение это было связано с моим сном. Я уже видел этот маленький домик и его обитателей, выстроившихся двумя приветственными шеренгами! Я шел по дороге, а дом Пабло Эс-Андроса приближался, при этом почему-то уменьшаясь. Сам же я становился все выше и выше…
Петер, вытянув свой баул из кузова джипа, незаметно подтолкнул меня к встречающим.
Тут же из общей группы выступила вперед пожилая женщина. В руках у нее был широкий поднос, на котором лежал каравай хлеба и рядом — солонка. Каравай и солонка были задуманы явно для меня; более того: эти люди готовились к моему приезду, специально узнав про этот русский обычай встречать гостей.
— Добро пожаловать к нам в дом, — проговорила пожилая женщина на правильном, классическом немецком.
Одета она была в белое платье, своим простым покроем напоминавшее больничный халат. Рукава и подол этого платья-халата были неумело, по-детски расшиты «крестиком». Я заметил, что складки платья слегка подрагивают, а солонка, стоявшая на металлическом подносе, весело позванивает. Женщина нервничала или волновалась.
— Здравствуйте все! — проговорил я, пытаясь казаться веселым и бодрым, что мне почти удалось. — Меня зовут Дьюи. Вообще-то, родители назвали меня Дурий, но здесь, в Германии (я на секунду умолк, сообразив, что мы находимся вовсе не в Германии, а Германия находится вовсе не «здесь») …но там, в Германии, — поправился я, — это имя превратилось в Дьюи. Вообще-то, Дурий я от слова «дуро», что означает твердый, сильный, выносливый. Но в Германии «дуро» ассоциируется с русским словом «дурак», и поэтому… — Я запутался и умолк, смутившись.
Никто не захихикал во время этой моей абсолютно дурацкой речи. Все слушали с большим вниманием, а когда я умолк, мы перезнакомились, пожимая друг другу руки и называя имена. Имени Руди я пока не услышал: двое парней европейского вида назвали совсем иные имена, а восточного вида молодой человек просто пожал мне руку, ничего не сказав. Отсюда я сделал вывод, что он, очевидно, и есть Рýдольф.
Женщина, с «хлебом и солью» назвалась Магдой.
Я торжественно преломил протянутый ею хлеб, окунув его в солонку; а когда начал жевать до жути соленый кусок, все, кроме женщины, державшей поднос, и Петера, радостно зааплодировали, а девушки — блондинка Крисси и брюнетка Рег — пригласили меня в дом.кроли
Вся компания, окружив меня и что-то объясняя, направилась к двери.
Я оглянулся на Петера. Старикашка остался на пороге один со своим тяжелым баулом, и мне вдруг стало жаль его.
В этот момент от общей компании отделился парень с крупным волевым лицом, плотного спортивного телосложения, назвавшийся при знакомстве Паулем. Подойдя к Петеру, он забрал у того баул, затем молча стащил с моего плеча рюкзак и, ничего не говоря, проскользнул со своей ношей в дверной проем, придерживая для нас дверь.
Мы вошли в помещение.
Это был небольшой холл с куполообразным потолком, повторяющим форму наружного купола с тем лишь отличием, что изнутри он был облицован стеклом, и сквозь стекло пробивался яркий, золотистый, предзакатный, но явно искусственный свет.
Странное дело… в маленьком этом холле голоса моих спутников зазвучали вдруг с тихим, довольно долгим эхо. Я музыкант и прекрасно понимаю, о чём говорит такой полёт голосов, а именно, об огромном, почти павильонном пространстве! Именно это «звуковое» видение пространства и предостерегло меня от того, чтобы не хлопнуться от удивления и неожиданности на зеркально отполированный мраморный пол: фронтальная, противоположная входу часть тесноватого холла переходила в широкие ступени. И по этим широким ступеням меня торжественно провели на — о, боже! — широченный внутренний балкон. За перилами же этого балкона — вверх, вниз и вширь простерлось необъятных размеров помещение.
«Кроличья нора Алисы, — вот что такое дом Пабло Эс-Андроса», — промелькнуло у меня в голове. Как говорят в таких случаях всё те же музыканты, они разыграли меня как по нотам! Весь этот выход с хлебом и солью на фоне косой мазанки был чистейшей воды театральным эффектом, работающим на последующий контраст. И автором этого трюка был, разумеется, Пабло Эс-Андрос, пока скрывающийся, но ждущий своего выхода, чтобы сразить меня наповал.
«Во сне моем использовался такой же трюк, основанный на перспективе и соотношении размеров», — подумал я.
Теперь я стоял на внутреннем балконе, смотря вниз на огромный зал, не в силах пошевелиться и вспоминая свои сполова, обращенные к Петеру: «Я с презрением отношусь ко всем этим символам богатства, упавшего с неба: гостиным размером со стадион и окнам от пола до потолка!». Ясно было, что и эту фразу Петер вытянул из меня вполне сознательно. Итак, розыгрыш удался, а я попал-таки в лапы спятившего миллиардера! Веселые розыгрыши и всевозможные представления здесь, очевидно, в ходу (чем ещё заниматься на частном острове!). Более того: история с именем Руди также была поднята Петером не случайно. А возможно, и сон мой в самолете был своего рода гипнозом и прологом к очередному розыгрышу.
Вот с какими «бодрыми» мыслями я стоял, опершись на перила балкона и взирая на огромную залу, лежащую внизу.

Необъятных размеров противоположная стена вся была выполнена из стекла. Она представляла собой два ряда окон — каждый ряд высотой в этажный уровень. Высоченные окна первого ряда были прикрыты белыми жалюзи; окна же второго ряда — те, что сейчас располагались прямо перед нами на уровне балкона, открывали вид на океан. Океанская гладь с темнеющим небом и туманным горизонтом была будто бы вправлена в тонкие белые рамы, окаймлявшие стекло. Огромное желтое солнце проникало сквозь неплотно сдвинутые жалюзи, прорезая помещение под нами лучащимися косыми линиями и оживляя строгое царство роскоши и помпезности, царящее внизу.
— Это наша скромная гостиная, где можно вечером посидеть за чашкой кофе, поболтать… — проговорила блондинка по имени Крисси наигранно скромным тоном.
— Перестань смущать человека, Кристина, — оборвала ее та, которую называли Рег.
Тут же Рег пояснила: — На самом деле это чортов стадион, где можно гонять мяч и устраивать велосипедные гонки!
— Предупреждаю всех сразу, — проговорил старикашка Петер, — что наш гость только что, в машине, признался мне, что ненавидит гостиные размером со стадион, и окна во всю стену.
Все с удивлением воззрились на меня, а Петер, решив очевидно, что я уничтожен недостаточно качественно, ничтоже сумняшеся продолжил:
— Наш друг считает, что все эти атрибуты — признак скудости души и отчаянного стремления владельцев скрыть отсутствие внутреннего мира за внешней помпезностью.
— Ну и правильно делает, что так считает, — хмыкнула решительная брюнетка Рег, довольно выразительно посмотрев на Петера. — Когда в первый раз, два года назад я стояла на этом балконе и смотрела на всё это, то высказалась еще более конкретно!
— И что же ты сказала? — поинтересовалась Крисси.
— Я сказала, что если всё это дело рук Пабло Эс-Андроса, то он, наверное, родился в нищем районе, в лачуге размером не больше стенного шкафа. Только нищие строят такие дома, когда у них появляются хорошие деньги!
— Оставь, Регина, — возразила Крисси развязным тоном и обратилась ко мне: — Всё было совсем не так. Она стояла на этом балконе, раскрыв рот от удивления. Остальное, Рег, пришло тебе в голову позже, когда Пабло рассказал о Маркондесе.
Регина едва заметно побледнела, все умолкли, а молодой человек с решительным скуластым лицом и с холодным взглядом, несколько смягченным диоптрическими линзами очков в тонкой золотой оправе, заполнил нависшую над нами паузу, объяснив стальным голосом экскурсовода:
— Дело в том, что весь этот дом построен по проекту молодого архитектора, который, до того как встретиться с Пабло, пребывал в чудовищной нищете. Так что сам Пабло не имеет к этому проекту никакого отношения. Он его лишь одобрил.
Мне показалось, что во время этой речи восточный юноша Рудольф, стоявший в стороне ото всех, взглянул на меня с каким-то мучительным страданием.
— Дитрих, — обратился к скуластому широкоплечий Пауль, — прошу сменить тему!
— В самом деле, — не без иронии согласилась Регина, — какая разница, кто виноват в том, что мы живем в самолётном ангаре!
Взяв меня за руку, она стремительно увлекла меня вправо — к месту, где не было перил. Здесь в просторный зал вела довольно крутая лестница в стиле «модерн», составленная из абсолютно прозрачных ступеней толстого бронированного стекла. На чём крепились эти ступени, было совершенно непонятно.
Все последовали за нами по стеклянной лестнице вниз. Это было странное чувство — шагать по воздуху, ощущая при этом под ногами опору. Но всё равно: первое впечатление от огромной залы гостиной было испорчено.
Когда все оказались внизу, блондинка Крисси, будто уловив мое разочарование, попыталась всё исправить.
— И вовсе это не самолётный амбар, — сказала она, спутав слова. — Этот дом построен на почти отвесном склоне. Там, наверху, — она указала на внутренний балкон, на котором мы только что стояли, — второй этаж; а сама гостиная находится на первом уровне; а под нами еще один уровень, соответственно, «основной». И всё это в скале. Если подойти к дому со стороны его главного входа, вы увидите небольшое бунгало; если же посмотреть на дом из сада со стороны океана, перед вами предстанет огромный трехэтажный особняк!
Очутившись в гостиной, Кристина, Регина и Дитрих увлекли меня к мягким диванам, окружившим низкий стеклянный стол.
К Кристине, Регине и Дитриху присоединилась пожилая художница Магда, угощавшая меня хлебом-солью, и восточный юноша Руди. Заботливый Пауль так и остался стоять в обнимку с моими вещами, поставив баул Петера на пол.
Руди устроился на полу, скрестив ноги «по-турецки» возле кресла, в котором с усталым видом сидел Петер, спустившийся вниз раньше нас и в общем разговоре участия не принимавший. Когда восточный юноша Руди опустился вот так, у ног пожилого человека, что-то кольнуло мне в сердце, и я понял вдруг, что с этим парнем мы уже когда-то встречались. Ясно было, что это невозможно, но чувство родилось именно такое: вот здесь, в этой гостиной, в ногах у Петера сидит… мой друг?.. брат?.. давний знакомый?.. Тёмный, густой лес тут же выплыл из моего подсознания, а за ним — и людоеды, пытавшиеся пленить нас с Петером, и король Сигизмунд Второй, даровавший нам свободу. И пусть это покажется полным бредом, но именно этот парень, сидевший сейчас на полу, скрестив ноги по-турецки, находился в числе свиты при короле. Помимо него в моем сне были две девушки. Совпадение это или нет, но девушки те очень напоминали блондинку Кристину и брюнетку Регину. Получается, что я, уснувший в самолёте, каким-то невероятным образом сумел увидеть тех, с кем мне только лишь предстояло встретиться.
Почему я увидел их в столь экстравагантных нарядах?.. Очень просто. «Молодые художники, ублажающие Пабло Эс-Андроса, готовы на всё ради денег». Переодевание в экстравагантные наряды — нормальное явление на острове — так, кажется, утверждал один из заголовков в Интернете? Художники, по всей видимости, довольно часто устраивали на своем острове костюмированные праздники.
«Осталось только узнать, что восточного юношу зовут Руди, и сон мой будет воистину вещим», — подумал я, испытав при этом какую-то больную, невыразимую печаль.
Решительная брюнетка по имени Регина будто бы прочла мои мысли, ибо тут же произнесла:
— Надеюсь, все перезнакомились. Кстати, молодого человека (она указала на восточного юношу) зовут Саймон. Остальные подойдут позже.
— Они подойдут сейчас, — возразила белокурая Кристина.
Легко вспорхнув с кресла, она весело подбежала к стеклянной стене, приоткрыла один из гигантских прямоугольников, который оказался дверью, выходящей, очевидно, на террасу, и прокричала звонким голосом:
— Господа остальные, прошу на выход!
Тут же в проеме приоткрытой двери появились еще двое.
Первый — индус, в котором невозможно было не признать Рамана Сингха, «гения техники» и владельца ярко-желтого электромобиля. Это был сорокалетний мужчина невысокого роста, совершенно седой и загорелый до черноты, отдающей в не совсем здоровую зелень. Под глазами его темнели столь же нездоровые круги, подчеркивающие белизну белков и пронзительность взгляда; а на указательном пальце левой руки сверкало массивное кольцо-печатка из желтого золота с алмазной огранкой.
Вторым вошедшим был высокий смуглый юноша — явно спортсмен, из тех, кто доводит себя физическими упражнениями до полного истощения. Светлые длинные волосы его были искусно уложены ветром, а брови и ресницы, выгоревшие на солнце, являли разительный контраст со смуглой кожей.
«Этот парень — последняя надежда на то, что мой сон был пророческим», — подумал я. — «Если это так, то именно его зовут Руди».
— Дэннис, — проговорил истощенный спортсмен, пожимая мне руку.
— Дьюи, — ответил я, не в силах скрыть разиночарования.
После того, как вновь пришедшие расселись на мягких диванах, в огромной гостиной воцарилось молчание. Все с большим самообладанием взирали друг на друга и на меня.
«Хрен с ним, с твоим сном, Дьюи, — пронеслось у меня в сознании. — Вот он, тот самый момент, за который многие журналисты отдали бы полжизни: ты сидишь в одной гостиной с теми самыми художниками, о которых любители горячих новостей придумывают всякую чушь, не имея в кармане ни одного реального факта! Так что смотри и запоминай. Может быть, тебе и фотку разрешат щелкнуть напоследок!»
Вооружившись, как и остальные, самообладанием, молча, с улыбкой на лице я воззрился на сидящих передо мной художников.
Их вид привел бы в отчаяние любого работника желтой прессы: никаких фетишистских нарядов и особого грима у женщин, ни кожаных наручников у мужчин. Однако в их простом облике угадывалось то самое очарование, которое дают свобода, отсутствие обязательств перед кем бы то ни было и возможность просыпаться тогда, когда выспался, а не тогда, когда звонит будильник.
Обуви не носил никто, кроме скуластого Дитриха и пожилой Магды. Из одежды на девушках были легкие цветные платьица, под которыми не угадывалось бюстгальтеров, и это являлось не дешевой позой, а следствием той самой свободы. Я мог бы поклясться, что вторая часть интимного туалета у девушек также отсутствовала.
Мужчины не блистали разнообразием: на них были белые брюки из легкой ткани и белые майки размера «XXL». Свободный покрой одежды только лишь подчеркивал худобу и мускулистость тел.
Меня удивило, что опаленные солнцем запястья и плечи как девушек, так и юношей, не были украшены ракушками, камнями, цветами или жемчужными нитками, как это обычно показывают в голливудских фильмах. Стоит герою появиться на необитаемом острове посреди океана, как тут же его тело покрывают целые гирлянды тропических украшений. Я, с золотыми часами SEIKO на левой руке, в попсовых джинсах G-Star, расшитых этикетками, и в майке «I Love Myself» от «Дольче и Габана» выглядел среди этих людей зажатым в тиски условностей европейцем, не знающим ни истинной свободы, ни того самого наслаждения, которое дарит незатейливая жизнь под палящим океанским солнцем на маленьком островке.
Молчание нисколько не тяготило присутствующих.
— Я, наверное, сломал вам все ваши планы своим неожиданным появлением, — проговорил я наконец, не в силах сносить тишину.
— Вовсе нет, мы очень готовились к твоему… появлению и даже немного перестарались, как мне кажется, — хихикнула Крисси.
— Может быть, не надо, а? — проговорила Регина, и Крисси почему-то смутилась, принявшись накручивать на палец свои белокурые локоны.
И вновь гостиная умолкла. Лишь отдалённый рокот океана доносился сквозь неплотно прикрытую огромную дверь, ведущую туда, где по моим предположениям могла располагаться терраса или балкон. Все сидели, поглядывая на меня и друг на друга с таким видом, будто позировали для картины. Взгляды их, однако, были живы и красноречивы.
«Чтобы ты знал, я тут самая простая и легкая в общении девчонка», — говорил веселый, открытый взгляд белокурой Кристины. — «Со мной не придётся скучать, если ты правильно понимаешь, о чём я…»
«Это точно, скучать здесь не придётся», — ответил я ей взглядом, полным улыбчивой двусмысленности.
«Хорошо, что ты приехал», — обращалась ко мне своим взглядом решительная Регина. — «В этой дырище довольно одиноко. А наша компания мне изрядно поднадоела. Надеюсь лишь, что ты достаточно умен, чтобы отличить пустую вертихвостку от глубокой, вдумчивой женщины, способной на настоящее чувство!»
«Мне кажется, мы с тобой подружимся», — ответил я встречным взглядом. — «Думаешь, на Большой земле и, в частности, в Гамбурге менее одиноко?..»
«Интересно посмотреть на твою реакцию, когда ты познакомишься с нашими работами», — говорил надменный и гордый взгляд Дитриха. — «Особенно обрати внимание на моё творчество. Такого ты не увидишь больше нигде и никогда!»
«Рядом с Гением всегда есть довольно способный ученик, который считает, что он достоин большего. Именно он в итоге и предаёт своего учителя», — ответил я Дитриху взглядом.
«Если возникнут какие-либо вопросы или потребуется помощь, обращайся ко мне», — написано было на лице широкоплечего простодушного Пауля. — «Мне бы вот только сейчас избавиться от этих баулов, а то стою тут, словно на вокзале, как полный дурак!»
«Аналогично», — говорил мой взгляд. — «Я тоже чувствую себя полным дураком. Кстати, по твоемý виду можно догадаться, что ты занимаешься спортом. Если хочешь, можем устроить небольшой кросс. Заодно покажешь мне ваши спортивные трассы и расскажешь, какие гадости у вас тут еще водятся, кроме акул и вулканов!»
«Мы, индусы, очень хитрая нация», — говорил бегающий взгляд Рамана. — «Мы не афишируем своих уникальных способностей, как это делают чванливые европейцы. Будь мягок и обходителен с дядей Раманом, не забывай порой сказать доброе слово, и дядя Раман ответит тебе тем же. Ну что, договорились?»
«Боюсь, вы во мне разочаруетесь, дядя», — ответил я взглядом. — «Вся моя карьера совсем недавно полетела в тартарары как раз из-за того, что я не умею говорить добрых слов на заказ».
«Где моя доска для серфинга?», — спрашивал взгляд обветренного и изможденного спортом Дэнниса. — «Я не выдержу больше и пяти минут без движения!!!»
«Если здесь есть волны и серфинг, — проговорил мой взгляд в ответ, — то беру уроки, чего бы мне это ни стоило!»
«Как я устала!» — говорил взгляд пожилой Магды. — «Вы знаете, я очень хотела бы выглядеть доброй и миролюбивой женщиной, но эта усталость превращает меня в злобную одинокую стерву!»
«Я знаю эту усталость, — ответил я взглядом, — она не снимается хорошим сном или пробежкой: она сидит внутри тебя, становится твоей частью, и ее уже не замечаешь до тех пор, пока она не начнет убивать тебя. Именно от такой усталости я убежал на этот остров. Странно видеть, что и здесь устают от жизни!»
Смысл взгляда восточного юноши по имени Саймон определить было невозможно. В любом случае, его мысли предназначались не мне. Саймон пристально смотрел в широченные окна, и я мог поклясться, что он видит за ними океанскую даль, освещенную закатным солнцем — несмотря на то, что окна нижнего ряда были завешены жалюзи. На лбу Саймона собрались морщины, а в волосах, коротко стриженных «ёжиком», просвечивали седые нити. Он сидел, засунув руки в карманы своих безразмерных бермудов, выставив вперед худые жилистые ноги.
«Хотел бы я увидеть тебя совершенно голым», — отразилось на моем лице, и тут же я опустил взгляд, опасаясь, что кто-то из присутствующих прочитает мои мысли.
«Ну что же, эта часть моей миссии выполнена. Могу ли я теперь просто насладиться жизнью, которой у меня осталось не так уж много?!!» — читалось во взгляде старикашки Петера. — «Неплохо было бы к тому же сделать глоток французского коньяка с лимоном, закусив всё это кусочком розовой ветчинки со слезой!»
«Перестань думать о еде, зловредный старикан», — ответил я Петеру взглядом. — «Ты что, не слышишь, как от голода у меня урчит в животе?!!»
Тут же произошло чудо, и старикашка воскликнул, поднимаясь и нарушая наше красноречивое молчание:
— Ну что ж, с вами хорошо, но без вас лучше! Пойду, займусь подсчетами и прочими необходимыми вещами.
Все тут же с облегчением встали со своих мест, сбросив сковывающие их чары, словно их расколдовали.
— У меня тоже полно дел, — объявила Магда, направившись к стеклянной витой лестнице, что вела на внутренний балкон, с которого мы сюда спустились.
— Пойду, отнесу ваши сумки, — сообщил Пауль, и обратился к Раману с Дэннисом: — Я в комнаты, а потом сразу к вам на помощь. Мигом!
Индус Раман кивнул ему, затем, повернувшись ко мне, извинился, сославшись на необходимость продолжать приготовления, и исчез за огромной загадочной дверью на террасу, уведя с собой Дэнниса.
— А чем они там занимаются? — поинтересовался я, тут же пустившись в оправдания: — Я не из любопытства! Я просто подумал, может быть, нам всем пойти им помочь?
— Декорации для вечера, — холодным голосом объяснил скуластый Дитрих. — Но вам пока смотреть нельзя. Пабло просил, чтобы и для него, и для вас всё было полной неожиданностью.
— Здóрово, — восхитился я, совсем заинтригованный. — А где сейчас Пабло Эс-Андрос?
— Пабло у себя в мастерской. Работаетоб  как всегда, — поспешила вступить в разговор Регина.
— У него есть только три состояния, — мигом вмешалась Кристина, — работа, театр одного актера и радость открытия всего нового.
— А что такое театр одного актера? — не понял я.
— О, это тебе еще предстоит узнать, — засмеялась Кристина.
Регина обратилась тем временем к Аладдину:
— Сайэм, сделай то, что у тебя лучше всего получается!
Все оставшиеся разбрелись по гостиной, а восточного вида юноша по имени Саймон послушно прошел к небольшому бару и, включив панель музыкального устройства, достал из белых шкафчиков простецкие стеклянные стаканы и металлический шейкер. Белокурая Кристина выудила из тех же шкафчиков поднос. Дитрих уселся на мягкий кожаный диван и достал из широких карманов пачку «Житана».
Вид обыкновенной пачки сигарет окончательно возродил меня к жизни: минуту назад я опасался, что среди всего этого великолепия царит непреложный запрет на «нездоровый» образ жизни.
— Я закурю, хорошо? — проговорил я, обращаясь к Регине.
— Конечно! — обрадовалась та, добавив почему-то радостно и с оттенком ностальгии в голосе: — Курение, это способ нежного и приятного самоубийства.
С подносом в руках к нам подошла Кристина. В огромных стаканах, совершенно не подходящих к шикарной обстановке, плескался молочного цвета напиток, похожий на самогон. Никаких «тропических» украшений — просто стакан, наполненный мутной жидкостью. В довершение ко всему, стакан (о, боже!) оказался не стеклянным, а пластиковым.
Поставив поднос на низкий десертный столик, Кристина сообщила:
— Алкоголь, это приятный способ продлить свою жизнь, не прибегая к лекарствам!
Тут же Рег переглянулась с Крисси, а я чуть не прыснул в свой стакан, сообразив, что чудесные сентенции, высказанные обеими девушками, вырваны, повидимому, из фундаментальных рассуждений их учителя, Пабло Эс-Андроса.
…Если бы в этот момент я не был так отвлечен на чисто внешние события, происходящие со мной, то вспомнил бы, наверное, как в одной из бесед с доктором Харлофом услышал от него следующее: «Мало кто знает, мой друг, что такие акты удовольствия, как, например, курение, на самом деле являются способом нежного и приятного самоубийства!»
И вспомнив об этих словах доктора, я, возможно, подумал бы: «Мне ясно, почему сентенции великого художника повторяют за ним его ученики. Но откуда, чорт возьми, об этих словах гения знает доктор-психоаналитик, живущий и работающий на континенте и никогда не бывавший в гостях у Пабло Эс-Андроса?..»

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление