ტ ИМЯ ТВОЁ — ПТИЦА В РУКЕ

(Книга вторая, глава 76)

Летняя жара сменилась проливными дождями — так называемой зимой; но всего лишь на три месяца. После, как мне обещали, солнце вновь выйдет из-за туч, превратив законно следующую за зимой весну в благодатный рай.
Но начало периода дождей отнюдь не связано с бесконечными ливнями, как бывает в тропических лесах: утреннее солнце, проглядывающее лишь на два-три часа, успевало осушить землю, не давая ей превратиться в непролазное болото, кишащее комарами и влаголюбивыми земноводными.
Именно в зимние дни все наши усилия были сконцентрированы на работе в «галерее» и немного меньше — на спортивных занятиях. При всей видимой лёгкости бытия, расписание составлено так, что на себя не остаётся у нас практически ни минуты. С утра — обсуждение планов работы, затем спортивная пробежка. Тот, кто не сделал своих утренних пяти километров, не допускается к завтраку. После завтрака — занятия внизу, на тренажёрах.
Кабина-парилка, в которой меня доводили до состояния кипения, как оказалось, способна превратиться в холодильную камеру одним поворотом тумблера. За десять минут температура в этой камере опускается на сто двадцать градусов ниже нуля! Во время тренировки, в этой «капсуле смерти» необходимо продержаться восемь минут абсолютно голым, лишь — дабы не сжечь лёгкие — с платком, закрывающим рот. Подвергнутый таким мучениям, я уже готов был при первом удачном случае ввернуть пару фраз насчёт садистских наклонностей Рамана, как вдруг однажды обнаружил, что после посещений этого тренажёра мне стало намного легче переносить перепады «зимней» погоды и довольно холодные волны во время занятий по плаванию.
Занятия по плаванию включены в программу оздоровления и проходят в стеклянном аквариуме, в который необходимо погрузиться с головой. Сверху на тебя опускается металлическая сетка, и хочешь, не хочешь, ты должен выдержать под водой определённое время. Такие упражнения, кстати, проделывают и остальные, но с более ощутимыми результатами, нежели у меня. В моём случае начиналось всё с двадцати секунд, а через месяц тренировок закончилось минутой десятью секундами нахождения под водой. В сочетании с плаванием в Южной бухте это дало невероятные результаты: к концу периода дождей я освоил все способы плавания, в том числе плавание брассом: наиболее трудоёмкий стиль, требующий огромной концентрации и хорошего дыхания.
Даже самый страшный зануда не смог бы ничего сказать против занятий, дающих такие ощутимые результаты. К тому же умение плавать могло позволить мне уходить на маяк без Саймона: именно поэтому я тренировался так усердно. Правда, отправиться вплавь к маяку я пока не решался: зимой волны, откатывающие от второго рифа, создают возле башни особое подводное течение, уходящее в открытый океан. Мы не раз испытывали его влияние, когда, миновав второй риф, направлялись к подножию маяка. Для того, чтобы проделать такой трюк одному, нужно быть очень хорошим пловцом. Именно поэтому я тренировался, что есть силы…

Дело в том, что моё убежище на маяке со временем стало необходимым мне как наркотик; а исчезать каждый раз вдвоём с Саймоном только для того, чтобы он помог переправиться к третьему рифу, было обременительно для Сайэма, и подозрительно для других. В один из дней я заметил, что Дэннис пытается проследить, куда мы оба исчезаем по вечерам. Нам пришлось применить всю изворотливость и ловкость, чтобы отбиться от преследования.

Свободными для личных дел остаются лишь два-три часа перед сном — остальное время мы проводим в «галерее» (так называет Пабло свой бункер), где я принялся за восстановление панелей, усиленно убеждая себя в том, что витражи, которые я постепенно собираю в одно целое, не имеют никакого отношения к Янтарной Комнате. Проблема реставрации заключается в том, что из-за перепадов температуры, вибрации и падений при транспортировке почти все инклюзии выпали из секций. Закреплены же они были не по принципу витражной мозаики, а с помощью техники, в которой я создавал свою Золотую вазу, то есть, на клею и за счёт точной юстировки.
Помимо этого, после долгой и безуспешной работы мне пришлось сделать неприятное открытие… Во время демонтажа секций некоторые из них небрежно (или в спешке) роняли на землю, отчего инклюзии выпадали и рассыпáлись по полу, где их в той же спешке собирали: чуть ли не совком и метёлкой, безо всякого разбора швыряя в первые попавшиеся под руку ящики. Таким образом, инклюзии, найденные мною в определённом ящике, не обязательно укладывались в соответствующую секцию. По сути, из-за небрежности демонтажа и транспортировки я складываю огромную, путаную головоломку.
Я поделился с Пабло своим открытием.
«Мы знали, что собрать это будет очень трудно, — ответил он. — «Именно поэтому мы и пригласили на эту работу тебя, впечатлённые тем, как тебе удалось собрать вазу из пятисот сорока осколков».
— Из пятисот сорока восьми, — поправил я его, мысленно сделав ещё одно интересное открытие: они давно заприметили меня, и с самого момента создания мной Вазы планировали пригласить на остров. Так что здесь я оказался бы и без стараний своей Матушки. Правда, и без задачи ограбить Пабло Эс-Андроса. Теперь я, правда, сомневаюсь, что это была удачная идея.
Я спросил, не будет ли разумным показать мне фотографии новой Янтарной Комнаты или оставшиеся чертежи оригинала, чтобы работа шла успешнее.
И тут Пабло посмотрел на меня удивлённым взором…
— А кто тебе сказал, что ты собираешь Янтарную Комнату? — спросил он.
Я принял условия игры, не ответив ни слова.

Пока что инклюзии сложились в три секции, друг с другом никак не сочленяющиеся. В добавление ко всему, одна из секций почти вдвое короче остальных. Две другие (одна из которых с красными кабошонами) — явно непарные. Это говорит о том, что где-то должно быть ещё несколько ящиков.
Пабло заметил мои мучения, поняв, что я никогда не справлюсь, не имея общей картины того, во что в итоге должна вылиться моя работа. На этот раз, деликатно, не называя вещей своими именами, будто страшась этого слова — Bernsteinzimmer, он передал мне несколько старинных фотографий с её изображением.

Пока в нашем распоряжении пять ящиков. В трёх из них находится в разобранном виде по одной секции: те самые «три секции», что никоим образом не хотят совпадать друг с другом. В четвёртом ящике — отдельные детали, которым пока нет места в общем пасьянсе. Мне кажется, это просто экспонаты из янтаря, добавленные к общему грузу в спешке, напоследок. Этот четвертый ящик самый тяжелый. Кстати, в нём я отыскал то самое «Янтарное яйцо» с инклюзией ящерицы, сообразив, что поскольку оно не относится к тому, что я собираю, никто и не заметит его пропажи. В последнем, пятом ящике — арматура. Если это не самый ценный ящик, то один из важных, потому что если правильно собрать арматуру, затем будет достаточно заполнить готовое пространство.
Проблема заключается в том, что в ящик с арматурой не вложено никакого описания. Ясное дело — это означает, что арматура некомплектна, и должен быть ещё ящик, а то и два; и с десяток, если не больше, ящиков с панно.

Произошло чудо!!! Во время очередной ревизии, в зале с книгами мы отыскали несколько ящиков с соответствующей надписью «BÜCHER», в которых вновь были сложены не книги, а аккуратно упакованные части панно.
В этот день устроили настоящий праздник в мою честь, ибо ящиками этими заинтересовался я. Регина, занимавшаяся помимо Вавилонской мозаики книгами, по непонятным причинам отложила разборку этих «книжных» ящиков. Наверное, строгой и прямой Регине и в голову не могло прийти, что в упаковке с надписью «книги» может быть нечто иное.
В одном из «книжных» ящиков, на самом дне, обнаружилась лишь одна книга, но какая! Это была тетрадь в твёрдом матерчатом переплёте. По немногочисленным чертежам-зарисовкам, сделанным как будто бы наспех, от руки, мы поняли, что это описание сборки всей конструкции.
Правда, тут же нас постигло огромное разочарование. Многочисленные подписи и разъяснения были сделаны кириллицей, на русском языке, причём, также от руки. Все попытки Рамана отсканировать материал, чтобы, переведя его в «цифру», завести в программу для автоперевода, оказались тщетны: почерк писавшего был настолько беглым и неразборчивым, что компьютер не справился с опознанием текста.
Вечер, на котором праздновали обнаружение ящиков с остатками частей Янтарной комнаты, был первым вечером, когда наполовину шутя, наполовину серьезно заговорили о том, что нашей команде нехватает переводчика с русского языка — того, для кого этот язык является родным. Причем, заговорили в довольно обидном для меня тоне…
— И чем же ты занимался в своей России целых два года? — поинтересовалась у меня так и не простившая моей победы Крисси. — Пабло же спрашивал тебя, понимаешь ли ты по-русски. Он рассчитывал на тебя!
Я не без иронии парировал, что обыкновенную бытовую речь, безусловно, понять смогу, и даже смогу ответить говорящему, в том числе, и отборным русским матом. Так же я понимаю русскую поэзию.
Тут же я поинтересовался, желая осветить свои догадки:
— А что значит «Пабло рассчитывал на меня»?
— Неужели ты думаешь, что сюда попадают, как на курорт, все желающие и купившие путёвку? — пожала плечами Крисси. — Нет, ты всё же расскажи, почему, умея читать русскую поэзию, ты не можешь разобрать, что написано в простой тетради, которая так важна для Пабло?!!
— Во-первых, русская поэзия напечатана в книгах, а не накарябана в спешке от руки, а во-вторых, в тетради вашей используются специфические термины, тогда как в русской поэзии ничего кроме «рыдаю, люблю и тоскую» не существует.
— Продекламируй что-нибудь из этой вашей русской поэзии, — предложила Регина, возбуждённая белым Атросским вином и, как видно, не желавшая сегодня ругаться.
— Imja twoje — ptitza w ruke, — начал я смущённо.
Я дочитал стихотворение до конца.
— Файё-файё-кррр-бррр-тррр, — передразнила Крисси только что услышанное.
— А перевести всё это для нас сможешь? — мягко спросила Регина, пытаясь загладить бесцеремонность Крисси.
Я перевёл как можно более дословно, в надежде, что после подобной презентации меня не решатся назвать не оправдавшим ожидания:

Имя твоё — птица в руке,
Имя твоё — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твоё — пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.

Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В лёгком цокоте копыт
Громкое имя твоё гремит.
И назовёт его нам в висок
Звонко щелкающий курок.

Имя твоё — ах, нельзя! –
Имя твоё — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твоё — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим — сон глубок.

— Очень похоже на русских! — скривилась Крисси.
— Почему? — не понял я.
— Потому что это не стихи, а длинная русская загадка, — подала голос Регина.
— Причём, загадка без ответа, — согласилась с ней Крисси. — Столько пустых слов, и в конце — никакого ответа. Что же это за имя? Поясните, тофарищч Лемстер! Немецкий народ любит ясность!
— Ответ есть, — возразил я, — просто, как мне объяснили, в стихотворении этом отсутствует последняя строка с ответом. У русского человека, жившего в то время, когда было написано это стихотворение, тайная строчка эта рождается сама собой; и в ней последним словом, которое рифмуется с предыдущей строкой, и стоит это загадочное имя.
— И что же это за имя, позвольте спросить? — язвительно проговорила Крисси.
— Не знаю, — печально ответил я.
— Вот как он понимает по-русски! — объявила Крисси не без злорадного торжества.
О русском языке и о переводах с русского в тот вечер больше не говорили. Тема эта вновь всплыла через пару месяцев…

В один из дней, к концу зимнего периода дождей, мы отдыхали в гостиной после чудовищного пятикилометрового кросса. Взяв в руки карандаш и листок бумаги, я сделал несколько зарисовок лежащего на диване Сайэма. Случилось так, что Дэннис в этот момент заглянул мне через плечо, прокомментировав:
— Плохой признак, что ты начал писать мужиков, Руди. — Не вызвать ли тебе красотку с Орихуэлы?
Только лишь я хотел, не придавая большого значения обидным словам Дэнниса, развить тему красоток и нашего одиночества на острове, как Крисси, в этот момент делавшая расслабляющее упражнение под названием «стойка на голове», прыснула, чуть не свернув себе шею.
Не знаю, что на меня нашло, но скомкав листок с зарисовками, я бросился прочь из дома.
…Сайэм догнал меня, когда я спускался к маяку. Вместе мы доплыли до причала, вместе поднялись на вершину башни. Находясь в полном отчаянии от произошедшего в гостиной (настолько эти разговоры напоминали ту гадость, от которой я, казалось, освободился, удрав с континента), я сказал, что хочу обжить маяк, первым делом оборудовав наверху комнату так, чтобы в ней, в случае необходимости, можно было бы уединиться на несколько часов, а то и суток. «Place to hide» называется такое место.
Разумеется, тайным местом маяк назвать можно было лишь условно: я не сомневался, что Раман продолжает следить за учениками Пабло Эс-Андроса, в том числе и за мной с Сайэмом (на его одежде я также обнаружил предательские метки-зендеры).
Но такое труднодостижимое место, как башня маяка навряд ли соблазнило бы Регину или даже Дэнниса на рискованный заплыв к третьему рифу. Также меня веселила мысль о том, что если кто-то из них всё же решится на это, то не в меру любопытного соглядатая может унести в открытый океан, о чём я вовсе не жалел бы с некоторых пор. Что касается Рамана, после того, как я прошёл все проверки, мне, как и всем остальным, позволялось свободно передвигаться во всех направлениях. Единственный шаг, который мог бы вызвать общую тревогу, это самовольное приближение к бункеру в кратере вулкана.
Без слов поняв друг друга, мы решили обстоятельно обследовать все три рифа, а также строения на первом из них, где когда-то жил смотритель маяка. Возможно, нам удастся отыскать какую-либо мебель и хозяйственную утварь.
Рифы не представляли собой ничего любопытного, за исключением площадки перед самим маяком, которая была отделена от него мостками. На этом отдельно стоящем клочке земли в давние годы смотритель маяка вскопал несколько грядок, теперь заросших и заброшенных. Разрыхлив их, можно было посадить в длинных прямоугольниках какие-либо фрукты, овощи и зелень. Порешив сделать это в ближайшие же дни, мы отправились к строениям на первом рифе.
Удивительно, но мебель нашли, в том числе и довольно широкую кровать. Всё это перетащили в комнату наверху, причём кровать, не влезающую в проём двери, Сайэм ловко поднял наверх с помощью крюков и верёвок, повиснув на стене, словно Спайдермэн. Я знал, что прежде он занимался альпинизмом, но когда увидел его висящим на стене и мастерски обращающимся с оснасткой, честное слово, залюбовался, затаив в восторге дыхание.
Помимо мебели отыскали нечто совсем удивительное и неожиданное: на заброшенной кухоньке, в одной из старинных литых керамических хозяйственных банок с герметично притёртой крышкой и надписью «перец» на пухлом боку, хранились целые залежи марихуаны! Так что, водрузив кровать на положенное ей место, мы бросились на пружинный матрац и закурили самокрутку, в качестве папиросной бумаги использовав обрывки какого-то чертежа, висевшего на стене в спальне хозяина и выполненного на очень тонком и сухом пергаменте.
К вечеру огромное оранжевое солнце, пробившись из-за туч, вылило в океан целые потоки оранжевой лавы. Потерявшие под влиянием наркотика ту грань, что отделяет реальность от вымысла, мы, еле удерживаясь на ногах, вылезли на узкую кромку балкона, опоясывающего башню — на наше место, откуда мы всегда смотрим на океан. Я долго молчал, в напряжённой прострации следя за тем, как раскалённый закат начинает остывать, и в какой-то момент, тронутый до глубины души буйством красок, прошептал, что остров этот — прибежище моей мечты.
— Прибежище мечты, понимаешь? Я готов на всех языках сказать это: INSEL DER TRÄUME! PORT DE RĒVES! PORT OF DREAMS! EL PUERTO DE LOS SUEŇOS!!!
Сайэм повернулся ко мне, потом поднялся, как тогда, на берегу, сел на мои вытянутые вперёд ноги, обездвижив меня тем самым, и на этот раз тяжесть его тела не показалась мне неприятной и чужеродной. Я даже не испугался того, что должно было последовать дальше.
…Но произошло совсем другое. У меня мурашки по спине пробежали от того, что произошло. Сайэм посмотрел на меня пристально — так, что я наконец-то различил цвет его глаз: карих и пронзительно-глубоких, а потом… из карих глаз его потекли слёзы!
Если бы я мог отпрянуть, я бы отпрянул. Но я сидел, прислонившись к каменной стене башни, и лицо Сайэма, озарённое заходящим солнцем, загипнотизировало меня. И я приблизил ладони к этому лицу, прикоснувшись к бороздкам слёз. Освещённые красными лучами, они похожи были на капельки крови.
— Надо бежать с этого острова, — тихо сказал Саймон.
Вскочив от неожиданности, я воскликнул:
— Что?!! Не может этого быть!!!
Я хотел сказать, что произошло чудо и Сайэм заговорил, но, увы, через секунду понял, что эту фразу сказал не он, а я. Надо бежать с этого острова. Неужели я почувствовал это?!!
«Успокойся, это всё марихуана, — ответил я сам себе. — После тех ужасов, что ты пережил, ещё не такое может прийти в голову, и ещё не такое почудится!»
Смирившись с этим, а вернее, вознамерившись воспринимать происходящее как само собой разумеющееся, я вновь уселся возле Саймона, касаясь плечом его плеча и глядя на остывающий диск солнца. И я не удивился больше, когда вновь услышал тихий, едва слышный, сипловатый голос:
— Оранжевое на чёрном или чёрное на оранжевом? — проговорил Саймон, не то спрашивая меня, не то размышляя вслух.
Я уйду, а это сочетание красок останется на земле вечно, — продолжал он. — Ты знаешь, что слишком густой оранжевый своей яркостью способен изменить оттенок чёрного? Стоит нанести на холст оранжевый всплеск, как чёрные скалы, океан и тени вокруг — всё покажется ультрамариновым, фиолетовым и даже тёмно- зеленым. Попробуй долго смотреть на оранжевое заходящее солнце, а теперь закрой глаза. Что ты видишь?..
— Зелёный неоновый шар, — в удивлении прошептал я, не понимая, чему удивляюсь: тому, что слышу голос Саймона, или тому, что под сомкнутыми веками в самом деле запрыгал огромный зелёный солнечный зайчик.
— Зелёный неон — это обратная сторона оранжевого, — вновь прошептал я, боясь или не решаясь разомкнуть веки и прогнать тем самым колдовство нашего разговора, навеянного марихуаной.
И вновь в темноте раздался хрипловатый голос…
— Бежать надо тебе. А я останусь здесь до конца, потому что мне просто некуда идти. И потом, здесь есть далёкие пространства. Это здорово. В городах нет далей, там всё загораживают дома. Когда я думал, что умру, я просил не тормошить меня и не нести в эту суету. Я не хочу на окраину города, где улицы в пыли и дымят заводские трубы. Где ипподром застынет на мгновение, и взмыленные лошади оторвутся от земли и замрут в тот момент, когда нелепый ящик коснётся дна могильной ямы, а тишина зазвенит долгой, пронзительной нотой, дожидаясь, когда всё вновь оживёт и покатится дальше, как ни в чём не бывало… вновь августовская жара, вновь улицы, суета, гомон толпы, чьи-то возгласы. Всё по кругу, из которого я только что вышел.
Я сидел, прижавшись к плечу Саймона, не в силах пошевелиться. Но именно потому, что веки мои были до сих пор прикрыты, а все остальные чувства, кроме зрения, до предела напряжены, я сделал невероятное открытие: при каждом новом произнесённом слове плечо Саймона слабо, еле заметно вибрировало, как всегда бывает, когда голосовой аппарат находится в движении. Саймон разговаривал со мной!!!
И от этой мысли я ещё крепче сомкнул веки, весь обратившись в слух…
— Живые думают, что нам больно и обидно, когда мы уходим, а они остаются, — продолжал звучать хрипловатый голос. — Живые думают, что мы считаем их предателями: они сбежали в жизнь, оставив нас в черноте. Оказалось, что — нет. Когда я думал, что умру, мне не было больно и обидно, ибо то, что прежде виделось таким важным, теперь не стоило и гроша. Я помню, что единственным моим желанием было не кануть в черноту, а перенестись на волшебный остров, где не будет ни тщеты, ни глупой надежды, ни тупой злобы, ни лицемерия… Где солнце встаёт розовым восходом. Тем самым розовым восходом, который ты называешь «разбавленный гранатовый сироп»; а к вечеру заходит за ровную линию горизонта: оранжевое на чёрном. Они не отберут у меня оранжевого на чёрном. Оранжевое на чёрном останется со мной навсегда…
— Оранжевое на чёрном останется со мной навсегда, — повторил я, и голос мой прозвучал также хрипло и глухо, как голос Саймона.

Ох, как много я отдал бы после за то, чтобы понять: разговаривал со мной Саймон лишь в моем воображении, или голос его в самом деле звучал в ту ночь! Но, увы, действие травы скоро прошло, и в рассуждение включился здравый рассудок. И здравый рассудок избавил меня от поисков и терзаний. «Не доводи себя до безумия и не мучайся сомнениями, Руди. Лучше поверить в простое и очевидное, нежели терзаться над сложным и неведомым».
И я покорился голосу рассудка. Потому что так было легче.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление