⍙ Регина

(Книга вторая, глава 8)

Тем временем динамики, скрытые, очевидно, в обшивке стен, еле слышно запульсировали монотонным ритмом. Среди кресел и столиков пронесся «космический» шелест; едва слышно, но назойливо застрекотали электронные сверчки, а морскиэто пе волны, созданные с помощью сэмплов, накрыли всё это великолепие шипящим и пенящимся звуком прибоя. Вскоре всё помещение заполнила странная психоделическая музыка: гармонии практически не менялись, а мелодия представляла собой всего пару нот, надолго зависавших в пространстве. Застывшая без развития мелодия эта усыпляла сознание, и в какой-то момент мне показалось, что я теряю способность контролировать свои действия.
Чтобы хоть как-то прийти в себя, я сделал глоток коктейля, приготовленного Саймоном.
— Ну что? — поинтересовалась Регина.
— Как в «Алисе в стране чудес», — признался я.
— Нет, я имею в виду, как тебе коктейль!
— Я и говорю: как в «Алисе в стране чудес».
— Это как? — не поняла Регина, мгновенно насторожившись и посерьезнев.
— Точь-в-точь смесь вишневого пирога, омлета, ананаса, жареной индюшки, тянучки и горячих гренков с маслом, — процитировал я Кэрролла. — Как еще можно выразиться, если это очень здорово и при этом ни на что не похоже?..
— Потрясающе! — воскликнула Регина. — Ты сразу понял, что в коктейле есть капля морской воды!
— А я это понял? — смутился я.
— Ну, ты же сказал — гренки соленые…
Я послушно кивнул, догадавшись, что со знанием литературы, в отличие от знания живописи, дела на острове обстоят не ахти.
— Достань лёд, — вдруг встрепенулась Регина.
— Откуда? — не понял я.
Удивившись моей непонятливости, девушка протянула руку и опустила два пальца в мой стакан, ловко выудив оттуда кусочек льда, похожий на маленький бублик с дыркой посередине.
— Оригинальный лёд из родниковой воды, — сообщила она, — приготавливается в Швейцарии.
— Этот ледяной бублик прилетел сюда из Швейцарии?!! — удивился я.
— Пабло Эс-Андрос очень ценит талант Саймона в области приготовления коктейлей, а секрет настоящих коктейлей кроется не в количестве всякой фигни, навешанной на край бокала, а в правильном подборе ингредиентов, в их пропорции и в качестве льда. Так что лёд мы получаем первоклассный. Ты никогда не замечал, что простая вода из-под крана, превращенная в кубики льда, имеет противный вкус?
Я признался, что не замечал.
— Это потому, — продолжала Регина, не нуждаясь в моих ответах, — что во время быстрой заморозки жидкость выделяет углекислоту. Углекислота влияет на вкусовые рецепторы, а лёд из-за нее становится белым, как мел. А тут — посмотри! — Регина вновь вытащила из моего стакана прозрачный бублик, облизала его и выставила перед моим лицом на просвет. Бублик засветился, словно бриллиант.
Наклонившись к моему уху так, что я почувствовал едва заметный запах жасмина, Регина проговорила почти шепотом:
— Мало кто из баркиперов знает такие тонкости. Саймон настоящий гений!
И в эту минуту мне стало вдруг больно за восточного юношу с проседью в коротко стриженых волосах — молчаливого и покорного. Наверное, мне нужно было промолчать, но я не сдержался…
— Знаешь, что мне кажется непонятным, — начал я. — Саймон ведь такой же художник, как и вы… более того, он ваш коллега и друг. И, по всей видимости, не бездарный человек, если является одним из учеников самого Пабло Эс-Андроса, не так ли?..
— Конечно так, — с готовностью ответила Регина; в глазах же ее при этом я заметил вспыхнувший вдруг тревожный огонек.
— В таком случае, не могу понять, как можно говорить талантливому человеку, своему другу и коллеге «Сайэм, сделай то, что у тебя лучше всего получается» или «Саймон, ты настоящий гений», имея в виду не живопись, а какие-то дурацкие коктейли, какими бы они ни были распрекрасными. Прости, если я что-то сказал не так, — добавил я, понимая, что «не так» я сказал абсолютно всё.
Я мог бы тысячу раз подписаться под этими словами, но нужно всё же понимать, где, при каких обстоятельствах и в какой момент говорить такие вещи!
Как выражаются в подобных случаях, белый ангел пролетел между нами. В руках ангел держал огромный плакат с надписью: «Ты вновь всё испортил, козёл».
Некоторое время Регина смотрела на меня именно как на козла, а затем, оглянувшись и уверившись, что Саймон занят коктейлями, тихо, почти шепотом, проговорила:
— Это хорошо, что ты заступаешься за него. У нас не было возможности предупредить тебя, а Петер, очевидно, не считает это необходимым, но Сайэм не разговаривает. Есть такое странное отклонение — аутизм. Так вот, Саймон один из обладателей синдрома Аспергера и именно по этой причине он нуждается в несколько ином подходе, нежели, как ты выразился, его «коллеги и друзья». В общении с ним нужно использовать особый метод…
С каждым словом Регина всё более и более воодушевлялась, и не было понятно — из чего произрастает ее воодушевление: радуется ли она тому, как ловко выкрутилась передо мной со своими, безусловно, разумными объяснениями, или судьба Саймона на самом деле так ее волнует. Что касается меня, даже теперь, узнав, что парень аутист, я всё равно считал, что признавать наивысшим талантом художника его умение смешивать напитки — полное свинство. И никакие особые «методы и подходы» этого свинства оправдать не могут.
— …так что если вдруг часов в пять утра он заявится к тебе, просто выведи его в коридор и отправь восвояси. Самое главное — ни в коем случае не покупайся на его жесты, требования и печальные взгляды, — тихим шепотом закончила Регина.
— И он с детства такой? — только и нашелся я, что спросить.
— Думаю, что нет, — ответила она. — Потерпи немного, я потом тебе всё объясню.
С этими словами она встала с дивана и отошла в сторону походкой девушки легкого поведения, прогуливающейся по кварталу Красных Фонарей.
Я закурил и сделал глоток коктейля Саймона. Необыкновенный коктейль, вкус которого никак не поддавался определению, подействовал на меня расслабляюще. Глубоко затянувшись сигаретой, я потушил окурок в пепельнице и поднялся с кресла, держа стакан в руке и не зная, как исправить неприятное ощущение от собственных слов, сказанных только что Регине.
Белокурая Кристина с коктейлем в руке вновь стояла у двери, ведущей на террасу, с явным нетерпением заглядывая в щелочку раздвинутых жалюзи. Дитрих, развалившийся на диване, почему-то с раздражением на лице закуривал новую сигарету. Пауль спустился в гостиную уже как минут пять назад и теперь, сидя на софе, надевал и старательно зашнуровывал видавшие виды, продранные до дыр кроссовки.
Странно… я не отношусь к людям, сложным в общении. Со мной всем просто и легко. А тут — напряжение не хотело покидать гостиную! Краем глаза я ловил на себе взгляды — легкие, почти незаметные, похожие на касание паутины: столь же нежно, сколь неприятно. Как ни пыталась Регина разговаривать шепотом и в полголоса, остальные, находившиеся в гостиной, услышали наш разговор, и видно было, что тема, затронутая мною, их крайне беспокоит. Я не знал, волнуются ли они за Саймона, или за те ответы, которые давала мне Регина, но они волновались, и это волнение создавало ауру недоверия и неприязни.
Сам же Саймон, ничего не замечая, время от времени поглядывал на меня — открытым доверчивым взглядом, проверяя, очевидно, нравится ли мне его творение.
Сделав еще один, на этот раз большой глоток, я поднял стакан и показал, что осушил его почти до половины. Красивое восточное лицо по-детски просветлело. Это заметили все присутствующие в гостиной, почему-то направив на Саймона строгие взоры. Саймон смутился, почесал коротко стриженый затылок, затравленно улыбнулся, подмигнув мне левым глазом, и растерянно уставился в пустую мойку, в которую в этот момент неизвестно зачем набирал воду.
Захмелевший и совершенно растерянный, я побрёл среди стеклянных столиков, кресел и диванов из белой кожи, покачиваясь от выпитого на голодный желудок, пытаясь отвлечься и не понимая, почему люди, так тепло относящиеся к своему другу-аутисту, бросают на него взоры, от которых смутится и покроется дрожью даже камень.

Гостиная, в которой мы все расположились, заслуживала, тем временем, того, чтобы внимательно рассмотреть её…
Вследствие безмерной величины помещения, оно было разбито на несколько функциональных частей. «Жилые уголки», словно лепестки цветка, располагались вокруг условного центра, где находилась странная инсталляция: металлическое жерло, в которое вполне поместилось бы средних размеров полено. Я присел на корточки и заглянул вовнутрь, догадавшись уже, что передо мной камин. Решетка и поддувало были покрыты легким серым пеплом: камин топили совсем недавно. «Неужели на океанском острове бывают холода?!!» — удивился я.
Рядом с камином располагался мягкий уголок: низкий стол матового стекла на никелированных ножках, а вокруг него — длиннющий диван, два широченных кресла и две мягких скамейки; всё обтянуто дорогой белой кожей. Над мягким уголком нависала огромная, в два человеческих роста, картина — очень яркая и столь же футуристическая, как и камин.
Я никогда не понимал, зачем миллионеры за бешеные деньги покупают картины, написанные, казалось, корявой рукой: пара ярких вспышек цвета, и ничего более. И только теперь, оглядев этот огромный зал, где царили стекло, никелированный металл и белая кожа с черной отделкой, я понял, как много может сказать яркий всплеск, неровная линия, ломающая перспективу; и как ярко поёт удивительное сочетание красного, малинового и оранжевого, окантованное в черную раму. Без этой картины помещение, в котором мы находились, при всём своем богатстве, в самом деле напоминало бы самолётный ангар, как сказала Регина.
Подойдя к картине вплотную, я повернулся к ней спиной, чтобы увидеть то, что видит она… Получалось так, что всё помещение лежало у ног яркого полотна в черной строгой раме… Столовая: длинная стеклянная планшетка стола с двенадцатью белокожими креслами вокруг; бар, где Саймон «колдовал» свои коктейли; белокожая приземистая софа на никелированных ножках возле огромного, до самого пола окна (софа была такой просторной, что на ней могла свободно разместиться вся наша компания). Также картина со своей стены могла видеть телевизионный уголок в дальней части залы слева. Четыре уютных белых кожаных кресла и диван были обращены к поистине гигантских размеров экрану — вогнутому таким образом, что сидящие были окружены им с трех сторон. В своей жизни я много встречал всевозможной футуристической техники, преимущественно в дорогих парижских магазинах, но телик, обнимающий тебя картинкой с трёх сторон — подобное не вмещалось в мои представления о реальности. А если фильм трёхмерный?.. Это же можно сойти с ума, когда с сияющего экрана на тебя обрушится голливудская реальность!!!
Пространство у стены, противоположной окнам, неестественно пустовало, а часть стены была завешена висячим занавесом из бус: на тонкие длинные нити были нанизаны ракушки, куски кораллов и мелкие полупрозрачные сердолики. В дверной нише, которую закрывал этот занавес, гулял сквозняк: нити колыхались, и нанизанные на них предметы тихо позванивали. Виновниками сквозняка были три вентилятора под снежно-белым потолком, время от времени опускавшие на нас волны прохладного бриза.
Регина появилась передо мной неожиданно, будто материализовалась из воздуха.
— Мы сейчас посмотрим твою комнату, — предложила она спокойным ровным тоном, — а в девять, перед концертом, у тебя встреча с Пабло. Идет?
И она улыбнулась, показав тем самым, что все трения между нами забыты.
— Идет, — согласился я.
В этот момент оконное стекло задрожало от пронзительного визга, который не спутать было ни с чем — визг завязки микрофона в очень мощных акустических колонках. Этот звук заставил меня вздрогнуть и несколько приободриться. Затем в помещение проникла пара веселых аккордов — судя по богатому тембру — огромного концертного рояля.
— У вас там целый концертный зал? — удивился я, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Целый театр с океаном в виде декорации, — с готовностью ответил Дитрих, внимательно, очевидно, следивший за мной и прислушивающийся к каждому моему движению и слову. — Того, что ты увидишь у нас, ты не увидишь никогда и нигде!
В этом я теперь нисколько не сомневался.
Тем временем Регина взяла меня за руку, и мы направились к витой стеклянной лестнице, по которой мы спускались в гостиную. Ладонь ее была теплой и нежной… как в моем сне.
— Люди, мы уходим, — сообщила она веселым и беззаботным тоном. — Иду показывать Дьюи его келью!
Все тут же повернулись к нам, приветливо замахав руками, словно мы уходим в далёкий поход и вернемся через неделю. Саймон улыбнулся, было, но вновь смутился, как будто простая улыбка с его стороны была чем-то недостойным и порицаемым.
Вновь поднявшись на внутренний балкон, окаймлявший зал сверху, мы свернули влево, пройдя вдоль перил в ту часть, где власть параллелей и перпендикуляров заканчивалась, уступая место царству окружностей. По центру стояло крутящееся кресло в виде космической капсулы, в черной утробе которого поблескивали продолговатые сетки акустических колонок и матовые стёклышки цветомузыки. В подлокотник кресла был встроен пульт управления всей этой футуристической роскошью. Кресло было развернуто в сторону окна, берущего свое начало внизу, в гостиной.
И в этом окне я наконец-то вновь увидел океан — теперь уже остывающий и светящийся к вечеру оранжевой кромкой горизонта. Я тут же представил, как поздно ночью сюда приходит кто-то из художников. Почему-то в своей фантазии я увидел скуластого, волевого Дитриха с металлическим голосом. Дитрих устраивается в космической капсуле, врубает на полную громкость космический музон наподобие только что звучавшего в гостиной, и, устремив неподвижный и холодный взгляд в океан, медленно сходит с ума.
Неожиданно виски мои сдавило словно тисками, в ушах раздался пронзительный свист, а затем я вновь — теперь уже не во сне — услышал голос:
«Это приходит по ночам. Беспричинная слабость овладевает телом, колени подкашиваются, а к горлу подступает комок. Две-три таких ночи, и ты в ловушке. Я не знаю, как называется эта дрянь».
— Зовом океана она называется… — чисто автоматически, и не вдумываясь в свои слова, прошептал я в ответ.
На этот раз таинственный голос в моей голове вступил со мной в диалог, произнеся:
«В таком случае, слушай, Руди! Эта шахта — единственный способ спастись. Доверься мне и ничего не спрашивай. На дне колодца — вода. Подводный грот соединяет колодец с океаном. Тебе нужно одолеть всего лишь пять метров. И помни: ты должен бежать сюда со всех ног, как только почувствуешь ЭТО».
Ухватившись за голову, я судорожно вдохнул воздух, потеряв равновесие, и чуть не рухнув на пол. Руди. Таинственный голос на этот раз называл этим именем меня! Получается, что Рýдольф — это я?!!
— Что с тобой? — Регина выплыла из какой-то иной реальности, дотронувшись до моего лба. — Тебе нехорошо?
— Ничего, уже прошло, — уверил я ее, приходя в себя.
— Я догадываюсь, что с тобой происходит, — проговорила Регина.
Я вздрогнул от неожиданности…
— Догадываешься?!! — проговорил я, глядя в ее беззаботное лицо, которое она «надела» после нашего разговора, словно маску, и на котором не отражалось ни толики понимания.
— Конечно, догадываюсь, — улыбнулась она, подходя к окну и вглядываясь вдаль. — Это называется смятение и ужас от отсутствия цели. Ты растерялся в этой жизни. Ты больше не знаешь, к чему стремиться и куда идти; ты находишься в смятении. Но, впрочем, этот диагноз уже в прошлом, потому что когда ты появился у нас, всё вдруг переменилось в твоем сознании. Ты недооценивал силу таких вещей, как Океан, Пространство, Бесконечность, Яркость красок и Дао! Теперь же ты вновь открыт для новой жизни. Так ведь?
Я смутился, потому что Регина абсолютно заблуждалась, и никакого смятения и ужаса от своей прошлой жизни я не испытывал. Смятение вызывало как раз то, что происходило со мной сейчас. Сон на борту частного джета, остров во сне, как две капли воды похожий на остров в реальности, голос, обращённый ко мне… А теперь, ко всему прочему, этот голос называет меня Рудольфом и советует мне спасаться в какой-то шахте… Есть от чего схватиться за голову!
— Во всём виноват океан, — продолжала Регина, вновь заставив меня вздрогнуть. — Ты никогда не замечал, что океанские волны отличаются от морских?.. Они не накатывают одна за другой, суетливо и неритмично. Океанская вода качается, то возносясь на несколько метров над грунтом, то опускаясь и обнажая этот грунт. И шум океана совсем другой: океан не шелестит прибоем, а «гудит». Этот беспрестанный монотонный гул, летящий из синего пространства, и будет твоим спасением!
— Зов океана, — вырвалось у меня. — Ты знаешь, у меня был друг, физик по профессии. Так вот, он утверждал, что океан имеет особый голос. И этот голос… — я умолк, понимая, что вновь собираюсь сболтнуть лишнее.
— Зов океана, — задумчиво проговорила Регина, совсем меня не слушая, — ты настоящий поэт. Пусть будет зов океана. В любом случае, как только сюда попадаешь, что-то изменяется в тебе. Всю свою прошлую жизнь видишь совсем по-иному.
Снизу, из гостиной до нас донесся чей-то смех, такой нелепый в этот момент, но Регина, прильнув лбом к стеклу, продолжала, ничего вокруг не слыша и погружаясь во всё большую задумчивость:
— Я долго не могла смотреть в эту бесконечность. Первая встреча с Вечностью проходит страшно болезненно. Возникают всякие ненужные мысли: кто ты, зачем ты здесь, в этом мире…
Она умолкла, продолжая всматриваться в желтый диск солнца, полыхавший над безбрежной водной пустыней.
— Видишь ли, — заговорила она вновь, — по роду нашей профессии нам приходится сталкиваться здесь с вещами, которым нет ни времени, ни цены; которые бесценны, ибо являются творениями гения. Знаешь, почему в интернете и в прессе про нас пишут всякую чушь? Из-за нехватки правдивой, настоящей информации. Никому не дано узнать, как мы живем, как творим, каким образом поддерживаем в себе вдохновение, находим мотивы и сюжеты… А между тем, это целое искусство — так жить. И, как всякое искусство, оно требует жертв, понимаешь?
— Понимаю, — ответил я, — если ты имеешь в виду Океан. Он затормаживает мысль, но при этом приносит чувство и вдохновение, да?..
Регина ничего не ответила, молча смотря в океанскую даль, и мне подумалось, что, замечтавшись, она забыла про меня.
— А почему мысли о человеческом существовании ты называешь ненужными? — проговорил я, напоминая о себе.
— Потому что всё это философия и попытка уйти от реальности, — вновь заговорила Регина. — Ты не прав, океан не усыпляет.
Она улыбнулась:
— И картины Караваджо и Босха также. Когда всё это видишь, возникает лишь одно желание: не мечтать, а делать что-то. Создавать, пока не поздно; пока не истекло отпущенное нам время.
Отойдя от окна, наполненного небом с бледными полосками облаков и океаном с такими же полосками островов на горизонте, Регина прошла вглубь балкона и присела на один из мягких пуфиков, что были небрежно брошены на полу. Стакан с недопитым коктейлем подрагивал в ее руке. Я присел рядом на соседний пуфик. Руки мои тоже слегка дрожали. В какой-то момент мне пришло в голову, что океан не виноват. В том, что с нами сейчас происходит, скорее всего, виноват напиток, приготовленный Саймоном. Правда, такая идея весьма смахивала на болезнь, называемую «психоз заговора», ибо вино, поданное мне на борту джета, тоже показалось мне очень подозрительным и имело совершенно неожиданное действие.
— Ты хотела рассказать про Саймона, — нарушил я молчание.
— А ты… Что ты скажешь о нём? — оживилась Регина, сбрасывая с себя наваждение.
Я встал и посмотрел вниз, через планки перил балкона, где Саймон, устроившись на широченной кушетке, разговаривал сам с собой. Лежа на спине, он плавно жестикулировал в воздухе загорелыми руками с пальцами скрипача — тонкими и выразительными, испачканными зеленоватой краской, въевшейся в кожу. Время от времени брови на смуглом узком лице поднимались, и на высоком лбу выступали глубокие, совсем не юношеские морщины. Следы от морщин были настолько глубоки, что не разглаживались окончательно даже в те редкие моменты, когда лицо Саймона принимало спокойное выражение.
— Этот парень очень чувствительный, — начал я. — Возможно, он пережил какую-то драму. Я не хотел бы утверждать, но мне кажется, что он… — я запнулся.
— Не просто аутист, но болен, — подсказала Регина и добавила: — Говори всё, что думаешь, иначе, какой смысл в этой игре?
— Хорошо, — согласился я, вовсе не считая наш разговор игрой. — Хорошо, скажем так, что он не совсем здоров. Но если брать во внимание, что здесь собрались люди талантливые, то небольшие отклонения в таком обществе просто не в счет. Но я могу уверенно сказать, что «снаружи», во внешнем мире, его отклонения и его талант не очень-то пришлись по вкусу нашему цивилизованному (я изобразил пальцами кавычки) обществу.не
— Здóрово, — выдохнула Регина. — Мне нечего добавить, кроме фактов… Ты заметил скалу в порту?
— Граффити! Хочешь сказать, что это работа Саймона?!! — воскликнул я.
Как видно, мой голос прозвучал слишком громко, потому что Саймон, услышав свое имя, повернулся на звук, и наши взгляды встретились. От неожиданности я не нашел ничего лучшего, как поднять стакан с коктейлем, демонстрируя, что его содержимое почти допито. Тут же я сделал большой глоток, осушив стакан до дна и производя, наверное, впечатление законченного алкоголика. Саймон улыбнулся, вновь подмигнув мне. Взгляд его, несмотря на улыбку, оставался тревожным, а на лбу вновь собрались борозды морщин. Саймон явно беспокоился, понимая, что мы говорим о нём.
— А эта картина над мягким уголком… это ведь тоже Саймон? Почерк похож, — прошептал я, проявляя, как мне показалось, большую проницательность.
На этот раз Регина не разделила моей радости.
— Это Пабло, — проговорила она с укором — так, что стало ясно: только что я оскорбил святыню. — А почерк? Почерк, естественно, похож! Сайэм учится у Пабло, как ни как! В шестнадцать лет наш восточный мальчик расписывал подворотни дурацкими портретами Боба Марли и витиеватыми лианами, оплетающими столь же витиеватые буквы. Пабло поймал его за руку в тот самый момент, когда на стене его мастерской появился очередной Марли в своей цветной вязаной панаме. Знаешь, каким видом спорта он увлекался?..
— Марли или Пабло? — уточнил я, удивленный тем, что гениальный художник еще и спортсмен.
— Саймон, — снисходительно улыбнулась Регина.
— Каратэ, — попробовал угадать я, глядя на мускулистую поджарую фигуру.
— Альпинизм. Зимой отправлялся в свои горы, а в «несезон» подрабатывал так называемым промышленным альпинизмом. Звучит красиво, но на самом деле это очень трудная работа: драить стёкла небоскребов на безумной высоте при любой погоде, в том числе, при шквальном ветре. Так вот, однажды, находясь по ту сторону здания за герметичной переборкой стеклянной стены, Саймон стал свидетелем трагической сцены. Это произошло в Берлине, в частном помещении Центра Спящей Сони, что на улице Куриных Фюрстов.
— Какая-то денежная шишка прибила своего клиента монтировкой по голове, — не удержавшись, вставил я.
— Какая-то денежная шишка безнаказанно насиловала девушку в своем шикарном офисе на двадцать шестом этаже, — серьезным тоном поправила Регина. — И наш Саймон не нашел ничего лучше, как в тот же день вечером подкараулить эту шишку в туалете нижнего бара. Дальше ты понимаешь, наверное, что произошло.
— Он устроил этому типу тёмную, — в восхищении проговорил я.
— Только он не учёл, что эти типы даже на толчке сидят в окружении своих холуёв. Охранники переломали Сайэму все ребра и пробили череп еще до того, как кто-то вызвал полицию. Травма черепа была настолько сильной, что повредился зрительный нерв. Левый глаз Саймона практически ослеп, а если подойти и потрогать его затылок, можно нащупать кусок кости черепа, который до сих пор немного выпирает наружу. Так что об альпинизме, где необходимо видеть предметы в их объеме и чувствовать расстояние, пришлось забыть. Саймон устроился баркипером в отеле Мария-Отто. При этом он продолжал писать картины. Ты еще увидишь кое-что, но в основном у Сайэма всё продано за неплохие деньги. Но тогда — это было ровно два года назад, о продаже и речи не могло быть. Ты вновь попал в точку: его талант не пришелся по вкусу обществу, и общество выразило своё отношение довольно необычным способом…
Регина вздохнула, печально проговорив:
— С другой стороны, чего можно было ожидать от тех парней…
— Что произошло? — напрягся я.
— Произошло то, что в праздник Первого мая Сайэм выставил свои работы на Потсдамской площади возле Кафе Йости, где собираются художники. Там он и встретился с этими парнями. Пабло тоже был на этой площади. Его привлекла сирена скорой помощи, он поспешил к месту, где всё произошло, и увидел Саймона, распростертого в луже крови среди картин. Холсты, которые Пабло оценил, как гениальные, были все покрыты кровью. Пабло отправился в клинику, куда увезли Саймона, и не отходил от него ни на шаг, пока его жизни не перестала угрожать опасность. Дальше сам можешь догадаться, что произошло.
— Пабло забрал его сюда, на остров, да?
— Пабло сказал, что не может смотреть без восхищения на художника, рисующего своей кровью. И еще он сказал: «Не хотел бы ты узнать, мой мальчик, как на самом деле выглядят лианы?»
«Не хотели бы вы узнать, молодойотк человек, что на самом деле выбрасывает океан на берег своих островов?» — вспомнил я слова Петера, обращенные ко мне.
Я взглянул на Саймона, продолжавшего разговаривать с самим собой и жестикулировать. Вновь почему-то мне стало жаль его, ибо рассказ Регины о юноше, расписывающем подворотни портретами Боба Марли, больше напоминал оду не Саймону, а Пабло Эс-Андросу.
Глядя на свои пальцы, рисующие в воздухе невидимые линии, Саймон подмигивал им левым глазом, и теперь я понял: причиной бесконечного подмигивания, которое я принимал на свой счет, была простая травма. Хотя, может ли травма быть простой?..
— А если Саймон не разговаривает, как вы узнали всю эту историю его жизни? — спросил я.
— Всё, о чём я тебе рассказала, мы узнали от Пабло. О том, как Сайэм делал первые шаги в профессиональной живописи, о первых выставках… У Сайэма проблемы с общением и Пабло приходилось всё ему устраивать. Ты думаешь, на Потсдамской площади каждый может выставить свои картины? Как бы не так! Для этого нужно быть вхожим в довольно узкий круг художников. Естественно, здесь также не обошлось без Пабло. Именно благодаря ему Саймон мог показать свои картины Первого мая на одной из главных площадей Берлина. Ты понимаешь, какая это реклама?!! И если бы не эти наци-с… — опечаленно закончила Регина.
— Наци-с? — я чуть не вскрикнул от неожиданности.
— Эти парни, которые напали на Саймона, были нацистами. Представляешь, бритоголовые типы с кастетами, в черных куртках и в ботинках, подбитых металлом! Они били его так, что у Саймона лопнула почка. Ты можешь себе представить, с какой силой и с каким отупением нужно бить человека, чтобы у него лопнули внутренние органы?
— Ты знаешь, эти наци-с… — выдохнул я, окончательно сраженный, — не могу понять: эта мерзость распространилась повсюду словно чума, или она преследует только меня и моих друзей?..
— А тебя-то она каким образом коснулась? — улыбнулась Регина.
— Долгая история, и не особенно приятная, — отмахнулся я.
— Если это связано со статьями газеты «Глас Предков», то мы в курсе, — успокоила меня Регина, а я чуть не подпрыгнул от неожиданности, ибо никак не ожидал услышать словосочетание «Глас Предков» на отдалённом от мира и его суеты острове.
— Всё очень просто, — засмеялась Регина, заметив мое недоумение, — Пабло получает свежие новости из Интернета и каждый день рассказывает нам о вещах, которые заслуживают того, чтобы о них говорить. А уж о тебе мы попытались узнать всё возможное! Во-первых, потому, что тобой заинтересовался наш учитель, а во-вторых, потому, что нам понравилось то, что ты делаешь. И ты прав, когда написал, что шлюпка этого мира идет ко дну!
На секунду она, казалось, смутилась, а затем, посмотрев на меня решительно, добавила:
— Мы все разделяем твое мировоззрение. Поэтому можешь не волноваться за свой сегодняшний вечер. Всё пройдет великолепно. Тебе не надо делать ничего особенного: просто пой, как поешь всегда, ну а остальное за тебя сделает антураж!
— Это какой такой антураж?
— Секрет, — улыбнулась Регина, поднимаясь со своего пуфика. — Ну что, пойдем смотреть твою келью?
…Разговор о наци-с увел моё внимание в сторону, иначе я обязательно заметил бы одну деталь, которая не могла бы не показаться странной. О газете «Глас Предков» вполне можно было прочитать в Интернете. Но ни в каком Интернете, даже в украденной Штефаном Шулером рукописи, не было ничего сказано о стихотворении про остров и шлюпку, которая идет ко дну, потому что я набил это в свой компьютер уже после того, как Штефан обворовал меня. «И ты прав, когда написал, что шлюпка этого мира идет ко дну», — сказала Регина только что… После этих слов я вполне мог бы спросить ее: «Откуда ты знаешь слова, которые я сочинял в полном одиночестве, а затем набил в свой комп, который сейчас со мной?.. Хорошо, допустим, что Петер открыл какие-то файлы в самолете, пока мы летели сюда. Но он никак не мог успеть передать вам этих слов!». Вот так я должен был сказать.
Но вместо этого я поднялся с мягкого красного пуфика и покорно двинулся «смотреть свою келью».

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление