➽ ОБРЕТЕНИЕ СМЫСЛА

(Книга вторая, глава 74)

После того, как меня унизили морально, проведя со мной беседу в стиле «Du, böser Hund!» — Фу, плохая собака — надо-мной надругались физически, вырядив в одежду в стиле «узник Освенцима».
Совершенно подавленный, я направился было в свою камеру, намереваясь просидеть там остаток дня, оплакивая свою участь и разговаривая с матушкой — но не тут-то было. Спортивные занятия начались ровно по расписанию, и не было никакой речи о том, чтобы увильнуть от общества сумасшедших. Солнце в этот день палило нещадно, и серая моя одежда, нагреваясь, прилипала к телу, мешая двигаться. Заключительным упражнением был кросс вокруг озера. Добежав до финиша, я упал на землю, прохрипев, что дальше двигаться не могу, с удивлением обнаружив, что так оно и есть: икры свела железная судорога, горячий воздух будто сжег лёгкие, руки дрожали, а голова кружилась. Первая же попытка встать на ноги закончилась падением на землю.
Спокойно переждав, когда я отваляюсь на земле и приду в себя, ученики Пабло предложили мне поторапливаться и вставать поскорее, ибо «теперь все отправляются в медитативный зал на тренажёр-рефрижератор». Когда пересохшими губами я пролепетал: «А что это такое?», мне ответили, что это небольшой контейнер, наполненный водой, температура которой во время погружения будет равняться десяти градусам Цельсия. За двадцать же минут нахождения в этом контейнере температура понизится почти до нуля градусов. «То есть будешь плавать среди кусочков льда, — весело объяснила Кристина, будто бы обещая мне романтическое путешествие на яхте. — Здорово, правда?»
Не было сомнений в том, что на этот раз перед завтрашним тестом они пытаются насколько это возможно ослабить мою волю и подорвать общее состояние. Когда завтра трясущимися руками я буду держать эти говённые цилиндры детектора лжи, у меня больше не будет сил ни на какие ухищрения. Я выдам им всё — и про моего фюрера-матушку, и про то, что та состоит в сговоре с Петером, и про то, с какой целью я попал к ним на остров. Оставалось только надеяться, что они прикончат меня не каким-нибудь изощрённым способом типа протыкания арбалетной стрелой, а просто столкнут со скалы, и — делу конец.
Когда я оказался в контейнере с ледяной водой, будто бы высасывающей своим мертвенным холодом способность мыслись, мне было уже на всё плевать. Самым противным оказалось не то, что этому зверскому испытанию подвергся не только я, но и все остальные пациенты психиатрической клиники имени Пабло Эс-Андроса (эти твари, казалось, были выкованы из стали — их не брал ни холод, ни огонь); самым противным оказался тот факт, что у меня единственного не было нижнего белья. Так что пришлось, поборов стыд, сбросить с себя липкий балахон и опуститься в ледяную воду, в которой мой детородный орган сжался до размеров жёлудя. Стенки контейнера были прозрачны, и Крисси с Региной с вечными улыбками на лицах наблюдали мой позор, тогда как я, держась онемевшими руками за опустившуюся на меня металлическую сетку и просунув в одно из отверстий голову, старался не утонуть, держась наплаву. В самый последний момент, когда сознание готово было покинуть меня, я вытащил голову из узкого проёма решетки и с крайним безразличием погрузился в ледяную воду. Я не соображал больше ничего и мечтал в тот момент лишь об одном: о прекращении мук и позора. Несколько секунд удерживая дыхание и таращась на тонкие льдинки, плавающие у меня над головой, я, попрощавшись напоследок с матушкой, сделал глубокий вдох. Ноздри защипало, горло сдавил судорожный кашель, в глазах потемнело, и я провалился в глубокий сон.

Очнулся я в своей комнате, весь в слезах, которые жгли мне глаза, затекая в уши. У постели сидела вездесущая Крисси.
— Как здорово! — восторженным голосом воскликнула она, будто я только что показал ей офигительный фокус, — как здорово, что ты очнулся!
— Девять-два, — отозвался я, ещё не совсем очнувшийся от забытья.
— Не поняла? — переспросила Крисси.
— Чего тебе надо от меня? — жалким стоном отозвался я.
— Не сердись, Руди, — сказала Крисси, — всё делается для твоего же блага. Ты ведь сам замечаешь, что ведешь себя беспокойно. Возможно, ты не виноват в этом: беспокоится твоё подсознание. И причину этого беспокойства может выявить лишь Раман и его эмулятор счастья.
— Ты ждала, когда я вернусь с того света, чтобы поведать мне сию потрясающую новость?
— Я ждала, чтобы предупредить: если тебе сегодня ночью захочется побродить по дому, не колотись в дверь, потому что Пабло распорядился запереть тебя.
— А потом вы снова скажете, что хохма с запиранием была тестом или шуткой, и нормальный человек на моём месте должен колотиться в стены и рвать на себе исподнее?
— Запирание никогда не было шуткой. В прошлый раз мы сказали, что пошутили лишь для того, чтобы проверить реакцию объекта на лишение свободы передвижения. На этот раз мы ничего не проверяем. Мы просто не хотим, чтобы ты бродил этой ночью по нашему дому.
С этими словами она мягко улыбнулась, спустилась вниз и открыла дверь, выйдя в коридор.
— Крисси, — окликнул я её. — Если я не пройду ваш тест, вы просто вышвырнете меня с вашего острова?
В глубине души теплилась надежда, что так оно и произойдёт, но я прекрасно знал, что этого не будет. Я уже достаточно глубоко влип во всю эту историю, чтобы меня просто так отпустили. В моей ситуации не отпускают. В моей ситуации либо ты становишься одним из них, либо тебя уничтожают физически. Именно это меня и волновало теперь. Нет, не просто волновало, но сводило с ума: все мои попытки стать одним из них наталкивались на таинственные проверки, о которых моя матушка не предупреждала, и которые каждый раз проваливались; а это означало, что теперь меня ждал резонный финал: физическое уничтожение.
— Вы вышвырнете меня вон, правда? — с надеждой повторил я, а затем не выдержал, проговорив дрожащим плаксивым голосом:
— Что теперь со мной будет?
Хорошо играть героя на сцене, когда по ту строну рампы сидят зрители, взволнованные твоим героизмом. Для того, чтобы понять моё состояние, достаточно представить, что завтра вам придётся… нет, не умереть, но хотя бы попасть на операционный стол с диагнозом рак желудка. Каким вы будете чувствовать себя героем?..
— Что теперь со мной будет? — совсем не геройским голосом промямлил я.
Крисси, стоя в дверях, молчала, обдумывая, очевидно, какую долю правды выложить на этот раз.
— Ты уже не маленький мальчик, — проговорила она после паузы, показавшейся мне мучительной. — Ты должен знать, что происходит в таких случаях. Но даже если бы ты был маленьким мальчиком, Руди, ты наверняка знаешь сказку про глупого Хайнриха, что проник в царство Чёрной Королевы. Ты помнишь, верно, что случилось с любопытным ребенком.
— Но Чёрная Королева из твоей сказки была отрицательным персонажем! — воскликнул я, вспомнив, что бедного Хайнриха сварили заживо в котле с кипящим мазутом.
— Вот именно, — радостно согласилась Крисси. — А в реальной жизни нет отрицательных или положительных персонажей, Руди.
Голос Крисси постепенно принимал металлический оттенок:
— В реальной жизни каждый выполняет свою функцию, вот и всё. Мы выполняем свою функцию, ты — свою. Ты так хотел стать учеником Пабло Эс-Андроса! Наверное, у Пабло есть все основания выяснить, насколько искренним было это желание, и что скрывается за твоим рвением.
— Что будет, если он выяснит что-то негативное? — вырвалось у меня.
Стоя в проеме двери, Крисси нетерпеливо переступила с ноги на ногу.
— Руди, мы ведём разговор по кругу. Если ты не пройдёшь тест, и Пабло выяснит, что в твоей голове роятся планы, о которых ты не хочешь нам сообщить, у нас есть действенные способы очистить твою голову, а заодно и душу, от мешающих тебе мыслей.
— Вы сделаете мне лоботомию? — пошутил я, покрываясь при этом холодным потом. Образ молчаливого Саймона почему-то встал при этом перед моим внутренним взором.
— Лоботомия — это варварство и прошлый век. В наше время есть более действенные решения.
С этими словами Крисси прикрыла дверь. Через секунду дверь вновь открылась, заставив меня вздрогнуть.
— И ещё кое-что, — Крисси вновь смотрела на меня снизу вверх чистым, незамутнённым взором. — Сейчас Пабло разговаривает с Петером, который только что прибыл на остров. Петер не такой простой, как тебе кажется, Руди. Если ты предлагал ему взятку в обмен на определённую информацию или пытался вступить с ним в сговор, это выяснится немедленно. И столь же немедленно наступят наши ответные действия. Так что лежи тут, поправляйся после трудового дня и моли бога, чтобы Петер не поведал Пабло каких-либо пикантных подробностей из твоей биографии.
Дверь за Крисси закрылась, и вновь послышался лёгкий щелчок. Поднявшись с постели, я выключил общий свет. Комната погрузилась в темноту, и в этой непроглядной тьме среди мерещившихся мне всюду камер наблюдения я принялся на ощупь спускаться по узкой лестнице. Прокравшись к двери, я повернул ручку. «Дверь без замка» не открывалась.
Моя клетка захлопнулась.
Опустившись на пороге возле двери, я прижал ухо к ее поверхности, тут же услышав голоса:
— Спокойной ночи, Пауль! (это был голос Крисси). — Очень интересно, чем закончится эта история. А где вещи старика? Мне надо их проверить?..
— Петер не останется на ночь. Сразу после разговора с Пабло он улетает, — ответил Пауль.
Только теперь стало ясно, что меня ожидает. Петер чувствует себя настолько свободным, чтобы появляться и исчезать тогда, когда сочтёт нужным, а это говорило о том, что он обладает на острове полными правами. Вступать в сговор с Петером Райхзаком означало то же, что настраивать Пабло Эс-Андроса против самого же Пабло Эс-Андроса. «Матушка, — прошептал я, — неужели ты не поняла, что Петер вовсе не тот недовольный своей жизнью старикан, с которым можно было делиться нашими преступными планами?»
Матушка молчала. Шаги за дверью тем временем стихли, а я прислонился спиной к тонкой перегородке. Запертая комната показалась мне теперь ничем по сравнению с настоящей ловушкой, в которую я попал на этом острове. Сейчас Петер просветит Пабло о нашем с маменькой плане, затем смоется с острова, а Раман тем временем врубит эту магнитную гадость для разжижения мозгов. Если же Пабло после беседы с Петером сочтёт лишним проверять меня на детекторе лжи, их ответные действия (как выразилась Крисси) наступят немедленно. Конечно же, лоботомия — слишком вульгарный и грязный метод. Проще и чище — повязать меня тут же, в этой комнате, а затем сбросить со скалы, инсценировав несчастный случай. Океан смоет тело в свои пучины, и все: прощай, Руди!
Они вновь выиграли, получив ещё одно очко. Десять-два в пользу Пабло.
В этот момент, будто в подтверждение моих мыслей, несуществующий замок в двери, возле которой я продолжал сидеть, негромко щёлкнул, и дверь толкнули с той стороны. Моя спина, прислонённая к ней, не дала двери открыться.
Поняв, что начался самый худший кошмар моей жизни, который я только мог вообразить, я навалился на дверь ещё сильнее, упершись ногами в стоявший рядом письменный стол. Но всё было тщетно. Что я мог сделать против них, если с той стороны на дверь напирал огромный тупой Пауль или Дэннис, весь опутанный мышцами, словно робот — проводами и стальными пружинами, а Раман в это время подзуживает: «Он забаррикадировался! Скорее, взламывайте дверь!». Никаких голосов я не слышал, но был уверен, что так оно и есть.
Продолжая упираться спиной — в дверь, а ногами — в стол, я выпрямился, сдерживая натиск, но тут лёгкий стол медленно сдвинулся, скрежеща по деревянному полу, и меня отбросило в сторону.
Они ворвались в комнату в полной темноте, к которой так и не успели привыкнуть мои глаза. Один их них подскочил ко мне прежде, чем я успел закричать. Влажная ладонь легла мне на рот, и когда напавший на меня отнял руку, губы мои склеились так, что теперь я не мог издать ни звука. Меня схватили стальной хваткой и, поставив на ноги, выволокли в коридор, который на этот раз не был освещён. Я только лишь слышал, как голые мои пятки глухо стучат по ступенькам лестницы.
Тот, кто тащил меня, явно обладал приёмом захвата «клинч», ибо освободиться от его хватки было практически невозможно (я был уверен, что это Дэннис). Не проронив ни звука, я изо всех сил пытался разомкнуть хватку, сковавшую меня, но безрезультатно. В дополнение ко всему, я не мог видеть лица напавшего, ибо руки мои до ломоты в суставах были вывернуты за спину, а сам я был развёрнут спиной к тому, что меня тащил.
Я замычал в отчаянном ужасе, ибо начал понимать, куда меня волокут. Меня тащили к каменной лестнице в северной части здания — туда, где она огибает мрачный бездонный колодец, зачем-то наполненный водой. Они знали, что я смертельно боюсь глубины!!!
На лестничной площадке голое тело обдало сыростью и холодом могилы. Уперев мою грудь в перила, меня прижали к холодному металлу, и на мгновение я увидел бездну колодца, простёршуюся внизу. Затем губы мои, казалось, отделились от лица — это с них сорвали пластырь, которым был заклеен рот. Но прежде, чем я успел понять это и что-то закричать (хотя, кричать было бесполезно), меня уже толкнули через перила в пропасть, в вечный сон, в забвение.
Последняя мысль — «Теперь понятно, зачем вам нужен этот колодец!»
Последний безмолвный крик — «Матушка, прости, я всё испортил!»
Последнее, что мелькнуло у меня перед глазами — это счёт, с которым закончился раунд Эс-Андрос-VS-Лемстер: «Одиннадцать-два». Это «Ка-O». Всё. Полная темнота, Руди. Вечный мрак. Смерть.

Первое, что я увидел, очнувшись и вынырнув из вечного мрака, был свет огромных звёзд в чёрном бездонном куполе неба; свет, превращающий предметы вокруг в нечто бесплотное, эфемерное, лишённое чёткой формы и теней. Приподняв голову, я осмотрелся вокруг, пытаясь понять, что за чёрные, как при пожаре, клубы дыма возвышаются справа и слева над моей головой, и куда ведёт странная дорога, усеянная серебряными булыжниками, на которой я лежал. Глухой, потусторонний гул в ушах придавал картине демонический вид.
Что они сделали со мной?!!
Призрачное освещение и неясные предметы вокруг навевали мысль об анатомичке или морге в ночной час. А звёздное небо напоминало потолок морга в частной клинике в России, который я расписывал люминесцентными красками по заказу одного из русских олигархов.
Я пригляделся внимательнее… Крупные, немигающие звёзды усыпали небесный купол: одна дальше, другая ближе; одна крупнее, другая мельче; и от этой разницы расстояний и размеров создавалась трёхмерная картина, уводящая взгляд всё глубже и глубже, пока он не терялся в полной бесконечности. Нет, это не был разрисованный фосфоресцирующими красками потолок морга. Это ночное небо было реальным.
Я с трудом приподнял голову, посмотрев, на месте ли мои ноги. Я лежал на холодном песке. Рядом со мной лежал Саймон. Голая грудь его мерно вздымалась, словно только что он пробежал марафонскую дистанцию. Лицо его было обращено к чёрному небесному куполу.

Я не успел задать один единственный и возможный в этой ситуации вопрос: «что это было?», вновь провалившись в подобие сна; и во сне этом чувствовал лишь, как меня колотит от озноба. Я был не в силах пробудиться и не понимал, где нахожусь.
Я проснулся в объятиях Саймона. Прильнув ко мне своим телом, он пытался согреть меня. Небо над головой просветлело, освещая клочок пляжа, обнесённого с трёх сторон отвесными чёрными скалами, а крупные звёзды, одна за другой, медленно исчезали.
— Саймон, — прохрипел я, — они ворвались ко мне, они пытались утопить меня в этом отвратительном колодце!!!
Неожиданно, вопреки всем оптическим законам, на лицо Саймона упал свет, исходящий неизвестно откуда, и, взглянув в его умные глаза, нисколько не напоминающие глаза аутиста, я понял всё.
— Это ты вытащил меня из моей комнаты?
Молчание. Прижав меня к тёплому, ещё не остывшему за ночь песку, Саймон продолжал смотреть на меня — пристально и будто пытаясь ответить взглядом на мой вопрос.
— Это я вытащил тебя, — ответил я за него.
— Значит, ты знаешь, как они запирают эту чёртову дверь? Постой… это значит, что ты знаешь всё об этом магнитном излучении, превращающем людей в…
Я запнулся, чуть не сказав: «в овощ»: именно этим эпитетом наградила Саймона Регина.
— Ты знаешь об этом излучении, и ты прячешься здесь! Но, ради всего святого, почему ты спас меня?..
Несмотря на то, что теперь я был уверен, что немота и болезнь Саймона — хорошо закамуфлированная игра, Саймон не ответил мне. Вновь он смотрел на меня сверху вниз своими черными глазами, и вновь за него ответил я:
— Эта завтрашняя проверка на детекторе лжи… Я же был там, я всё слышал! Я знал, что ты не пройдёшь тест, и эти наци-с избавятся от тебя как от ненужной вещи!
Я ощутил, как тело Саймона, прижатое к моему телу, резко дёрнулось. Мысль о том, что я озвучил лишнее, назвав обитателей острова «наци-с»; а так же догадка, что Саймон мог оказаться той самой «проверкой», не возникла в моей голове. Вместо этого я почти закричал, объятый страхом и отчаянием:
— Я НЕ ПРОЙДУ ПРОВЕРКУ! Я не пройду проверку потому, что лгал вам с самого начала!
И тут произошло нечто, что, как оказалось впоследствии, добавило мне целых три выигрышных очка. Не желая вступать в борьбу, не думая больше о счёте между Пабло и мной, я, тем не менее, сделал так, как НАДО, узнал то, что НЕОБХОДИМО БЫЛО ЗНАТЬ, и самое главное — я приобрёл СМЫСЛ — смысл, который давал силы бороться дальше с системой, филигранно отлаженной и неистребимой. Во время своей практики в России мой мастер Михаил Петрович Кузькин, понабравшись лишку, часто ударялся в рассуждения. «А знаешь, Руди, почему мы, русские выиграли ту войну у вас, у немчуры?» — спрашивал он меня. Я молчал, стараясь не влезать в политику и не провоцировать итак уже нетрезвого человека. «Да потому, что мы не завоёвывали, а защищали» — восклицал Михаил Петрович, ударяя гранёным стаканом по крышке стола так, что фонтан водочных брызг взвивался до потолка. «Мы не завоёвывали, а защищали, мать твою так!!!»
Именно в эту ночь на берегу среди серых скал я перестал думать об ограблении Пабло. Я начал думать о том, как можно наказать зло. И в этом заключалась моя заведомая победа.
Итак, мою душу будто прорвало. Из неё изверглась вся та дрянь, что накопилась за всё время, начиная с того момента, как, сидя на главном вокзале во Франкфурте-на-Майне, Магда Лемстер посвятила меня в свой отвратительный план. Мою душу вывернуло наизнанку, как выворачивается желудок, если ты выпил лишнего. Я рассказал Саймону всё — и о том, как матушка готовила меня, сообщая подробности жизни на Салем Андросе; и о том, как я пытался ночью незамеченным пройти в гостиную, чтобы спрятаться от магнитного облучения; и как невольно обманул детектор лжи только лишь потому, что слово «фюрер» всю жизнь ассоциировалось у меня с моей матушкой, а слово «мама» почти никогда в жизни не употреблялось мной…
— Они уверены, что у меня нет на континенте никаких родственников… да так оно на самом деле и есть, потому что Магда Лемстер никогда не была для меня матерью! Теперь мне кажется, что она всю свою жизнь была одержима поисками сокровищ Третьего рейха и ждала моего рождения лишь для того, чтобы использовать меня, как инструмент в своих целях. В детстве она рассказывала мне не сказки, а истории о том, где обитают те, кто охраняет нацистское золото, а затем, разрушив мою карьеру и жизнь; разлучив меня с любимой девушкой, сделала всё, чтобы я оказался здесь — не чураясь никаких средств. И по её воле я стал не только художником (что так же входило в ее планы), но и убийцей!
Тело Саймона вновь резко дёрнулось, обеими руками он схватил меня за голову, и мне показалось, что вот сейчас он начнёт меня душить. Вместо этого он прижал мое залитое слезами лицо к своей груди, и крепко обнял; и от этого объятия слёзы отчаяния еще больше подступили к моим глазам, и я уже рыдал, не сдерживаясь, а Саймон обнимал меня; я же обнимал его, бормоча что-то нечленораздельное и теребя ёжик его коротко стриженных волос. Губы мои касались ложбинки в его груди, и по ложбинке этой стекала капелька пота, и я прикоснулся губами к этой капле, ощущая на губах солёно-горький привкус и продолжая теребить его волосы.
…И в этот момент я нащупал пальцами странный рубец на его затылке. Даже не глядя на этот рубец, я мог сказать, что он имеет форму треугольника. Вырвавшись из сжимавших меня объятий, я схватил его голову, пытаясь незаметно повернуть её так, чтобы блеклый розовый утренний свет упал на его затылок. Тут же я чуть не вскрикнул от отчаяния, ибо сквозь короткий ёжик волос заметил ещё один треугольный шрам, на этот раз в височной части.
— Они ковырялись в твоих мозгах! — вырвалось у меня. — Боже мой! Этого не может быть! Когда Крисси на мой вопрос о лоботомии ответила, что теперь есть более верные средства, я думал, что она шутит или пытается меня запугать! Саймон!
Чувство отчаяния, страха, жалости к Саймону; ужаса перед тем, что ждёт меня, переполняли сердце и душу. На этот раз я прижал его голову к своей груди, только лишь повторяя: «Они ковырялись в твоих мозгах! Они ковырялись в твоих мозгах!»
Небо тем временем лишилось розовой предутренней дымки, и со всех сторон проливался на нас кристально-чистый и звонкий утренний свет.
Как только солнце, восходящее из-за скал, уронило свои лучи в океан, Саймон вскочил, отстранившись от меня, и, сидя теперь на песке возле серой отвесной скалы, пристально, не мигая, посмотрел мне в глаза. И во взгляде его я прочитал слова. Можно назвать это помешательством, но я клянусь, что УСЛЫШАЛ СЛОВА В ЕГО ВЗГЛЯДЕ!
«Руди, шахта единственный способ спастись от этой дряни. Подводный грот соединяет шахту с океаном. Только так можно выбраться наружу. Чтобы вернуться назад, пока нас не хватились, тебе нужно набраться смелости и ещё раз одолеть всего лишь пять метров. Доверься мне и ничего не спрашивай. Я не дам тебе утонуть».
Доверься мне.
И я доверился. Это было настоящим безумием, но в тот момент я отдался ему, как женщина отдаётся мужчине. Он обнял меня, погрузил в воду и дал захлебнуться. А очнулся я на своей кровати. Саймон откачивал меня, возвращая к жизни. Было четыре часа утра. В доме все ещё спали.

В тот момент, когда Саймон принёс мне из кухни чашку горячего чая, я сделал неожиданное для себя открытие: никто-никто за все тридцать лет моей жизни на этой земле не приносил мне чай в постель. Даже матушка не делала этого. Даже, когда в детстве я лежал в бреду с чудовищным гриппом.
— Я убью… — проговорил я, не веря тому, что готово было слететь с моих губ, так не похоже это было на Рудольфа Лемстера, которого я знал прежде: — Я убью того, кто с тобой сделал это, Саймон!
И добавил с фанатической уверенностью, испугавшей меня самого:
— Если же ты играешь со мной, я убью тебя! И плевать мне на золото Пабло и на Магду Лемстер!!!
Если бы в этот момент я был в силах подводить итоги своей борьбы с Пабло Эс-Андросом, счёт увеличился бы в мою пользу. «Одиннадцать-пять», — сказал бы я сам себе. Но я не сказал этого. Я думал совсем о другом…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление