ᚾ ИСТОРИЯ ТЬЯГО МАРКОНДЕСА

(Книга вторая, глава 78)

К концу зимнего периода дождей, когда течение возле рифов не стремилось больше в океан, я отважился добраться до волнореза один, вплавь.
В этот день (судя по положению солнца, это было часов в шесть) я сидел на узком балконе, опоясывающем башню, делая наброски карандашом. И тут я услышал странное «плумс-плумс» внутри башни, усиленное слабым эхо. Я уже много раз думал о том, что когда-то это может произойти: в конце концов Дэннис обнаружит, куда я исчезаю по вечерам. Но это был не Дэннис, а Сайэм. Босой (отсюда и эти «плумс-плумс»), он поднимался по лестнице. На нём были лишь белые холщёвые брюки, а на спине висел маленький школьный рюкзак в цветочек.
Саймон пролез в узкую дверь, и внутренним слухом, как тогда, прежде, я вновь услышал его голос.
«Я принёс!», — сказал он.
— Что ты принёс? — спросил я.
И тогда он снял со спины смешной свой рюкзачок и… выложил на стол тот самый кусок янтаря с инклюзией ящерицы! Я окаменел, словно меня самого залили в янтарь. Сайэм же порылся в карманах своих штанов — в больших, грубо сработанных карманах, нашитых на брючины поверх, и вместе с какими-то береговыми камушками, ракушками и обломками кораллов на стол передо мной посыпались изумруды, рубины, бриллианты, золотые монеты… Потом из другого кармана появились часы, золотая цепь, вновь драгоценные камни, бархатная коробочка с каким-то, очевидно, ювелирным украшением…
Сайэм был просто напичкан драгоценностями из сокровищницы Пабло!
В ужасе я вскочил, опрокинув стул:
— Ты знаешь о том, что воровать нехорошо?!! (Глупое заявление, но ничего другого в этот момент не пришло мне в голову.)
Потом я взял со стола лежащие среди груды драгоценностей часы — огромный золотой диск на цепочке с булавкой завода, украшенной, насколько я мог определить, чистейшей воды рубином, и открыл тонкую золотую крышку циферблата. На мою ладонь хлынула струйка воды.
— Сайэм! — закричал я. — Эти вещи не переносят солёной воды! Посмотри, ты намочил янтарь, а часы испортил навсегда!!!
Казалось, более нормальным было бы спросить, каким образом ему удалось пробраться в тайник: во-первых, он защищен кодовым замком, а во-вторых, с помощью меток-зендеров Раман наблюдает за нашими передвижениями…
Для собственного успокоения я предположил, что Сайэм каким-то удивительным чутьём так же, как и я, узнал о существовании меток на одежде, и что он спустился по склону в жерло вулкана, предварительно сбросив с себя всё.
Как бы то ни было, но я продолжал, не в силах успокоиться:
— Больше не делай этого!
И добавил совсем уже странную фразу:
— Такие ценные вещи нужно запаковывать в целлофановый пакет и плыть, держа этот пакет над волнами!
Я потом лишь осознал сказанное и то, какие эта фраза может иметь последствия. А пока, успокоившись и прижав к щеке кусок янтаря, я собрался-таки задать главный вопрос: каким образом он проник в «галерею». Я понимал, что никакого ответа не получу, и напугался втройне, когда вновь услышал голос…
АУТИЗМ! Аутизм, спровоцированный попытками внедриться в сознание во время лоботомии. Они не сделали его идиотом. Вольно или невольно, они вызвали у Сайэма синдром аутизма! Аутисты же способны повторить не только комбинацию из двадцати восьми букв, но тысячи комбинаций; а уж сдвинуть в сторону пару рычажков в определённой последовательности для них — как для нас, обыкновенных людей, отпереть дверь ключом.
Таким образом, каждый раз, когда Пабло с Раманом, повернувшись к нам спиной, двигали свои рычажки и набирали всякие там кодовые слова, Саймон просто-напросто проделывал все эти действия вслед за ними в своём непостижимом уме. Такого поворота событий Пабло никак не мог предусмотреть!!! Он был уверен, что, сделав своего ученика умственно отсталым (скорее всего, сам того не желая), может вполне доверять несчастному калеке свои тайны. Саймон потому и на общих собраниях не появлялся и мог бродить везде, где захочет: он был для Пабло, как выразилась Крисси, «овощ». И вот теперь этот «овощ» совершает то, за что на этом острове неминуемо грозит смертельная расправа!
Несмотря на такую страшную перспективу, я завизжал, словно обеспокоенная мамаша:
— А если бы ты ошибся с этими рычагами и кнопками?!! Учитель ведь говорил: один неправильный ход, и тебя завалит камнями! Ты с ума сошёл! Ты же мог похоронить себя заживо! Ты же мог погибнуть в этой пещере!!!
В этот момент блеск драгоценных камней и маслянистое сияние янтаря, за обладание которым прежний Рудольф Лемстер готов был отдать свою жизнь, померкли — при одной мысли, что с Сайэмом могло что-то случиться.
Я бросился к нему, обнял его и произнёс очередную глупость:
— Больше не делай этого, прошу! Обещай, что не пойдёшь туда один!
Саймон обещал, а затем спокойно отправился к выходу.
Вернувшись к столу, я мельком, словно вор в ювелирной лавке, осмотрел принесённую Саймоном добычу, а затем поспешно сгрёб с поверхности стола драгоценности, сложив всё в свою походную сумку. При первом же удобном случае я решил незаметно подложить побрякушки туда, где им положено храниться, скрываясь от мира.

Я вернулся с маяка под вечер. Не успел я выйти на внутренний балкон, как внизу, в гостиной, появилась Крисси.
— Рудольф, никуда не уходи, спускайся прямо в гостиную, — проговорила она на этот раз весёлым тоном, ничего хорошего не сулившим.
— А что случилось? — занервничал я.
— Пабло трубит общий сбор. И теперь он хочет видеть среди нас не только тебя, но и твоего любовничка.
Я так и застыл, ухватившись за перила. Как я мог быть таким наивным, полагая, что Раман со своими «фишками» и этикетками на одежде не заметит, что Саймон был в пещере!!!
Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что вылазка Саймона была замечена. Я проклял себя за то, что в ту же минуту, как только увидел эти драгоценности, не отправился с Саймоном в пещеру и не разложил всё по местам. Но работа в «галерее» предстояла лишь на следующий день к вечеру, и я решил, что более безопасно будет, отправившись днём на прогулку, прихватить рюкзак, а затем припрятать его на гребне вулкана, где обычно останавливается джип.
Это было плохим оправданием. Бесполезно было лгать самому себе: как только я увидел янтарное яйцо, я уже не мыслил без него жизни. Пабло прав: это великий дар — не отождествлять себя с материальными ценностями. Я не оправдал звания ученика Пабло Эс-Андроса. Я — вор, и я буду наказан. Именно я, потому что Саймон действовал по моей указке!!! Оставалось лишь набраться мужества, и когда Пабло объявит о том, что Саймон совершил кражу, встать и рассказать о том, как оно было на самом деле.
С этими мыслями я спустился в гостиную, где уже расселись возле камина все остальные. По виду Крисси ясно было, что та с наслаждением предвкушает расправу надо мной и Саймоном. Возможно, как любимице Пабло, ей уже было нечто известно.
— Я собрал вас на очень серьёзный разговор, — начал Пабло с весьма удручённым видом. — На разговор, который должен был рано или поздно состояться, ибо некоторые наблюдения — мои и Рамана — свидетельствуют о том, что не всё в нашей жизни проходит так гладко, как мы это планировали.
Пабло повернулся ко мне. Крисси возликовала. Мой лоб похолодел, и я едва сдерживался, чтобы не бросить взгляд на Саймона, устроившегося на корточках в проёме двери.
— Руди, мальчик мой, ты понимаешь, о чём пойдет речь?
Высохшими губами я прошептал:
— Понимаю, кажется.
— В таком случае, напомни нам всем, что за наброски ты делал в гостиной совсем недавно.
— Я изображал Саймона, — выдохнул я, не понимая, зачем начинать разговор так витиевато и не проще ли тут же приказать Дэннису вонзить мне в грудь стрелу арбалета.
Пабло остался доволен моим ответом.
Затем он посмотрел на сидящего в проходе Саймона…
— Поскольку Саймон не может нам ничего рассказать, — продолжил он, — я расскажу вам о его подвигах самолично. Сегодня утром наш герой прошёл к вулкану, поднявшись по тропе на его гребень — туда, где возле стоянки для джипа кустятся заросли фиолетовых левкоев, над которыми порхают бабочки «chameleon fluoresces». Любопытно, что у самого подножия вулкана Саймон сбросил с себя всю одежду, оказавшись на гребне абсолютно голым.
«Я так и думал!» — заколотилось у меня в голове. — «Саймон знает о нашивках-зендерах, именно поэтому он и разделся догола. Как жаль, что ему не пришло в голову, что Раман мог наблюдать эту сцену на своих мониторах, связанных со спутниками!»
— Оказавшись на вершине, Саймон вошёл по пояс в заросли левкоев, основательно пропитавшись пыльцой с их цветков, — продолжал Пабло.
Я заметил, что теперь не только Крисси цинично ухмылялась: Дэннис и Дитрих также улыбались, прикрывая рты ладонями. Лишь Регина и Пауль внимательно слушали, как видно, не понимая, к чему клонит учитель. Теперь не понимал этого и я…
— И вот, напитавшись запахом и пыльцой, наш мальчик улёгся прямо в центре площадки для джипа, «распяв» себя, словно на кресте Андреаса, и позволив бабочкам chameleon fluoresces оседлать не только его тело, но и члены; в том числе, самый чувствительный орган, который он умышленно оголил и выставил как приманку.
Несмотря на весь свой страх, я почувствовал, как на меня надвигается эрекция.
— Бабочки, шелестя своими огромными крылышками и орудуя тонкими и упругими хоботками, принимали плоть Саймона, пропитанную пыльцой левкоев, за огромный пестик (теперь я понял, что и сам Пабло Эс-Андрос получает непомерное удовольствие от своего рассказа), что привело через какое-то мгновение к обильному семяизвержению…
Крисси громко прыснула, а Дэннис заржал — громко, и не стесняясь сидевшего на приступке у входа Саймона.
И тут случилось неожиданное…
— Примеры, которые я только что привёл вам, являются положительными примерами, дети мои, — проговорил Пабло. — Это есть нормальная реакция на отсутствие возможности удовлетворить свои желания более приемлемым и достойным способом. Как художник, я ещё много раз буду возвращаться к этому прекрасному чистому образу: образу юного фавна, прилегшего отдохнуть на солнечной лужайке, в то время как бабочки и мошки, порхающие над ним, покорно удовлетворяют желания сладострастной бестии.
« А теперь обратимся к моему ученику Дэннису. Напомни мне, пожалуйста, дитя моё, что ты сказал, увидев, как наш Руди рисует человека, который за эти месяцы стал дорог и близок ему, как брат?
Перестав ржать, Дэннис уставился на Пабло. Вот в чьих глазах отсутствовала всякая мысль!
— Я напомню тебе и всем, — заговорил Пабло Эс-Андрос. — Ты спросил, с чего это Рудольф интересуется юношами, и не выписать ли ему с Орихуэлы молодую девушку.
«Он медленно, но верно подводит к нашей интимной близости с Саймоном», — догадался я.
— Так вот, дорогие мои, в связи с первой частью этого предложения Дэнниса, мне хотелось бы вам напомнить, что все мы здесь — не мужчины и женщины, купившие путёвки на фешенебельный курорт, а в первую очередь художники. Саймон так красив и грациозен в своём томительном, невысказанном молчании, что клянусь честью, я сам не понимаю, почему до сих пор у меня не возникла эта простая мысль: протянуть свою руку художника к кисти и запечатлеть томительную восточную красоту и невысказанное молчание!
Теперь Пабло повысил голос до крика, обращаясь к Дэннису:
— Как мог ты, жалкий маленький щенок, высмеивать человека, который оказался мудрее самого Пабло Эс-Андроса?!!
Вот этого уже никто не ожидал. Дэннис, казалось, подавился своим собственным языком; Крисси же сжалась в комочек, шестым чувством поняв, очевидно, что последует далее.
— А ты, маленькая завистливая сучка, — тихо, на этот раз безо всякой злости и напора проговорил Пабло, обращаясь к Крисси, — как ты могла смеяться над настоящим творческим актом?!!
Крисси оказалась смелее, нежели Дэннис.
— Я не смеялась над Рудольфом, — проговорила она, — я смеялась над тем, что сказал Дэннис!
— Как ты могла, — продолжал Пабло всё тем же тоном, — использовать свой маленький бездарный кулачок, который должен день и ночь сжимать кисть, чтобы фыркать, точно глупая болонка, издеваясь над молчаливым фавном-Саймоном?!!
Крисси оторопела, умолкнув.
Лицо Пабло, побагровевшее за время его сдержанной, но такой экспрессивной речи, приобрело свой нормальный оттенок, вздувшиеся вены исчезли. Художник пытался взять себя в руки.
— Я уже не говорю, Кристина, о твоём непристойном поведении, спровоцированным завистью, а также ревностью к творчеству коллеги-художника, расписавшего скалу в гавани, которую я и пожилой, умудрённый сединами Петер, и даже Раман с того самого дня называем не иначе, как гавань Мечты! Как посмела ты оспорить мнение своего Учителя, высказавшегося о работе Саймона как о несомненном шедевре?!! Что значит, мазня?!! А как понимать твои колкие и жестокие слова касательно недуга нашего несчастного мальчика?!!
Теперь Крисси тихо, прижав ладони к лицу, плакала.
— Вам нехватает живых эмоций, дети мои, — проговорил Пабло, пару раз глубоко вдохнув воздух, окончательно успокоившись тем самым, и выровняв тон своего голоса. — И это была моя ошибка: думать, что минимализм и отсутствие лишних деталей возбуждают фантазию и порыв к творчеству. Увы, помимо этих прекрасных качеств пустота внешняя порождает пустоту душевную.
В гостиной воцарилась пронзительная тишина. Регина принесла Пабло виски в огромном фужере для шампанского, получив от Кристины тихое, едва слышно прозвучавшее: «жополизка». Саймон, по поведению которого можно было сказать, что он не осознал только что рассказанной истории своего самоудовлетворения, тем временем поднялся на ноги, пройдя к стойке. Не отдавая отчета в том, что его уличили во время интимного, пусть и романтического и изощрённого акта, он прекрасно понял, что Регина нуждается в помощи при составлении коктейлей и подборе правильных бокалов, и поспешил предложить ей эту помощь. Сердце моё сжалось от нежности и тоски. Я почти забыл об опасности, нам грозящей.
— Я всегда исходил из того, — продолжил Пабло после небольшой паузы, — что среди художников есть реалисты и мечтатели.
Сделав большой глоток виски из принесённого Региной фужера, формой и цветом напоминающего то самое янтарное яйцо, о котором я не забывал ни на секунду, Пабло Эс-Андрос, окончательно успокоившись, продолжил прерванную мысль:
— Итак, я всегда исходил из того, что среди художников есть реалисты и мечтатели. Так же художники бывают богатыми и бедными. Так вот, наблюдения за жизнью подсказали мне, что чем большими материальными благами обладает художник, тем меньше в его сознании остаётся места для фантазии и тем более реалистичны его работы. Я расскажу вам одну историю, о которой вам неизвестно… Когда я задумался над постройкой на Салем Андросе уютного дома, то обратился в местное агентство, предлагающее услуги молодых дизайнеров. Почему — «местное»? Да потому, что только художник, родившийся среди этой природы, мог создать здание, вписывающееся в общий ландшафт. Почему — «молодых»? Потому, что для своего жилища мне хотелось новизны, свежести восприятия, нестандартных решений.
« Мне показали несколько досье, в которых были представлены не только работы, но и послужной список каждого дизайнера, а также краткая его биография. Таким образом, я смог вычислить молодых, перспективных и довольно состоятельных художников, имеющих к тому же богатые семьи (а семьям и традициям здесь уделяется огромное внимание). Отобрав эти досье, я отложил их в сторону, чтобы больше никогда к ним не прикасаться.
« Что могли предложить мне эти дизайнеры? Интерьеры, срисованные с комнат в роскошных домах их отцов и дедов?.. Виллы, среди которых они живут, и каждую деталь которых успели выучить наизусть, ибо с самого детства играли в белокаменных портиках, танцевали в роскошных залах и ужинали в своих обеспеченных семьях за столом, дальний конец которого теряется во мраке, освещенном золотыми шандалами?.. Я не хотел таких рисунков. Я не хотел иметь дом, построенный на скудости фантазии и обилии средств. Я искал дальше — среди тех, кто не обладает средствами, но ищет, рискует, ошибается, мечтает. И наконец, в глаза мне кинулось одно досье. Это был молодой парень из Сомбальо, по имени Тьяго. Его эскизы были чисты; в них не были прописаны детали. Я сразу догадался, почему. Этот парень не мог знать ни о каких деталях, ибо никогда не жил он в роскошных виллах, уставленных золотыми канделябрами и мебелью «рококо», со стенами, завешенными гобеленами; изрезанными глубокими нишами, в которых, словно драгоценные жемчужины, таятся мраморные статуи и картины. Единственными картинами, «висевшими» на стенах в его эскизах, были светлые, чистые и глубокие пейзажи его родной земли, обрамлённые в рамы широких окон.
Пабло указал на стеклянную — от потолка до самого пола — стену гостиной, за которой в этот момент, будто на величественном и монументальном полотне, потухал оранжевый закат, и продолжал:
— Но более всего меня привлекла «личная» часть досье этого художника. В ней не было никакого послужного списка, потому что никто не делал у этого парня заказов — богатым заказчикам нужны убедительность, реализм и обилие деталей, ибо собственная их фантазия настолько бедна, что они не в состоянии заполнить пустые чистые пространства тем, что называется «индивидуальность». Именно поэтому для богатых людей художники по интерьерам проектируют всё, вплоть до цвета покрывала на кровати в спальне. Итак, послужной список у Тьяго отсутствовал. В небольшую папку «личное» были вложены всего лишь несколько фотографий. Я принялся рассматривать эти фотографии. С них глядел на меня молодой человек, почти мальчишка, пацан невысокого роста в джинсах «от старшего брата» (не забывайте, дети мои, как бедно среднее население этой страны), в больших пыльных башмаках, застиранной майке-безрукавке и продранной бейсболке, надвинутой на самый лоб. «SAN-TJAGO» — было вышито на ней; именно с разделительным дефисом, дабы подчеркнуть второе, более глубокое значение этого слова…
Звон разбитого стекла нарушил тишину, в которой только что звучал голос Пабло. Мы оглянулись в темноту гостиной, откуда донёсся звук. Саймон, уронивший на пол фужер, нырнул в этот момент под стойку, собирая осколки.
— На одной из фотографий, — продолжил свой рассказ Пабло, — «Святой Тьяго» стоял, запустив руки в карманы на фоне кирпичной стены, расписанной неумелыми граффити-самоучками, как выражается наша Крисси. Следующая фотография — тот же мальчишка на какой-то стройке, более похожей на развал после землетрясения. Он присел на корточки среди металлических балок — в тех же джинсах, но в новой, застиранной майке. И та же извечная кепка с надписью «Сан-Тьяго», надвинутая на глаза. В личном его деле была ещё одна фотография — вновь среди развалов каких-то складов. И ещё одна… И в тот момент я понял: это мой человек, ибо этот парень, сфотографированный на дешевую камеру, поставленную на близлежащий камень среди развалов, возле которых он жил, продавал в своих эскизах… свою мечту!
« Я вызвал его, познакомился с ним. Вместе мы осмотрели остров, вместе выбрали эту скалу, на которой стоит, точнее, в которой спрятался теперь этот дом, а затем парень принялся выполнять эскизы. Я почти ни в чём не исправлял его; более того: каждый день я учился его способности видеть главное, не обременяя себя деталями и лишними нагромождениями…
Пабло на минуту умолк, и мне стало понятно, что история, которая началась как «пролог к казни Руди Лемстера», приняла совсем иной, более глубокий поворот.
— Именно поэтому вы не развешиваете здесь картин? — спросил я внезапно осипшим голосом, пытаясь скрыть тяжесть, упавшую с моего сердца. — Вы не хотите обременять себя деталями и лишними нагромождениями?
— Именно поэтому, Руди, мальчик мой. Всё здесь осталось так, как нарисовал в своих эскизах Тьяго.
Внезапно Пабло оживился, будто очнулся от оцепенения, напавшего на него, и продолжил более живым голосом:
— Я думаю, вы все прекрасно понимаете, чего стоит идея построить такой дом?.. Я тàкже понимал это, и Тьяго получил за свой труд сполна. За эскизы всего дома и каждой отдельной его комнаты — а таких здесь восемьдесят четыре, да будет вам известно, — я заплатил ему полтора миллиона евро.
В звенящей тишине Дэннис еле слышно присвистнул.
— Здесь продумано всё, — воскликнул Пабло, ещё более оживляясь, — даже детали, о которых вы уже осведомлены, но знать которые не мешает и Руди. Так, например, — продолжал Пабло, обращаясь ко мне, — внешние жалюзи, которые мы иногда опускаем, занавешивая окна, выполнены из специальных брусков со срезом в виде треугольника. Одна из сторон каждой планки жалюзи выкрашена не белой, а особой краской: на неё нанесено специальное покрытие, по своей фактуре приближенное к фактуре скалы (Тьяго сам подобрал материал для этого покрытия). Такая же ребристая поверхность покрывает и ребристые стены: снизу этого просто не видно; но стоит над нашим островом появиться аэроплану, как немедленно срабатывает компьютерная сигнализация, и планки, закрывающие окна, поворачиваются своей серой стороной наружу. Наш дом исчезает из виду.
На этот раз, вконец забыв о своих тревогах, в невольном восторге присвистнул я.
— Или колодец, расположенный в северной части здания, — продолжал Пабло, и теперь я вздрогнул, а по телу моему пробежал озноб. — Вы, наверное, уже исследовали это место и не раз спрашивали друг друга, почему колодец этот полон воды… Это естественный кондиционер, дети мои, и не дай бог кому-то упасть в шахту этого колодца! Подводное течение унесёт несчастного в подземные казематы: в целый лабиринт, созданный самой природой; лабиринт, из которого нет выхода, но в котором жаркий воздух Салем Андроса охлаждается не хуже, чем в самой совершенной системе искусственного кондиционирования!
Пабло поставил на столик бокал с шотландским виски, почесав левый висок, и я понял, что теперь он лжёт. Еще точнее будет сказать: «я знал, что он лжет», потому что из этого колодца есть прямой выход наружу, на тихий, уединенный пляж, которого не видно из окон дома. И ещё я понял, что парень, сконструировавший для Пабло все эти хитрые штуки, не зря жил на развалах строек и складов: у него неплохой опыт по части казематов, тёмных коридоров, железных лифтов и ещё много чего такого, о чём мы никогда не узнаем.
— Да, да, — продолжал Пабло, будто пытаясь уверить себя самого в своей лжи, — именно в этих подземных гротах охлаждается и очищается воздух, которым мы дышим в жаркие солнечные дни, потому что мы не настолько бедны и не настолько расточительно относимся к своему здоровью, чтобы дышать мёртвым воздухом, создаваемым электрическими кондиционерами. Иными словами, проект стоил того, чтобы заплатить за него полтора миллиона, и я отдал художнику эти деньги. Через несколько месяцев имя Тьяго Маркондеса стало одним из самых известных в мире архитектуры и дизайна. Надо отдать ему должное, он никогда не забывал обо мне, о своём первом заказчике, и всегда присылал мне открытки и фотокарточки из разных мест, ибо, внезапно разбогатев, осуществил, наконец-то, свою давнюю мечту: объездить этот мир вдоль и поперёк, пока тот ещё не рухнул в тартарары.
Пабло вновь поставил на столик опустевший бокал, почесав за ухом.
— Но новых проектов Тьяго сделать не успел. Его жизнь трагически оборвалась: этот полный энергии мальчишка, всю жизнь проживший в трущобах, купил себе спортивную «чесну» и разбился где-то в океане, так далеко от берега, что его тело не отыскали. Последняя весточка пришла от него по почте, уже после гибели. Это была фотография: молодой человек, почти пацан, на фоне… нет, не строительных развалов! — на фоне собственного спортивного самолёта! И, знаете, что самое любопытное?.. — одет он был попрежнему в джинсы «от старшего брата», тяжёлые пыльные башмаки, простецкую майку-безрукавку; на голове же его красовалась всё та же бейсболка с надписью «Сантьяго», надвинутая на самые глаза!
Пабло с тоской заглянул на дно широкого бокала и, не обнаружив там янтарной жидкости, закрыл лицо руками, сокрушённо проговорив сквозь сомкнутые пальцы:
— Страшно сознавать, что косвенно я виноват в его смерти!
Несколько минут в гостиной царила мертвая тишина, нарушаемая лишь урчанием кофеварки (это Саймон как ни в чём не бывало принялся готовить кофе), а затем Пабло Эс-Андрос, стряхнув с себя оцепенение, заговорил на этот раз бодрым голосом:
— Я рассказал эту историю не для того, чтобы поведать вам о бедном Тьяго Маркондесе, дорогие мои! Тьяго Маркондес был всего лишь небольшой иллюстрацией к моему скромному совету: не переусердствуйте со страстью к богатству и к развлечениям! То, к чему вы подсознательно стремитесь, считая это панацеей для изголодавшихся ваших чувств, очень скоро может занять главенствующее место в вашей жизни, не утолив при этом духовного голода. Продавайте в своих работах, будь то картины или наброски, фантазию, как это делал Сантьяго, и как это делает Рудольф! А я начну зорко следить за темами ваших работ и за скрытыми стимулами, побудившими вас эти работы написать. А теперь, — он повернулся вначале к Крисси, затем к Дэннису, — обнимитесь, дети мои со своими коллегами и друзьями. Не транжирьте свою жизнь на мелкие склоки!
Было очень странно, но Крисси с Дэннисом по очереди послушно подошли вначале к Саймону, а затем ко мне; и мы обнялись, опустив при этом взгляды в пол, дабы не выдать своих истинных чувств.
— Но, несмотря на свой призыв к скромности и аскетизму, — оживился Пабло Эс-Андрос, проливший невидимую слезу при виде сцены всеобщего примирения, — я готов выслушать все ваши претензии и пожелания. Скажите, как вы хотели бы разнообразить своё пребывание на острове Салем Андрос, чтобы он в конце концов не показался вам тюрьмой?
Всё ещё загипнотизированные рассказом о Тьяго Маркондесе, мы посмотрели друг на друга, и видно было, что никто не решался теперь заговорить о меркантильном быте. Наконец, как самый приземлённый и менее впечатлительный, слово взял Пауль…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление