⊀ ЦЕНА ВСТУПЛЕНИЯ В КЛУБ

(Книга вторая, глава 70)

…В два часа дня, как и договаривались, мы встретились на центральном вокзале во Франкфурте. Через час мы стояли перед чугунными воротами огромного, презентабельного особняка на Гульфик-Штрассе, двадцать. Особняк был облицован серым гранитом и более напоминал неприступную крепость. Каменная ограда окружала особняк, а в небольшом пространстве двора перед широкими воротами подземного гаража стояли две шикарные тачки, которые могли присниться лишь во сне: Ауди и Мерседес-Кабрио — обе такие же серые, как и особняк.
Матушка позвонила в домофон, нам открыли, предварительно рассмотрев на своих экранах наши объёмные осенние куртки и мою вязаную шапочку, надвинутую на глаза. О нашем внешнем облике матушка позаботилась заранее, сделав всё, чтобы мы выглядели как можно более по-польски, то есть, провинциально и безобидно, и тем самым были неузнаваемы.
Как это ни странно, но принц фон Хоэнхаузен не узнал меня даже тогда, когда мы с матушкой переступили порог, столкнувшись с ним лицом к лицу. И лишь когда мы сняли куртки, он понял всё.
Трясясь в поезде, я представлял нашу встречу с принцем-вором и почти видел, как тот наложит в штаны, узнав, кто к нему пожаловал. Вместо этого принц по-царски поднял брови, манерно облокотившись о косяк широкой двери.
— Я так понимаю, вы решили застать меня врасплох? — поинтересовался он безо всякого смущения.
— Мы уже это сделали, — невозмутимо сообщила матушка.
— Ну что ж, тогда предлагаю пройти в кабинет. Может быть, мы, как цивилизованные люди, сумеем договориться.
На этот раз в Магде Лемстер заговорила не матушка, а фюрер:
— Цивилизованные люди? — воскликнула она, проходя вслед за принцем в просторную гостиную. — Это кого здесь ты причисляешь к цивилизованным людям, не себя ли, мерзкий подонок?
Я онемел в тихом ужасе, смешанном с тайным восторгом. Что касается принца, то либо он сохранял королевскую невозмутимость, либо эпитет «подонок» был для него не нов.
— Прошу, — предложил он, указывая на широкую дверь, ведущую в следующую комнату.
Я сделал шаг вперед и увидел то, что никак не должен был видеть, если мы желали, чтобы эта история закончилась мирным разговором. В овальной нише над пылающим камином стояла моя ваза!
Матушка проследила за моим взглядом и, казалось, так же обомлела.
— Так ты, мерзкая паскуда, не отправлял никуда работы художников? Не было никаких выставок, не так ли? — воскликнула она. — Всё, что мы привезли тебе; всё, за что мой сын заплатил столь дорогой ценой, ночами каторжного труда, всё было погружено в тот автобус и завезено прямо в эту хибару, отгороженную от закона каменным забором? Или вначале ты продал его труд, прикупив эту халупу, а самое ценное оставил себе?
На этот раз принц смутился.
— Я могу всё объяснить, — пролепетал он.
— Это же моя Золотая ваза! — вырвалось из моего горла, сдавленного подступающими рыданиями. — Все эти годы я надеялся, что она хотя бы попала в руки людей, способных оценить…
— Именно поэтому она у меня! — воскликнул Хоэнхаузен. — Только я способен был оценить!
— Она у тебя потому, что ты вор!
С этими словами я бросился к принцу, хватая его за лацканы шелкового пиджака. Принц вырвался, отступив к камину.
— Ещё один шаг и я позову слуг, — предупредил он.
— Нет у тебя никаких слуг! Я наблюдала за твоим домом! Ты сидишь здесь один на наворованных ценностях, как бурундук на коровьей лепёшке, потому что ни один человек не станет работать на подонка! — грозно завопила матушка.
Теперь не выдержал и я. Гневный вопль женщины, лишившейся по милости этого человека обеспеченной старости, воззвал ко мне, как голос Свободы на баррикадах пылающего Парижа.
— Я убью тебя, падла, если ты не вернёшь моей матери всё, что отобрал у нее! — вскричал я.
— Матери? — воскликнул принц. — Вот оно что!!! У нас тут целая бандитская семейка вымогателей? Бездарный сын со своей мамашей псевдо-агентом?
— Ты вернёшь нам всё! — вновь закричал я, бросаясь на принца.
Кинувшись от меня к камину, тот схватил с каминной полки мою вазу.
— Ещё один шаг и, клянусь, я разобью эту стекляшку о голову твоей сучки-мамаши! — завизжал принц пронзительным, совсем не голубых кровей голосом.
Я бросился к принцу. Или к вазе — теперь я уже не могу точно сказать. Размахнувшись, принц швырнул Золотую вазу мне в лицо. Инстинктивно я увернулся, и моя работа, ударившись о край прикаминного столика, раскололась на те самые пятьсот сорок восемь осколков, из которых была слеплена. Краем сознания вычисляя, смогу ли я вновь склеить золотым клеем своё детище, я бросился на принца, сбив его с ног.
— На, держи! — услышал я голос матушки, и в руке моей оказалось шило с деревянной ручкой, за которую я чисто инстинктивно ухватился.
— Кончай его! — захрипела матушка сдавленным голосом.
Принц истошно завизжал. Это был не крик; во всяком случае, не человеческий крик. Это был вопль загнанного зверя. Вопль человека, утратившего всё человеческое, что в нём когда-то было.
— Замолчи! — заорал я.
— Кончай его! — прохрипела матушка.
Её голос слился с воплем принца, вся гостиная наполнилась животным страхом, ненавистью и ужасом, и в воздухе завис запах кала. Принц обкакался, продолжая истошно визжать.
— Ну, прекрати же это, наконец! — вопила тем временем матушка. — Стань же хотя бы на минуту не маменькиным сыночком, а мужчиной!
— А-а-а! — закричал я, вливаясь своим криком в общую какофонию ужаса. — Я не знаю, что мне делать!
— Трус! — захрипела Магда Лемстер, склоняясь надо мной. И в этот момент, размахнувшись, я опустил кулак, в котором была зажата деревянная ручка, на вздымавшуюся грудь, затянутую в дорогой шёлк.
Острое шило мягко, без сопротивления вошло в живую плоть. Я даже не заметил, как это произошло, продолжая колотить в грудь принца кулаком, с каждым ударом всё глубже и глубже вонзая в мягкую, податливую плоть стальное лезвие, пока лезвие это не напоролось на кость грудной клетки. Раздался неприятный скрежещущий звук, будто проткнули картонную коробку, и в лицо мне плеснул душный, омерзительный фонтан крови. Принц перестал визжать, вперившись в меня удивленным, полубезумным, стеклянным взором.
Затем его лицо будто бы осветилось молнией. Повернувшись, я увидел странную картину, которую моё сознание тут же восприняло как галлюцинацию: моя матушка, облокотившись о резной сервант, прижимала к глазу карманный поляроид, искрившийся вспышками. В ужасе я зажмурил глаза. Видение исчезло, а я почувствовал, как чьи-то руки оттаскивают меня от тела. Обернувшись, я замахнулся на нападавшего кулаком, в котором мертвой хваткой было зажато моё оружие. Матушка — а это она пыталась оттащить меня — с необычайной силой сжала моё запястье, остановив замах. Никакого поляроида в её руках не было.
— Опомнись, — хрипела она прямо мне в лицо — так, что я почувствовал запах её приторно-сладкого дыхания, дыхания, в котором смешались ужас от содеянного, животный страх и охотничий азарт, — всё кончено, ты сделал это.
— Ваза… где моя ваза? — зашептал я, на коленях отползая от тела, из которого продолжал хлестать фонтан чёрной крови. — Мы не можем так уйти! Мы должны забрать Золотую вазу! Украденные у меня работы!
Ухватив меня за руку, матушка с трудом разлепила мои сжатые в судороге пальцы, вырвав из них окровавленную деревянную рукоятку. Я попытался подняться на ноги, но поскользнулся в луже крови, упав на распростёртое на полу тело. Принц громко рыгнул, и из его раскрытого в удивлении рта плеснул фонтан черной крови.
— Всё в порядке, — твердила тем временем матушка. — Всё в порядке. Теперь нельзя терять ни минуты. Мы должны убираться отсюда.
С этими словами она волоком потащила меня в коридор. Не в силах оторвать взгляда от рыгающего кровью и бьющегося в агонии человека, я упирался, продолжая что-то шептать про свои работы, и с ужасом смотрел, как тело моё, влекомое сильной рукой матушки, оставляет на блестящем ореховом паркете кровавый след.
— Всё в порядке. Всё в порядке, успокойся, у тебя просто нервный шок. Это сейчас пройдёт, — продолжала хрипеть матушка, надрываясь под тяжестью моего веса.
В гостевом туалете она умыла мне лицо, а затем оставила одного среди бледно-салатового кафеля и зеркал. Через мгновение, которое показалось мне вечностью, она вновь ворвалась в ванную комнату, бросая на пол какую-то одежду.
— Переодевайся, и передай мне свои шмотки, — скомандовала она на этот раз решительным голосом фюрера.
Секундой позже коридоры, проходы и анфилады комнат закружились перед моими глазами. Мелькнуло пламя камина, пожирающее дутую куртку и свитер, затем распахнулась дверь, и в лицо мне кинулся прохладный ветер с улицы. Я вырвался из объятий матушки и, бросившись к стоявшей возле ворот гаража Ауди, вывернул на серый, блестящий перламутром лак всё свое нутро. Лишь тогда я окончательно пришёл в себя, внезапно обессилев и почувствовав себя будто пьяным. Тело не слушалось, и матушке приходилось вести меня под руку. Я же, еле волоча ноги, постоянно оглядывался назад, убеждённый, что кровавый след продолжает тянуться за мною по серому щербатому асфальту. Так мы и вышли из узкой калитки ворот, оба — шатаясь, с обезумевшими взорами и всклокоченными волосами.

Только лишь оказавшись на вокзале среди толпы, мы почувствовали себя в безопасности и немного расслабились. И как только я расслабился, тут же осознал, наконец, что произошло. Мысленно подписав себе смертный приговор, я в изнеможении опустился на скамейку на перроне, куда мы вышли в ожидании поезда на Мюнхен. Матушка предложила мне закурить, но я ответил, что, кажется, нашёл иной, более действенный способ сократить свою жизнь.
— Ты полный идиот, Руди, — в сердцах проговорила Магда Лемстер. — То, что произошло, есть твой билет в свободу, а не наоборот, как ты, очевидно, считаешь.
И вот, тут же на вокзале, разложив на коленях многочисленные бумаги, которые она вытащила из своей сумочки, она рассказала мне обо всём, что ей удалось раскопать — как оказалось, не только за вчерашнюю ночь, но за те два года, пока меня не было в Германии.

К Пабло Эс-Андросу она присматривалась давно. Опыт пожившей на этой земле женщины подсказывал ей, в сущности, очевидное: то, чего не видели остальные — те, кто был ослеплён яркой рекламой и одурманен красивыми легендами. Очевидное заключалось в том, что ни с того, ни с сего простые грузчики не становятся великими художниками.
— Пабло был простым грузчиком? — воскликнул я.
— По крайней мере, такая сказочка выложена в Интернете, — ответила матушка. — Но мне с самого начала было ясно, что и то, и другое — большая, раскидистая липа. Таким же он был грузчиком, каким теперь является художником. Нет, — предупредила она моё невольное восклицание, — безусловно, какой-то талант у него есть, но ты и без меня знаешь, сколько талантливых художников ошивается без дела, пока кто-то всерьёз не решится применить их талант в определённых, часто корыстных целях.
— И тут, мой мальчик, — продолжала матушка, — подключилось мое чутьё. Мы, рождённые в городе, который существует на дотации особого рода, тонко чувствуем, когда деньги приходят из неофициальных… так сказать, туманных источников…
— Ты хочешь сказать, что Пабло финансируют… — я не нашёл сил продолжить свою мысль, беспомощно озираясь вокруг, и ощущая, что все камеры наблюдения устремлены к скамье, на которой сидели мы с матушкой, а чуткие микрофоны регистрируют каждое произнесённое нами слово. (Вместо ответа матушка развернула свои бумаги.) — Пабло финансируют те, кто…
— Не совсем так. Помнишь, мы говорили с тобой о том, что существуют люди, охраняющие нацистские сокровища?.. Еще когда тебе было всего шесть лет, я пыталась внушить тебе, что люди эти — вовсе не закоренелые наци-с, как пытаются убедить нас СМИ, распространяя многочисленные клише. Это такие же простые существа, как мы, и вся внешняя атрибутика фашизма от них далека, ибо в послевоенное время речь шла уже не о пропаганде режима, а, напротив, о сокрытии от глаз обывателя истинных намерений. Я знала, что когда-нибудь, продвинувшись в этом обществе, тебе так или иначе придётся столкнуться с людьми, имеющими отношение к Третьему рейху. Эти люди сами нашли бы тебя, потому что бадрайхенхальцы по какой-то невыразимой причине всегда находятся в их поле зрения, как и сам город, в чём тебя не надо убеждать.
Матушка достала из сумки термос, налила в стаканчик уже остывший кофе, сделала глоток и продолжала:
— Теперь позволь мне немного просветить тебя относительно того, как вращаются деньги, которыми обладают эти люди. Будем говорить на простом, человеческом языке, не прикрываясь научными терминами. Так вот, называя всё своими именами, можно сказать, что деньги эти — ворованные. И, как любые ворованные деньги, они нуждаются в легализации, прежде чем начать крутиться в мировой экономике. Когда речь идёт о паре миллионов евро, существует простой метод: открытие некоего дела, которое на бумаге оправдывало бы обладание этими миллионами. Именно таким способом легализации, на воровском жаргоне «отмыванием денег» и воспользовался господин Хоэнхаузен. Но в нашем случае, Руди, речь идёт не о миллионах, и даже не о миллиардах, ибо, да будет тебе известно, золото, награбленное лишь за время шести лет войны, исчисляется сотнями тонн. Причём, когда говорят о золоте нацистов, употребляют всё то же стандартное, умышленно вбитое в умы обывателя клише: якобы, золото это — есть не что иное, как драгоценные безделушки, да зубы евреев. На самом деле, мой дорогой, бóльшая часть золота поступила во владение нацистов из сейфов разрушенных банков в виде золотых слитков. А золотые слитки, если хочешь знать, маркируются особым клеймом, говорящим о том, какой стране это золото принадлежит. Незаметно забить или срезать это клеймо практически невозможно — штамп врезан в золото на глубину двух сантиметров. Любая проверка обнаружит подлог. К тому же каждая страна имеет в своём распоряжении золотые слитки особой формы. Эти маленькие кирпичики ясно говорят специалисту, что, к примеру, этот слиток — американский, а этот принадлежит, положим, Франции… Чтобы сделать слитки «своими», остаётся, как ты догадываешься, полная переплавка, иначе их сразу узнают. Не нужно обладать талантом детектива, чтобы догадаться, что ни в одной стране мира невозможно переплавить тонны золотых слитков, установив на них новое клеймо без того, чтобы эта акция на следующий же день не стала «историей номер один» на всех передовых полосах газет и в Интернете.
« До определенного времени, правда, проблема эта даже не стояла на повестке дня, ибо основные ценности, награбленные Рейхом, были попросту законсервированы, то есть, оставлены там, куда они были свезены в период, начиная от тридцать девятого, заканчивая сорок пятым. Баек о том, куда свозили эти ценности, ты наслышался не меньше моего, и прекрасно знаешь: весь мир считает, что тонны золота спрятаны в наших горах. На этот счёт у бад-райхенхальцев есть своё мнение, но вопрос сейчас заключается не в том, есть ли золото в наших горах. Старый Моритц излазил всё и при этом остался жив, так что, думаю, наши горы пусты. Твоя же мудрая матушка нигде не лазила. Она пошла путём рассуждений и определила одно из мест, где на самом деле находятся те самые десятки тонн нацистского золота.
Земля качнулась у меня под ногами, но не успел я и рта раскрыть, чтобы высказать родившуюся в моей голове догадку, как матушка продолжила:
— Разумеется, не всё золото Рейха, но хранящееся там превышает скромный десяток тонн.
— Остров Пабло Эс-Андроса, — прошептал я.
— Остров этот никогда не принадлежал и не принадлежит Пабло Эс-Андросу, хоть и называется созвучно с его именем — Салем Андрос. Расположен он в Атлантическом океане и затерян среди таких же мелких и незаметных островов, не нанесённых даже на карту. От своих собратьев он отличается тем, что имеет вулканическое происхождение. На его территории находится вулкан, проявляющий в последнее время странную активность. Судя по отчётам международного геологического общества, в этой части Атлантики никогда не регистрировались залежи серы; однако, именно сера в его кратере выплёскивается на поверхность вместе с водяными парами и прочими газами. Довольно ядовитый коктейль, можешь мне поверить. Стоит спуститься в кратер такого вулкана без соответствующего оборудования, и ты покойник. Более никаких сведений о вулкане нет, потому что официальный владелец острова не подпускает к нему не только журналистов, но и учёных-геологов. И неспроста. Дело в том, что вулкан этот — такой же блеф, как и сам великий художник Пабло Эс-Андрос.
Я вскинул на матушку непонимающий взгляд.
— Теперь слушай меня внимательно, Руди. Информация, которую я тебе предоставлю, не выложена в Интернете, так что тебе необходимо усвоить всё с моих слов; и от того, как хорошо ты запомнишь урок, зависит успех нашего мероприятия. Мероприятие наше заключается в том, чтобы как можно ближе подойти к очень большим деньгам, вернув себе то, что у нас забрали.
— Но, насколько я понял, речь идёт не о деньгах, вернее, не просто о деньгах, а о собственности Рейха!
— И что из того? — презрительно фыркнула Матушка.
— Ты не знаешь, что происходит с теми, кто сует свой нос…
— Руди, — прервала меня Магда Лемстер, — не заставляй старую больную женщину нервничать и думать о тебе хуже, нежели ты есть на самом деле. Ты прекрасно знаешь, что сокровища Рейха охраняют не скелеты в нацистской форме, а милые люди, такие же, как ты и я. Более того, с этими милыми людьми ты уже имел счастье познакомиться. Разве внушает тебе страх симпатичная блондинка по имени Крисси?..
— Я тебе не верю, — решительно проговорил я. — Это всё твои выдумки.
— Тебе придётся мне поверить, ибо после того, что произошло сегодня, у нас нет пути к отступлению.
— А как связано то, что произошло сегодня, с Пабло Эс-Андросом и его островом? — не понял я.
— Я всегда учила тебя: хочешь знать секрет, держись поближе к тем, кто владеет тайнами. Но владеющий тайнами не подпускает к себе первого встречного. Чтобы быть вхожим в круг доверенных лиц, надо обладать некоторыми качествами, которыми теперь обладаешь ты. Не знаю, как сказать тебе это, чтобы ты понял, но я очень надеюсь, что мой сын не настолько наивен, чтобы предполагать, что ученики Пабло Эс-Андроса подобраны по принципу наличия у них таланта!
— И по какому же принципу они подобраны?
— Они все убийцы, Руди, как и ты, — спокойным тоном проговорила матушка.
— Убийца? — я вскочил со скамейки, рассыпав по земле матушкины бумаги. — Ты хочешь сказать, что считаешь меня…
Схватив мою руку, она с неожиданной силой дёрнула меня к себе, вновь усадив на скамью, а затем спокойно подобрала бумаги, продолжая:
— Может, стоит закричать ещё громче, чтобы на нас обратила внимание полиция?.. А еще лучше, устрой прямо здесь, на платформе, истерику. Вот будет весело, когда за тобой приедет скорая, а заодно заберёт и меня, со всеми моими материалами! — она хлопнула широкой жилистой ладонью по стопке бумаг.
— Ты всё это подстроила?!! — прошептал я, с ужасом озираясь по сторонам. — Всё, что произошло сегодня, было заранее спланировано тобой! Конечно же!
От внезапной догадки земля вновь качнулась у меня под ногами, и мне пришлось вцепиться в спинку скамейки, чтобы не повалиться на мокрый асфальт.
— Я не хотел убивать его! Я замахнулся на него кулаком, да и только; это ты вложила в мой кулак нож!
— Во-первых, это было шило, Руди, — равнодушным тоном проговорила матушка, — а во-вторых, не мой ли сын сказал мне недавно, что готов на всё, только бы вылезти из теперешнего нашего положения? Не ты ли сетовал на то, что твоей матушке пришлось расстаться с собственностью четырёх поколений Лемстеров?!! Думаешь, мне легко было переселиться из нашего милого фамильного дома в двухкомнатную квартирку с видом на соседский курятник? Но я нашла в себе силы. Так будь добр, найди и ты в себе силы сделать один последний шаг, который отделяет нас от того, чтобы вернуть назад всё, причитающееся нам по праву!
— Ты предлагаешь мне ограбить Пабло Эс-Андроса? — зашептал я, но шёпот мой теперь был более похож на жалкий комариный писк. — Не проще было бы унести из дома Хоэнхаузена мои работы? Во всяком случае, это было бы честнее!
— Ах, какая прелесть! — умилилась матушка. — Он рассуждает о честности! Конечно же, мой милый Руди! С этим подонком надо было поступать только по чести! Не дай бог оскорбить нечестным поступком его прекрасную, тонкую душу! А твоя идея обнести его дом — так это вообще вершина человеческой мудрости. Правильно! Сделай всё для того, чтобы завтра в твою нищую квартирку заявилась полиция, обвинив тебя помимо убийства, которое можно ещё как-то оправдать состоянием аффекта, в спланированном грабеже! Ну и посади заодно на скамью подсудимых свою несчастную матушку, чтобы своим видом она больше не мозолила тебе глаза!
Я молчал, понимая, что она во всём права.
— Кстати, твой великий Пабло Эс-Андрос не намного лучше этого принца, поверь мне, Руди, — продолжала Магда Лемстер. — И мой план на сто процентов безопасен. Это беспроигрышная игра, если играть в неё, соблюдая определённые правила.
— И правила эти определила ты?
— Скорее, я отметила на игральной доске все опасные места для того, чтобы ты мог прийти к финишу с горстью выигрышных фишек в кармане. И чем скорее ты успокоишься и скажешь, что готов меня слушать, тем лучше ты усвоишь то, что необходимо знать, чтобы выиграть. А знать это надо уже сегодня вечером.
Я молчал, понимая, что у меня нет иного выхода, как согласиться с её доводами. Нас ограбили, и глупо было бы отказаться вернуть свои деньги назад, коли есть такая возможность. Тем более, мой фюрер, как он сам утверждает, всё предусмотрел.
— А вдобавок ко всему, — услышал я голос матушки, будто бы продолжавшей мои мысли, — эта игра будет забавной. Во всяком случае, я уверена, ты будешь долго хохотать прямо здесь на перроне, узнав от меня некоторые подробности из жизни Пабло и его острова: подробности, которых не знает никто в мире!
Слабо представляя, как я могу начать хохотать после всего, что произошло; продолжая ощущать запах кала в лёгких и вкус чужой крови на губах, я повернулся к матушке:
— Хорошо. Я успокоился и готов слушать.
И добавил не без сарказма:
— Предупреди только, когда надо начать хохотать.
Проглотив мою иронию, матушка преспокойно ответила:
— Хорошо. Предупреждаю. Можешь уже начинать, ибо вулкан с ядовитыми испарениями серы, который обходят за несколько километров все проплывающие мимо корабли, есть не что иное, как искусно выполненный муляж.
Забыв всё и вся, я уставился на матушку.
— Что ты так смотришь? Ты художник. Ты должен знать, что такое муляж.
— Муляж, в смысле… — я не находил слов.
— Скажи, ты уже познакомился с милым мальчиком по имени Саймон Эндрюс, который тих, как рыба, обитающая в своём глубоководном мирке?..
Не в силах ответить, я только лишь кивнул головой.
— Так вот, этот Саймон, в отличие от тебя, по профессии вовсе не художник, а верхолаз. Он облазил все отвесные скалы внутри кратера вулкана, расписав их — не спорю, весьма талантливо — жёлтой краской, и придав им вид покрытого серными испарениями гранита. «Граффити» называется это искусство, если мне не изменяет память. Три ветряные турбины, установленные неподалеку от вулкана, энергии которых хватит, чтобы отапливать зимой целый микрорайон большого мегаполиса, поставляют в этот фальшивый кратер электричество: достаточное его количество, чтобы нагреть воду в расположенном внутри вулкана озере до температуры кипения. А специальные установки выпускают со дна этого озера театральный дым: желтый и с виду ядовитый. На самом же деле этот дым опасен не более, чем пар из кастрюли с супом.
— И для чего им это надо? — поинтересовался я, незаметно для самого себя поддаваясь азарту.
— Вся фишка в том, что тонны золота спрятаны именно в вулкане; точнее, в пещере, прорытой в одной из внутренних скал. Пещера снабжена каменной задвижной дверью, но даже в этой двери нет необходимости, потому что никто, и никогда не сунется в кратер действующего вулкана, извергающего ядовитые пары серы, понимаешь?!!
— И этот Саймон знает, чем занимался? Он, получается, вовсе не аутист?..
— Мне плевать на Саймона! — отрезала матушка.
— На Пабло тебе тоже плевать?
— Пабло был тем самым «мозгом», который предложил господам из Третьего рейха идею: как, продолжая укрывать сокровища, начать внедрение в оборот награбленных капиталов. Ибо, помимо фишки с вулканом, существует множество других гениальных придумок, автором которых является этот недоношенный миллионер. И обо всём об этом я расскажу тебе. Ну, стоит игра свеч?..

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление