❂ ПОБЕДА!

(Книга вторая, глава 75)

Обречен ли я вечно быть лишь жертвой, над которой ставят свои эксперименты те, кто сильнее меня? Возможно ли, что я поднимусь настолько, что стану способен наказать зло на этом острове?.. Могу ли я отыскать в своей душе идеалы более возвышенные, нежели план моей матушки, по сути своей называемый «ограбление»?.. Я не хочу всю жизнь следовать указке других людей. Если ты художник, Руди, нельзя прозябать, будучи униженным. В противном случае, таким же будет и созданное тобой!
Возможно, это был самообман, не знаю. Возможно, тоска по нежности и теплу, которых я был лишён в детстве; возможно, неистраченная потребность любить; но, так или иначе, именно с этими мыслями на следующее утро я сжал в ладонях металлические цилиндры эмулятора счастья. Антивирус Сингха больше не вызывал во мне страха, ибо в человеке, способном думать, как думал теперь я, не может быть никаких вирусов и троянов. Я спокойно ответил на все задаваемые мне вопросы, даже не контролируя своих ответов — просто думая в эту минуту о Саймоне и о том перевороте в моей душе, который он произвёл своим отношением ко мне.
Допрос происходил на этот раз в совершенно пустом зале для тренировок. Я сидел за небольшим столом, держа в руках металлические цилиндры, голос же, задающий мне вопросы, звучал из динамиков, скрытых в обшивке стен. Причём, я не мог определить, кому принадлежит этот голос: тембр был искусно изменён.
По интонациям мне казалось всё же, что говорит мужчина. И почему-то перед своим внутренним взором я видел в этот момент Пабло Эс-Андроса…
— Ваше полное имя, мой друг.
— Рудольф Бастиан Лемстер, — ответил я.
— Где вы в данный момент находитесь?
— В зале для тренировок.
— Кто тренируется в этом зале?
— Мои друзья и коллеги-художники.
— Вам нравится ваш зал для тренировок?
— Нет.
— Почему?
— Мне не нравятся белые пустые стены во всём этом доме.
— Какими бы вы хотели видеть стены в этом доме?
— Я не имею права решать за весь дом. Он принадлежит не мне. Но комнату, в которой я живу, я хотел бы покрасить в тёплые тона какао, произрастающего на острове Орихуэла.
— Вы считаете, что эта комната принадлежит вам?
— До тех пор, пока я живу в ней.
— Почему вы живёте в этой комнате, Рудольф?
— Я живу в этой комнате потому, что она находится на острове, на котором мне предстоит работать.
— Как вы попали в эту комнату?
— Мне показала её Крисси.
— Как вы относитесь к Кристине?
— Она была первым человеком, от которого я узнал о Пабло Эс-Андросе.
— Как вы попали на этот остров?
— Секретарь Пабло Эс-Андроса сказал, что его хозяина интересует мой опыт работы с янтарём.
— Как зовут секретаря Пабло Эс-Андроса?
— Петер. Петер Райхзак.
— Вчера мы разговаривали с Петером Райхзаком. Он сказал, что вы совершили убийство, в доказательство приложив фотографию, сделанную на поляроиде.
— Да, я совершил убийство и обратился к Петеру за помощью.
— Какой помощи вы ждали от Петера?
— Петер сказал, что Пабло Эс-Андрос может помочь мне скрыться на его острове от так называемого правосудия.
— Вы за этим попали на остров Салем Андрос?
— Я хотел пройти настоящую стажировку. Но при этом я понимал, что здесь я буду в безопасности.
— В безопасности?..
— Здесь меня не достанет полиция.
— Вернёмся к фотографии. Как получилось, что вы были сфотографированы на месте преступления?
— Этот фотоаппарат не принадлежал мне.
— Таким образом, кто-то сфотографировал вас?
— Меня сфотографировал фотоаппарат.
— Но у вас был сообщник, который нажал на кнопку!
— Мне нужно было убедить Петера в том, что я нуждаюсь теперь в помощи Пабло Эс-Андроса. Я нашёл этот поляроид, настроил его на автоматический режим и, направив объектив на труп, вернулся на место преступления.
— Что бы вы сделали, если бы Петер не помог вам?
— Я сбежал бы в Россию до того, как меня объявили бы в розыск.
— Почему именно в Россию?
— Там меня не стали бы искать, и там я мог бы продолжить своё образование.
— Таким образом получается, что ваши главные стимулы — спрятаться от мира и углубиться в самосовершенствование?
— Да.
— Есть ли у вас какие-либо электронные приборы?
— Нет.
— Вы даже не взяли с собой такую распространённую вещь, как сотовый телефон?!!
— Я не взял с собой хэнди потому, что по сотовому телефону можно определить местонахождение человека.
— Вчера вечером в разговоре с Кристиной вы беспокоились, что можете провалить тест…
— Да.
— Почему речь зашла о лоботомии?
— Потому что Крисси сказала, что существуют два варианта существования на острове после провала теста: первый — в гробу; второй — коррекция сознания.
— Коррекция сознания для вас ассоциируется с лоботомией?!!
— Да.
— Почему?
— Об этом пишут в детективных романах.
— Вы любите чтение?
— В том случае, если чтение книг не отбирает у меня время, предназначенное для творчества.
— Сколько времени вы находитесь на этом острове?
— Я не знаю. Время само по себе — абстрактное понятие, не говорящее ни о чём. Важнее для меня то, что я успел сделать здесь.
— Что вы успели сделать? Кажется, разговоров о творчестве тут пока не велось.
— У каждого мастера своя методика. Я уверен, что учитель начнёт со мной заниматься тогда, когда сочтёт это необходимым.
— Но вы сказали, что успели что-то сделать!
— Я привёл в порядок своё здоровье, я почти научился плавать. Плавать в моей ситуации — очень важное умение.
— Чтобы уплыть с острова при первом же удобном случае?
— Чтобы лично доставать со дна Южной бухты кораллы для моих поделок. Учитель разрешил мне собирать кораллы. Именно для этого мне необходимо умение плавать.
— Вам не мешает ваша новая одежда, выданная вам?
— Отнюдь. При нашей тропической жаре это лучшее, что можно пожелать: свободная одежда из натуральной ткани.
— Вы видели бирки с вашим именем на этой одежде?
— Да. Видел.
— Это всё, что вы можете сказать?
— Бирки на одежде нужны. Все мужчины на острове одеваются в одинаковую одежду. Как же различать её после стирки?..
— Кем вы себя считаете: хитрецом, способным провести всех, или наивным дурачком?
— Я считаю себя хорошим специалистом в своём деле.
— Спасибо, Рудольф Бастиан Лемстер, ваши ответы будут обработаны. Пока вы свободны.

В тот же день, вечером, во время совместного ужина, Пабло торжественно, прилюдно и немного театрально попросил у меня прощения за то подозрение, с каким ко мне относились некоторые жители острова. На слове «некоторые» он сделал ударение, кинув взгляд на Кристину. В искупление вины он пообещал выполнить любую мою просьбу. «Разумеется, в пределах разумного», — добавил он, широко и беспечно улыбаясь.
Я попросил купить на Орихуэле цветной краски, чтобы покрасить белые как снег стены своей комнаты, умолчав при этом, что не хочу жить среди белых стен, словно в палате дома для умалишённых.
Не нужно, наверное, упоминать о том, насколько счастлив я был тем, что прошёл тест. Во-первых, все ужасы, которых я так опасался, теперь миновали; а во-вторых, теперь уж точно меня допустят в святая святых — сокровищницу острова Салем Андрос!
Эйфория, близкая к свободному полёту наполнила моё сердце, когда с меня сняли позорный балахон, вернув мне назад мою белую одежду. А когда я увидел, что на этот раз за столом, полным закусок, в полосатом сером «балахоне узника Освенцима» сидит Крисси, я мог бы (но вновь не сделал этого) воскликнуть: «Одиннадцать-семь! Скоро я обыграю тебя, Пабло! И победа моя будет заключаться не в том, что я сумею ухватить хороший куш от твоих (или чьи они там) сокровищ, а в том, что я смогу защитить Человека от зомби!»
Казалось, Крисси почувствовала мою эйфорию. Надо было видеть, сколько ненависти читалось в её глазах, когда взгляд её отрывался от планшетки стола и устремлялся в мою сторону.
После обмена любезностями между Пабло и мной все на несколько минут обратились к еде. Но не успел я положить себе на хлеб кусок мяса, как Пабло торжественно встал, объявив: «Пора!»

— С этого момента вы, Рудольф Бастиан Лемстер, становитесь полноправным членом нашего небольшого дружного коллектива, — обратился он ко мне. — И, как полноправный член, вы обязаны узнать, ради чего мы все здесь находимся. Вы правильно сказали, что у каждого мастера своя методика. Ваш учитель наконец-то счёл необходимым посвятить вас в курс дела.
Он повернулся к Крисси, продолжавшей поглощать салат из манго, в то время как все остальные, как только Пабло заговорил, поднялись со своих мест.
— Кристина, девочка моя, ты, надеюсь, понимаешь, что для тебя не будет особого приглашения? Ты поедешь с нами и, как и все, примешься за работу. А во время выполнения своей возвышенной миссии ты будешь думать, что означает твоя безответственная фраза о том, что лоботомия — это варварство и прошлый век, и что в наше время есть более действенные решения воздействия на мозг человека.
Отставив тарелку с салатом, Крисси поднялась со стула и направилась вслед за остальными к выходу.
На улице все уселись во вместительный джип. Я догадывался, куда мы направляемся, но, разумеется, не проронил ни слова. По пути настроение у всех улучшилось, и вскоре вся компания, за исключением Пабло и Рамана, а так же Крисси, громко запела старинный гимн времён Третьего рейха:

«Und Flamme Empor… Und Hohe Nacht
der klaren Sterne,
die wie weite Brűcken steh’n»

И взвилось пламя ночи… И с высот
Глядит на Землю
Звёзд хрустальных мост.

Саймон на этот раз отправился с нами вместе. Разумеется, он также не принимал участия в хоровом пении (по иным, чем у Крисси причинам). Он понуро сидел рядом со мной на жестковатом сиденье широкого джипа; а так как на заднем сиденье помимо нас находились Пауль и Дитрих, горячее его плечо плотно прижималось к моему. Я с большим трудом превозмогал страстное желание в этой тесноте обнять его, прижав к себе у всех на глазах.
Через двадцать минут мы оказались возле пологой стены кратера, вдоль которой спиралью наверх была проложена узкая колея. По ней джип и взобрался на гребень вулкана.
Далее, обмотав лица платками, шли пешком: вначале по гребню, затем вниз по тропинке, ведущей в кратер, и наконец, вдоль озера, наполненного вонючей жидкостью, покрытой желтоватой, пенящейся и бурлящей ряской. И странное дело: возможно оттого, что всё вокруг источало опасность, а, возможно, потому, что все мы в этот момент были причастны к общей тайне, но так или иначе, нежная любовь к моим спутникам охватила вдруг меня, улетучившись, правда, как только мы вошли в небольшой грот.
Как только мы вошли в грот, тут же замигали красные лампочки тревоги, всё пространство внутри озарилось яркими всполохами, а в уши проник резкий треск зуммера. Раман решительно подошёл к неровной скалистой стене левее от входа, нажал на один из выступов, и часть скальной породы приподнялась, открывая широкий щит со множеством рычагов. Щит этот, освещённый беспрерывно мелькающими лампочками сигнализации, напоминал пульт управления космическим кораблём. Повернувшись к этой панели, Раман загородил её от нас спиной.
Пабло, стоя в стороне, наблюдал за нами.
— Здесь десять роторов, — объяснил он, повернувшись ко мне. — Каждый имеет двадцать восемь уступов, а каждый уступ соответствует букве латинского алфавита. Код представляет собой два пароля. Один из них известен Раману, другой — мне. Если же злоумышленник нажмёт эти рычаги-буквы в неверной последовательности, каменный свод обрушится, и грот будет завален камнепадом. Понимаешь теперь, как важно то, что мы здесь храним?
Я кивнул, улыбаясь и думая о Саймоне, стоявшем рядом, а также об острове Салем Андрос; о розовых кораллах в Южной бухте и о своих новых, ещё не существующих работах.
Тем временем Раман отошёл в сторону, пропустив к панели Пабло Эс-Андроса. Тот так же повернулся к нам спиной, закрыв панель, и принялся набирать свою часть кода.
Наконец, когда нужная комбинация была введена, всполохи и треск зуммера прекратились, а где-то в недрах скалы заработала внутренняя машинерия; что-то пронзительно заскрипело, и каменная стена, возле которой я стоял, со скрежетом поехала в сторону, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.
Нашим взорам предстал довольно широкий проём, в который все и направились. Первым в пещеру вошёл Пабло Эс-Андрос, за ним — Дитрих, Кристина с Региной, Дэннис, Пауль, и мы с Саймоном. Завершал процессию Раман. Когда Раман переступил порог, бронированная дверь с тем же скрежетом поехала назад, встав в пазы и отрезав нас от суеты и солнечного света.
Какое-то время мы стояли, не шелохнувшись, в полной темноте. Затем в помещении начали, одна за другой, зажигаться многочисленные лампы и светильники; и по мере того, как темнота рассасывалась, пространство вокруг нас раздвигалось, уводя ошалевший от резких стремительных перемен взгляд внутрь безумного, длинного коридора, сверкавшего лаком, золотом, мрамором и дорогими пурпурными тканями. Ошалеть было отчего: минуту назад я находился на острове, затерянном в океане, а затем сквозь волшебную дверь попал в сверкающие закрома Али-Бабы. Закрома, конца которым не было видно!
— Вот, — проговорил Пабло, это и есть наша так называемая мастерская, в которой ты, Руди, по праву начнёшь свою работу.
Повсюду на стенах — в нишах, вырубленных прямо в скале — висели полотна великих мастеров. Здесь были панно из полудрагоценных камней, работы маслом, рисунки, гравюры, акварели… Тут же стояли статуи, и не нужно было быть специалистом, чтобы понять, что родина их — древняя Византия, Греция, Рим.
Помещение, где мы в этот момент стояли, было заставлено образцами Египетского искусства: цветными рельефами, статуями писцов, фараонов и статуэтками, изображающими животных. Я не суеверный, но когда я увидел (впервые в жизни) это сочетание камня песочного цвета и синей глазури, по моему телу пробежали мурашки. Камень был мёртв и будто выжжен солнцем; полоски же глазури блестели в свете ламп и были так свежи на вид, будто только что, перед нашим сюда приходом, таившийся в этой немыслимой пещере художник нанёс их кистью на старинный песчаник.
Превозмогая трепет, я провёл пальцем по живой полоске глазури, убедившись, что она не свежа и затвердела тому как четыре тысячи лет назад. Кое-где бороздки, высеченные в камне, пустовали: там глазурь была сколота.
— Как видишь, — услышал я голос Пабло, следовавшего за мной и изучавшего выражение моего лица, на котором отражались восторг и трепет, — многие предметы требуют немаловажного штриха, а именно, исправления тех повреждений, которые были причинены им до того, как они попали сюда. Свой ущерб нанесло время, а так же спешная и не очень грамотная транспортировка.
Я заметил, что все остальные, переступив порог бронированной двери, тут же направились к тому месту, где, очевидно, прервалась их работа. Даже униженная и наказанная Крисси сосредоточенно и молчаливо удалилась в соседнее помещение, склонившись над холстом, уложенным на широкий верстак, а затем, взяв в руки блокнот, принялась делать какие-то пометки. Регина, как завороженная (или лучше сказать — как запрограммированная), двинулась сквозь анфилады комнат к вавилонской мозаике; Пауль и Дитрих с деловым видом подошли к деревянным ящикам, доверху наполненным золотыми слитками, размяли мышцы, как делают грузчики перед тяжелой работой, а затем принялись нагружать кусками золота широкую садовую тачку, стоявшую рядом. Неприятное ощущение оставляли все эти действия. Будто только что живые, со своими эмоциями и чувствами люди превратились в заводных кукол, включившихся в привычный процесс, который диктует им пружина, заложенная в их тела, что перестали вдруг быть человеческими.
Лишь Саймон, побродив среди холстов в одной из секций, остановился перед картиной, написанной маслом, и застыл в немом восхищении.
Заглядевшись на горы чистого золота, я вспомнил, что на острове происходит переплавка маркированных банковских слитков… «Во что они их переплавляют?.. Как?» — промелькнула, и тут же испарилась мысль.
Пабло заметил мой взгляд.
— Много сил приходится вкладывать в эти шедевры для того, чтобы они предстали перед нами в прежнем своем облике, — проговорил он, беря меня за локоть, подводя к картинам и отвлекая тем самым от лицезрения золотых слитков. — Я очень рассчитываю на твой талант, Руди, мой мальчик!
— Не убеждайте меня ни в чём, учитель, — тихо проговорил я. — Покажите мне лучше, чем бы я мог быть для вас полезен.
Хотел ли я в этот момент быть полезен Пабло? Не думаю. Среди настоящих, вечных и нетленных произведений искусства художник Пабло Эс-Андрос вдруг сделался маленьким, едва заметным карликом из сказки о тех самых гномах, что охраняли вход в Хрустальную пещеру. Только теперь я понял, что гномы вовсе не были маленькими по росту. Маленькими их делало величие того, что они охраняли. Принести пользу хотелось Искусству, но никак не охраннику, стоявшему у его врат.
— Всё это богатство человеческого гения поступает в твои руки, — проговорил Пабло-охранник. — Давай пройдёмся для начала по нашей галерее. Ты посмотришь, что увлекло твоих коллег, а заодно сможешь немного сориентироваться среди этой божественной эклектики.
Пригнувшись, мы миновали овальную арку, попав во второе помещение: туда, где работала наказанная Крисси. Когда мы вошли, она не подняла глаз ни на меня, ни даже на Пабло. Женщины острее мужчин чувствуют соперничество, особенно когда упускают роль фавориток при короле.
— Кристина, как специалист по масляной живописи, занимается картинами из тайников, в которые в конце войны наши свозили Дрезденскую галерею, — как ни в чём не бывало продолжал Пабло, разумеется, заметивший обиду Крисси, но не собиравшийся потакать её настроениям. — Русские охотились за этими тайниками, и большое количество шедевров по их милости, увы, пропало в Сибири или ещё где; однако, многие тайники немецким солдатам удалось спасти от славянских варваров-грабителей, а затем взорвать пустые подвалы, чердаки и штольни, инсценировав гибель ценностей, дабы их след навеки потерялся. Ужас заключается в том, что перед тем, как попасть сюда, в это надёжное, с соответствующим температурным режимом и влажностью хранилище, великие произведения Дрезденской галереи несколько зимних месяцев содержались в отвратительных условиях, потеряв свой прежний вид. Многие из них были в прямом смысле затоплены. Но моя девочка Крисси успешно справляется с реанимацией повреждённых экземпляров.
Пройдя мимо Кристины, которая казалось, даже не расслышала лестных слов в её адрес, мы перешли в следующее, третье помещение.
— У нас есть несколько работ этого вечного экспериментатора Леонардо, — продолжал Пабло Эс-Андрос, — восстановить которые под силу лишь такому специалисту, как Дитрих. Видишь ли, мальчик мой, вся проблема Леонардо заключается в том, что, как человек пытливый, он постоянно искал различные способы письма, составления красок и грунтовки. Затем же, не проверив временем очередного открытия, он смело начинал писать на предательском холсте свои гениальные образы. С составом красок у него всё в полном порядке, но вот грунт… краска отстаёт от основы, появились вздутия. Еще больше проблем мы имеем с деревяшками, на которые наш плут любил наносить своих девственных Мадонн, отдавая дань традиции иконописи. Всё дерево прогнило, и Дитрих занимается одной из труднейших работ, ужасом для всех реставраторов — переведением красочного слоя на новое основание. Правда, все самые совершенные инструменты для этого у нас имеются: новый грунт… я предпочитаю холст из самого лучшего льна, который только можно достать за деньги, китайская папиросная бумага, клей для заполнения вздутий, шприцы, скальпели и самые тонкие и гибкие шпателя… У нас здесь есть возможность сделать рентгенограмму, — повысив голос, обратился Пабло к остальным, поглядывая сквозь полукруглую арку на Крисси, — чтобы не получилось, как с Вермеером.
— Вы говорите о Вермеере Дельфтском и о скандале с фальшивками? — переспросил я, еле шевеля пересохшими губами и чувствуя, как сердце моё начинает тревожно колотиться.
— Именно о нём, родимом, — кивнул Пабло Эс-Андрос. — О тех самых картинах, которые после войны были таинственным образом заменены на подделки, много лет висевшие в музеях Голландии, пока одну из фальшивок не отправили на реставрацию.
— Кстати, — Пабло хохотнул, потирая руки, — его картины, у нас также имеются. Причём, оригиналы. Оригиналы, которые наша высокопрофессиональная Крисси отнесла к числу второсортных подделок. Нам просто повезло, что Дитриху пришла в голову идея как следует изучить картины на тех самых рентгеновских аппаратах!
Пабло вновь покосился в сторону Кристины. Та, верная себе, лишь презрительно фыркнула. Мы же, вновь пригнувшись, прошли в четвёртую комнату.
— А здесь у нас хранятся работы импрессионистов, — объявил Пабло, на секунду отвлекшись и обратившись к Паулю, провозившему мимо тачку, груженую золотыми слитками:
— Друг мой, я вижу, что Саймон прилип к подлиннику Гогена и наверняка захочет взять его с собой в свою комнату. Постарайся отговорить его и в который раз терпеливо объяснить, что ни одна из работ не выносится отсюда, за исключением случая, когда ей надлежит покинуть нас навсегда.
Пауль поставил тачку и послушно удалился, а Пабло вновь повернулся ко мне.
— Вы сказали «покинуть навсегда»? — не понял я. — Что это значит?
— О, мой мальчик, — Пабло горестно вздохнул, — тебе, как существу юному, ещё неизвестно чувство, когда любимые дети покидают родителей. Но, увы, это есть диалектика жизни. Когда-то приходится расставаться со своими творениями! (При этих словах я будто воочию увидел свою Золотую вазу.)
— Но эти творения… как бы сказать… они ведь не ваши! Они принадлежат человечеству!
— В этом-то и печаль, мой друг, в этом-то и трагедия, — с готовностью согласился со мной Пабло. — Мы реставрируем эти бесценные произведения, а затем возвращаем их миру. И вот, возвращая человечеству какую-либо работу, сжившись с которой, воспринимаешь её не иначе, как своё родное дитя, плачешь при расставании солёными, едкими, словно растворитель, слезами!
Пабло почти убедил меня в своей искренности, но восторгаться помешало это нелепое и в некоторой степени циничное сравнение человеческих слёз с растворителем. И вновь на ум пришёл Антивирус Сингха, тесты и проверки. Вновь мне показалось, что все присутствующие здесь более машины, чем люди.
И в этот момент мои колени неожиданно, помимо моей воли, задрожали, и мне показалось, что я вот-вот упаду на каменный пол. Стены и потолок надавили на меня, выжимая из тела всю волю, голова закружилась…
— Не тревожься, мой мальчик, — сквозь непрерывный звон в ушах услышал я голос Пабло, — это великий дар: не отождествлять себя с материальными ценностями; и дар этот приходит с годами, с опытом и с неизбежной мудростью!
Тем временем тело моё странным образом перевернулось… где-то за пределами своего сознания я почувствовал тупой, едва ощутимый удар, словно это не я ударился о холодный каменный пол, а кто-то рассказал мне об этом ударе и, причём, так ярко, что в своей фантазии я ощутил его. Затем мышцы мои загудели, а тело поплыло по переходам и анфиладам комнат.
«Разве ты не знал обо всём об этом, Руди? — донесся до меня мой собственный голос. — Разве Магда Лемстер не рассказывала тебе о том, что происходит на этом острове?!!»
Слово «Магда Лемстер», употреблённое вместо привычного «матушка», резкой болью отдалось внутри, и от этой боли, равной боли физической, я окончательно потерял сознание, провалившись в черноту.
Очнулся я оттого, что Регина, склонившись надо мной, отирала мне лоб мокрым платком. Лицо её было полно сострадания и заботы, а когда я попытался подняться, она мягко, но решительно положила мне ладонь на грудь, тихо и нежно проговорив:
— Не спеши вставать, Руди. Всё в порядке, но кризис надо переждать. Это называется «реакция на замкнутое пространство». Обыкновенная кабинная лихорадка. Всё сейчас пройдёт, можешь мне поверить. Более того: после этого обморока ты почувствуешь себя отдохнувшим, словно вернулся с курорта!
Последние её слова вызвали у меня улыбку, и она сама заулыбалась, и мне захотелось думать, что неверно оценил я эту девушку, прежде казавшуюся мне чересчур строгой и грубой.
Но я не подумал так.
— Он ведь говорил нам, что у него клаустрофобия, — обратилась Регина к Крисси, с безразличным видом продолжавшей делать свои пометки во втором зале. — Учитель, он говорил нам, но эта сука…
— Тише — осадил Регину Пабло, так же склонившийся в этот момент надо мной. — Не смей произносить в храме искусства таких слов. И вовсе, не смей награждать такими эпитетами товарищей.
Было слышно, как все тяжело вздохнули.
— Недоверием и подозрительностью мы оскорбили этого внешне хрупкого мальчика, — объявил Пабло, поднимаясь с колен, хрустя суставами и оглядывая своих учеников. Взгляд его был суров и строг, будто это не он совсем недавно посылал меня на второй тест на детекторе лжи. — Но мы исправим свою ошибку, доверив ему самое ценное и сокровенное из всего, чем обладаем!
Понизив голос, Пабло вновь склонился надо мной:
— Как только почувствуешь себя лучше, Руди, мальчик мой, поднимайся.
Ласково взяв мою почти неживую руку в свою горячую ладонь, он, несмотря на свою грузность, вновь присел на корточки возле меня, всё еще лежавшего на холодном каменном полу с влажным платком на лбу. — Тебя ждёт огромный сюрприз.
Опершись на руку Пабло Эс-Андроса и пересилив внезапно накатившую слабость, я, пристыженный и сбитый с толку, поднялся с пола, ища глазами Саймона. Саймон не обращал на меня никакого внимания. Он сидел по-турецки в предыдущей комнате перед картиной, обрамлённой в широкую золотую раму, и глядел в неё, как смотрят в окно.
Пабло Эс-Андрос продолжал сжимать в своей руке мою ладонь.
Так мы и двинулись вдоль по анфиладам. Я переходил из комнаты в комнату, как маленький мальчик, держащий за руку своего отца и боящийся потеряться в суетливом и бесконечном мире огромного магазина игрушек, внушающего одновременно и любопытство и страх. Я едва знаю своего отца, бросившего нас, когда мне было пять лет, но хорошо помню, как я мечтал, попав на Рождество в огромный детский магазин, идти с папой за руку по широким проходам, от прилавка к прилавку, не боясь потеряться среди чужих и тёмных теней. И теперь Пабло Эс-Андрос напомнил мне моего отца; а, вернее, мечту об отце — о таком отце, какого у меня никогда не было и не будет.
Держась за руки, мы с Пабло прошли ещё две комнаты с живописью. (Я давно потерял счёт нашим переходам.)
Одна из комнат — самая низкая, очевидно, приспособленная к внутренней структуре скалы, — со сводчатыми потолками и чугунными распорками, — вся была заполнена золотой и серебряной посудой. Многим предметам не хватило места, и они лежали в ящиках, пересыпанные деревянной стружкой.
За комнатой с драгоценной посудой вновь располагалось помещение, более просторное. Оно было наполнено чеканкой. Здесь хранились не только скромные серебряные «Атагулы» и изделия, пришедшие с Востока, но и роскошные, вычурные, порой без чувства меры и баланса, шедевры эпохи позднего Возрождения; а также золотые слитки, почти потерявшие свою форму — очевидно, из Финикийских раскопок.
Устроившись на каменном полу, в этом помещении разбирал маленькие статуэтки Дэннис. Приблизившись, я понял, что он держит в руках необычайно тонкой работы восточные шахматные фигурки из чеканного золота, наконечники которых были украшены драгоценными камнями, искусно вправленными в витиеватую проволочную вязь так, что драгоценные топазы и смарагды словно висели в воздухе, сверкая не только внешними, но и обратными своими гранями. С грустью я понял, что в сравнении с этим шедевром мои янтарные шахматы — грубая ярмарочная поделка.
Пабло поймал мой взгляд, нежным голосом проговорив: «Ты ещё всему научишься, не переживай, мальчик мой!», и от этого «мальчик мой» у меня вновь защемило сердце, и тёплый луч нежности и тоски легко коснулся области солнечного сплетения.
— Для того ты и здесь, — продолжал Пабло, — чтобы учась и сравнивая, подниматься на более высокий уровень! Нынешние художники совсем потеряли ориентиры, Руди. Отчасти это делается умышленно: в современном мире ценится не процесс, а результат; а именно — итог от продажи. Продать же, при нынешнем развитии рекламы, можно всё — любую мазню и каракули, выдав их при этом за гениальный шедевр. Согласись, зачем учить молодого художника тайнам сфумато, наложению мазка и теней, если его пропиаренный коллега, бросивший на холст живую рыбину, вымазанную красным кармином, столь же выгодно продаст свою работу?.. Но есть такие понятия как традиции и честь. Во все времена существовала элитарная и немногочисленная группа Избранных, призванных хранить и продолжать Гений и Знания наших предшественников. И ты теперь — один из таких избранных, Руди.
От этих слов жаркое тепло разлилось из солнечного сплетения по всей моей груди.
Тем временем мы прошли стеллажи с редчайшими книгами. Многие из них лежали раскрытыми на специальных столах. Размеры этих фолиантов превосходили самую буйную фантазию: размах их страниц доходил до метра, если не больше. Толстенные переплёты из рельефной кожи были украшены драгоценными кабошонами, золотом, серебром и бронзой.
Следующая комната представляла собой отсек, отделённый от других помещений стеклянной стеной бронированного триплекса. Пабло нажал на кнопку справа, и стена, зашипев разницей давления в отсеке, медленно отползла в сторону, пропустив нас вовнутрь. Мощные сплит-системы охлаждали здесь воздух. Помимо различных приборов, а также компьютера, установленного на белом широком столе, в одной из ниш располагалась плавильная печь, к которой в этот момент Пауль с Дитрихом подкатили тачку, доверху нагруженную золотыми слитками.
Бросив короткий взгляд на парней, Пабло поспешил вывести меня из этой лаборатории через противоположную, так же прозрачную дверь, ведущую в следующую комнату.
Комната была столь огромна, что её вполне можно было бы назвать залом, а стены её были сплошь увешены греческими и русскими иконами. Для икон нехватало поверхности стен, и многие были укреплены на освещённых стендах, расставленных по всему залу тесными рядами. Чтобы внимательно рассмотреть только эти работы, потребовался бы не один день.
— Вот оно: то, что когда-то принадлежало безумному миру, который оказался недостойным владеть всеми этими сокровищами человеческого гения, — проговорил Пабло Эс-Андрос, и голос его зазвучал вовсе не патетически, а довольно обыденно и печально… сокрушенно даже. — И это то, что теперь по праву принадлежит достойным: тем, кто не станет спекулировать на коммерческой стоимости этих сокровищ, а будет изучать их с целью проникнуть в тайну мастерства тех художников, которых со всем правом можно было бы назвать божьими избранниками.
С этими словами Пабло крепче сжал мою руку, прошептав заговорщическим тоном, хотя, в комнате с иконами мы были одни:
— Итак, у меня есть кое-что специально для тебя…
И он провёл меня в следующий, столь же просторный зал.
Это помещение являлось последним в безумной череде сквозных комнат. Следующей двери здесь не было. Эта огромная комната была самой бедно обставленной. Сказать точнее, попросту пустой. Одна из стен была сплошь завешена чёрным бархатом, и на фоне этого бархата, освещенный по бокам двумя неяркими софитами, блекло и при этом загадочно, словно фрагмент лунной поверхности, выступал приставленный к стене прямоугольник…
Заинтригованный, я подошёл ближе.
Лунный ландшафт с кратерами и фантастическими рельефами оказался панно, ограниченным прямоугольной рамой из грубо обработанного дерева. Панно имело мозаичную структуру, и было — о, Боже!!! — составлено из удивительно крупного янтаря! По углам деревянной рамы янтарные куски повыпадали, и несколько инклюзий лежали тут же, на покрытом чёрным паласом полу. Забыв дышать, я опустился на колени перед этими остатками былой роскоши и провёл ладонью по поверхности, на удивление гладкой.
Инклюзии были не подогнаны друг к другу, а тщательно вырезаны по специально разработанному узору; при этом величина зазоров, так называемое «наполнение», было минимальным — в пространство между янтарными блоками едва можно было вставить лезвие шпателя. Это говорило о том, что работа была совершенной, трудоёмкой, дорогой и при этом довольно старой: от времени и воздействия внешних факторов янтарь поблек и нуждался в новой обработке.
Но и в таком виде панно явно было не из обычных. Особенно поразили меня ярко-красные овальные кабошоны. (Именно их в загадочной полутьме я принял за лунные кратеры.) Вначале я даже отказался поверить, что это янтарь — настолько глубок и ярок был их рубиновый оттенок. Округлая сфера, несмотря на небольшую задымлённость, была живой и осязаемой… так и хотелось сделать небольшое туше мягкой полировкой, чтобы камень вновь заиграл…

На следующее утро я проснулся в очень странном состоянии. Не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать. Больше всего я боялся, что в гостиную к завтраку выйдут всё те же роботы, запрограммированные на своё ремесло и в минуты отчаяния плачущие растворителем для масляных красок. Именно поэтому я поднялся необычно рано и в одиночестве проскользнул к главной двери. Убедившись, что сигнализация, включаемая на ночь, уже отключена, я приоткрыл дверь и выскользнул наружу.
Раннее утро было совсем иным, чем я привык его видеть, вставая лишь к одиннадцати. И сам Остров тоже был совсем иным. С какой-то ломотой в груди я понял, что теперь это мой клочок земли, который я должен охранять от неприятеля. Я знаю, звучит наивно и глупо, но именно так я в тот момент подумал.
А момент был достоин описания. Цвет, которым было окрашено небо, у художников определяется как «жидкий гранатовый сироп», то есть, розовый с оттенком в золото. И когда я вышел, взглянув на восток, где из-за холмов вставало утреннее солнце, этот «розовый» был разлит над лесом и нежно-голубыми холмами, покрытыми легкой дымкой «ble»; поверху же застыли белые облачка — чистые и нетронутые, словно самый главный и великий художник, творец всего Мироздания, забыл окунуть их в гранатовый сироп или в «ble».
Ни единого порыва ветра не ударило мне в лицо, пока я спускался к океану. И когда передо мной предстал маяк, обычно белым, сверкающим обелиском видневшийся с террасы внешнего балкона, я ничуть не удивился его странному, новому облику. Спрятанный в утренней дымке, он был сер, но не той мрачной серостью, что говорит о заброшенности и угрюмости… он был нейтрален, как свежий пергамент, на который художник вот-вот готов нанести первый мазок акварели.
На берегу возле скал, на которых возвышался маяк, я встретил Саймона. Саймон был тем, с кем встреча сегодняшним утром была не просто желанна, но необходима. Мы молча постояли, глядя на мерные волны, качающиеся у наших ног, и я посетовал на то, что не умею плавать:
— Сегодня мне почему-то хочется залезть на маяк и взглянуть с его вершины на остров!
Саймон посмотрел на меня внимательно, вновь осмысленным, полным жизни взглядом, а потом, сбросив свои кроссовки, зашёл в воду по пояс, вновь взглянув на меня. Я понял всё, и сердце начало колотиться, как тогда. Оглянувшись по сторонам, я также скинул кроссовки, приблизился к Саймону и отдал ему свою жизнь, как в тот раз, когда мы погружались в подводный грот. Только теперь я не закрывал глаз и не тонул в воде, а просто дрейфовал на волнах, позволяя ему поддерживать мое расслабленное тело на поверхности. Так мы и подплыли к волнорезу, вместе прошли множество шатких чугунных мостков и поднялись, наконец, на вершину маяка.
Потом мы сидели на узком балкончике, опоясывающем башню. Я — мечтал, проговаривая свои мысли вслух; Саймон — слушал. Постепенно между нами возникло особого рода доверие, которое часто возникает между говорящим и слушающим. И тогда я заговорил о действительно важных вещах: о том, что не давало мне покоя всю ночь…
Там, в кратере вулкана, в последнем зале с сокровищами, Пабло показал мне не просто какое-то янтарное панно. Стыдно, но я не сразу узнал эту работу, которую видел на множестве фотографий во время моей стажировки в России. А может быть, это и к лучшему, что не узнал в присутствии Пабло. Не думаю, что я смог бы сохранить спокойствие, поняв в тот момент, что находится передо мной. Скорее, я просто вновь грохнулся бы в обморок, и эти роботы из стали и растворителя записали бы меня в «расходный материал». Зато теперь я знаю, что именно показал мне Пабло Эс-Андрос — вор всех воров и преступник всех преступников… В его тайнике хранится предмет поисков во всём мире, самая большая загадка двадцатого века — Янтарная Комната, в годы войны вывезенная из Царского села в город Кёнигсберг, близ которого находился мой Пальмникен, а затем бесследно пропавшая из Королевского Замка, в подвалах которого её укрывали от бомбежек.
— Пока я видел лишь фрагмент, — говорил я теперь, — и не знаю, обладает ли Пабло остальными, но я уверен, что не ошибаюсь и, как ни странно, уверен именно потому, что многие факты, которые я знал прежде, не сходятся с тем, что я вчера видел. Например, из рассказов мастера Михаила Петровича Кузькина я знал, что ящики с панно были продолговатыми — типа тех, в каких транспортируют крупную мебель из ИКЕИ. На них имелась надпись: «BERNSTEINZIMMER» — Янтарная Комната. Ящики же, в которые упакованы части нашего панно, совсем иные: они не плоские, а высокие, и на их деревянных боках нет надписи BERNSTEINZIMMER. На них стоит штамп-печатка: «BÜCHER» — книги. Это объясняет, почему янтарные панно пропали: кто-то намеренно запутал след. Элементарный трюк с «подменой чемоданов»!
Саймон слушал меня, глядя в океанский простор, и по выражению его лица я мог сказать, что он прекрасно понимает, о чём идёт речь. Красивые руки его начали свою, отдельную жизнь, как всегда бывает, если человек нервничает.
— Когда я увидел пустой, завешенный чёрной тканью зал, — продолжал я, — мне всё стало ясно… Пабло не собирается возвращать это сокровище миру, а хочет с моей помощью в последнем зале его «галереи» сложить панно в единое целое. Превратить подземную гробницу в комнату из Царского села! Сайэм, я не знаю, как должен теперь поступить. История этой Янтарной Комнаты весьма запутана, и в случае её обнаружения могут возникнуть споры на предмет того, кому в данной ситуации она должна принадлежать; но то, что это сокровище принадлежит миру и человечеству — неоспоримо. Я боюсь идти вопреки воле Пабло, потому что те возможности, которые он мне дал, я не обрету больше нигде: нигде не смогу так свободно работать, нигде не получу такого материала, нигде не смогу потрогать руками то, к чему не дано прикоснуться никому в мире. Мы — единственные на всей Земле, которым дана возможность прикоснуться к совершенным произведениям, многие из которых считаются навсегда утерянными для всего остального мира. Я — единственный на земле, кто имеет шанс вначале копировать, а затем научиться делать свои собственные шедевры в соответствии с канонами мастеров, чьи секреты теперь оказались в моих руках. Но, сознавая всё это, я не могу послушно возвращать этот шедевр к жизни, чтобы затем так же послушно смотреть, как фанатик-безумец похищает у человечества то, чем человечество вправе обладать и гордиться! А может быть, я ошибся?.. Может быть, этот последний, увешанный черным бархатом зал — лишь мастерская, где я буду участвовать в восстановлении великого шедевра, который затем вновь упакуют в деревянные ящики и перевезут в один из бесчисленных замков, принадлежащих… Кому? Бывшим нацистам?!! Как бы всё ни сложилось — всё плохо.
Зачем я говорил это? Наверное, не выскажись я в то утро, запертые в душе чувства и эмоции привели бы меня к нервному коллапсу. К тому же Сайэм был единственным, с кем было безопасно делиться своими сокровенными мыслями; и не потому, что он не произносит ни слова… предать можно и жестом, и взглядом… а потому, что теперь я знал наверняка: он не предаст меня.
— Знаешь, — проговорил я, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, — в сокровищнице Пабло есть вещь, за обладание которой в прежние времена я отдал бы всё на свете, даже жизнь. И это вовсе не Янтарная Комната, а огромный самородок янтаря с ящерицей в виде инклюзии. Когда я обнаружил его в одном из ящиков и прикоснулся к нему, то тут же получил электрический удар огромной силы. Это не был банальный статический разряд. Самородок заговорил со мной… Совсем, как ты сейчас. Ты не произносишь ни слова, но я чувствую: и твоё тепло, и твою энергию, и слова, рождающиеся в твоей голове…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление