▬ ПРОВАЛ КАНДИДАТА

(Книга вторая, глава 81)

Несмотря на свою новую установку — воспринимать всё происходящее с юмором и лёгкостью, я с ужасом думал о том, что где-то на острове находится моя могила… Да что такое «где-то»!!! Не где-то, а в том самом, «укромном» месте, которое я выбрал для успокоения души! Ситуация с похоронами казалась мне теперь трагикомичной, и порой я начинал думать, что Пабло умышленно устроил свой перформанс у подножия башни, ибо знал, что именно на маяке мы с Саймоном скрываемся от назойливых взглядов и психотеррора, который устроили нам его ученички.
Также расслабиться не давала мысль о скором приезде русских. Я не был уверен, что справлюсь с обязанностью переводчика, а нервничал по большей части оттого, что на меня возлагали надежду. И вновь — мне, сломленному событиями того «похоронного утра», приходила в голову мысль, что Пабло намеренно возложил на меня ответственность за перевод русской речи: чтобы добить мою психику окончательно, измотать, заставить не спать и забыть о пище.
Тем временем все остальные — прилежные и милые по отношению к любимому Учителю, про могилы на маяке даже и не вспоминали и добросовестно занимались творчеством, отказавшись от алкоголя и прочих вещей, которые, на мой взгляд, должны были как раз таки, наоборот, не вредить нам, а упрощать и скрашивать наше здесь существование.

Приближалась новая отправка картин на континент, а так же визит богатого заказчика, ценящего творчество учеников Пабло Эс-Андроса. В связи с этим было предложено каждому выбрать художника, которым ему интересно заняться.
Основываясь на собственных работах Пауля, Учитель предложил ему заняться реставрацией Гогена. Но Гогеном увлеклась Регина, причём, довольно плодотворно для себя. Через неделю она сделала три собственных полотна, которые даже при близком рассмотрении можно было вполне принять за великое наследие прошлого.
Саймон, заметно погрустневший после того, как обнаружил на маяке устроенное Пабло кладбище, спустился в кратер вулкана весьма неохотно. Он побродил среди шедевров древности и эпохи Возрождения, никого себе не выбрал, ушёл и больше в галерею не вернулся.
Я был уверен, что Дитрих увлечется реставрацией и вообще забудет про собственную живопись. Как бы не так. Вслед за Региной он сделал два сильных полотна, и самое удивительное — никто не может определить, откуда он их списал, или, скажем мягче, кто конкретно навеял ему такой кардинально новый стиль (пока ясно, что кто-то из англичан или поздних голландцев). Все заметили лишь, что Дитрих крутился около работ египтолога и художника Дэвида Робертса.
В реставрацию ударился Дэннис, чего так же никто не ожидал. Когда Кристина по своему обыкновению попыталась задеть его, тот спокойно ответил, что если выбирать, для кого делать рамы — для нас или для Леонардо да Винчи, то он выбирает Леонардо. Как ни обиден был ответ, никто кроме Кристины спорить не стал.
Та же не унималась:
— Рамы для картин Пабло ты тоже не собираешься делать?
— Если Да Винчи не будет в обиде, сделаю пару рам и для Эс-Андроса, — ответил тот.

Удивительно, но Дэннис всё же справился со своим шоком. Единственное, что он сказал, так это: «ногѝ моей больше не будет возле этого маяка», чем очень меня обрадовал. В дополнение ко всему он отказался от алкоголя и марихуаны, твёрдо намереваясь получить обещанное Учителем звание «Drug free Marshal», а вернее, прилагающиеся к званию права на пилотирование самолета. Присматриваясь к спортивному загорелому блондину, я подумал даже: а уж не вынашивает ли он план, набрав в галерее драгоценных камушков, смотаться с острова?..
Постепенно я всё больше понимаю, что матушка ошибалась, уверяя, что эти люди закодированы и «не ведают, что творят».
Много за последние дни я узнал о Крисси. Как это ни странно, эта мерзкая, колкая, завистливая и хитрая сучка оказалась самой талантливой среди нас. Она начала писать новую работу, которая продвигается довольно медленно — из-за того, что Крисси часами просиживает в галерее, изучая старинные полотна. Помимо своих работ она принялась реставрировать несколько классических полотен, написанных маслом, предотвратив начинающееся вздутие верхнего слоя. Сейчас она занимается двумя Рафаэлями флорентийского периода — периода мадонн, а также миниатюрой-эскизом к «Афинской школе», выполненной явно его же рукой и, увы, как и мадонны — нестойким белковым маслом.
Оказалось, правда, что хитрая бестия договорилась с Пабло, что, восстановив в срок необходимые для отправки на континент работы, получит звание «Drug free» и обещанные привилегии.
Один лишь Пауль безо всякой корысти и по чистой любви к искусству занимается портретами Тициана.
Дитриха, помимо англичанина Дэвида Робертса, привлекли художники нидерландского возрождения — Ван Эйк, Босх и Брейгель Старший (я имею в виду не творчество, а реставрацию). Всего Брейгеля, писавшего, как и Леонардо, на деревянной основе, он задумал перевести на холст.
Когда из дальних пыльных ящиков вытащили Брейгеля, на него пришли посмотреть все. Два года назад в Вене я видел его «Охотников на снегу» и «Крестьянский танец». Крестьяне показались мне тогда немного приземлёнными. В Охотниках же только начался его период покорения пространства. Но то, что мы увидели, раскрыв ящики, было ошеломляющим. Эти грандиозные панорамы моря, альпийских гор, пустошей, лесов, полей — насколько хватало глаза и воображения! И, что самое невероятное, Брейгель старший писал, используя леонардовское сфумато! То было явное влияние Микеланджело и венецианцев, которыми он проникся во время своих поездок по Италии.
Итогом наших бескорыстных, а так же корыстных усилий явилось то, что когда русские приехали на остров, на груди Дэнниса и Крисси на тонкой серебряной цепочке красовалась небольшая, искусно сделанная медаль.
«Drug free Marshal первой степени», выгравировано было на одной из её сторон. На другой стороне по одному лишь слову: «Кристина» и «Дэннис». Медали были именными.

Свою работу по реставрации панно Янтарной комнаты я провалил только лишь из-за того, что не смог разобраться в тетради с описаниями. О «Янтарном кабинете» теперь мы говорим открыто, ибо дальнейшие умалчивания и иносказания стали бы просто мешать работе.
Как и всех, меня ждал сильный удар и большое разочарование: весь Янтарный кабинет сложить не удастся. Панно и несколько картин в золочёных рамах были обнаружены только в трёх ящиках; по моим же подсчётам их должно было быть как минимум десять. К тому же сразу стало ясно, что нехватает арматуры. Даже то, чем мы теперь обладаем, собирать будет очень трудно.
Естественно, я буду пользоваться старыми рисунками и фотографиями новой, восстановленной Янтарной Комнаты. Эти фотографии я уже досконально изучил и могу высказать своё мнение. Сравнивать оригинал с копией нельзя, потому что наши панно составлены пока чисто иллюзорно, и у нас нет деревянной золоченой лепнины, но копия, созданная по точному подобию оригинала, имеет совсем иной облик, подачу и, в частности, иную цветовую гамму. Новая Янтарная Комната по-базарному ярка и слишком разбросанно-рельефна, как ярко и рельефно бывает изделие, собранное из тысячи отдельных кусочков; в то время как оригинальные панно (после моей очистки и шлифовки) представляют собой будто бы единый янтарный монолит, в котором сама природа своей точной, но лёгкой рукой навела удивительные узоры, вензеля и виньетки. В оригинальном панно ты не видишь отдельных янтарных вставок, но поражаешься общей картине, вовсе не такой уж яркой и пёстрой.
Своё мнение по поводу копии высказал так же и Дэннис. Он сказал, что русские неверно восстановили золочёное дерево, и что Растрелли не мог слепо покрывать рельефы позолотой — в этом случае он не был бы великим художником. Опираясь на опыт, полученный при изучении старинных рам, Дэннис обещает сделать небольшой фрагмент, чтобы показать, как должно мерцать истинное золото, обрамляющее янтарь. Но, как я уже сказал, талмуд с описанием сборки Янтарной комнаты остаётся тайной за семью печатями. Несмотря на энтузиазм, свою задачу я провалил.
Также я провалил переговоры с русскими.
Перед их приездом я прослушал данную мне запись подобных деловых переговоров с магнатом из Северной Африки. Переговоры, правда, шли на английском, но это не меняло дела: мне нужно было понять, какие задаются вопросы, как могут звучать ответы и какие в этом деле могут быть неожиданности.
С магнатом из Африки неожиданности были вполне ожидаемые; с русскими же с самой первой минуты начались неожиданные проблемы. Во-первых, на меня и на мои попытки что-то переводить просто не обратили внимания. А когда я сказал, что два года стажировался в бывшей Восточной Пруссии в Пальмникене, их главный самодовольно заявил, что в Германии бывал, но только в Лейпциге и в Берлине; а о Прусском Пальмникене даже не слыхал.
Во-вторых, когда начались непосредственно переговоры, они начали говорить на русском, которого я не понимал; мои же слова они понимали только лишь в моменты, когда это было выгодно им.
Самым унизительным было переводить для Пабло Эс-Андроса реплики обо мне самом, типа: «Slysh’, muzhik, ty uberi etogo kozla! Chto, ne vidish’, blya, on po-russki ni huya ne sechyot!», что дословно означает: «Послушайте, хозяин, забейте своё животное. Вы, разве не видите, что оно не способно рассекать материал русского языка!». Мне казалось, что ещё пара таких фраз, и Пабло впрямь выставит меня за дверь.
Далее я вовсе испортил свою репутацию, наотрез отказавшись переводить одну из брошенных фраз, которую к своему удивлению очень хорошо понял… Когда рассмотрев всю документацию по спортивному самолёту, написанную, к счастью, на английском, Пабло возразил, что полмиллиона за такую машину будет «малость многовато», их главный еле слышно прошипел:
Nu, blya, okopalis’ tut fashisty poebanye. Sidyat v zolote, a za kopejku udavyatsya!
В Пальмникене я часто слышал подобные фразы, брошенные в мой адрес, когда я отказывался «складываться» на общую выпивку.
Как назло, Пабло очень заинтересовала загадочная фраза, произнесённая с таким энтузиазмом. А по моему смущенному лицу он догадался, что я понял, о чём идет речь.
— Переведи, — потребовал он.
Я ответил, что он может увольнять меня или выставлять с позором за дверь, но это я переводить не стану.
— Мне позарез нужен переводчик, который способен переводить именно это — то, что остаётся недосказанным! — попытался вразумить меня Учитель. — Вся фишка состоит как раз в том, что мне нужно понимать не то, что они говорят официально, а то, о чём шепчутся друг с другом во время переговоров. Очень обидно, но ты, Руди, не подходишь на роль настоящего переводчика. Ты слишком сентиментален и чувствителен. Здесь нужен человек резкий, не боящийся кинуть обидное словцо, к тому же артистичный и азартный. Ещё лучше, если он будет родом из России. Понимать все тонкости, о которых говорят, да еще, говорят шёпотом — очень сложная штука для иностранца. Но при этом для русских мой переводчик должен выглядеть именно как иностранец!
Пабло оживился и, в возбуждении от нового своего открытия забыв про своих гостей, воскликнул, обращаясь к нам:
— Послушайте, до меня дошло только теперь! Всё настолько просто!!! Тот, кто нам нужен для наших целей, а я имею в виду также и перевод тетради с описанием нашего пасьянса, должен быть родом из России; он должен быть начитан и образован, владеть немецким так же хорошо, как и родным языком, обладать безупречной внешностью и тактом, и чувствовать себя легко как в обществе королей, так и в обществе простых мужиков типа вот этих придурков! — И он галантно улыбнулся нашим русским гостям.
— Мы никогда не наладим связей с этими людьми, — ехидно проговорила Кристина, — потому что Михаил Горбачёв, которого ты описал в своих фантазиях, ни за что не согласится выступить в роли переводчика. Даже за те пол-лимона, за которые ты сейчас жмёшься!
Русские, поняв из всего сказанного Крисси лишь слово «Горбачёв», принялись обеспокоенно шептаться между собой.
Чтобы совсем не пасть в глазах Пабло, я поспешил в полголоса перевести:
— Они решили, что мы отказываемся, и очень нервничают.
— Наконец-то ты взялся за ум, умный мой мальчик, — воскликнул Пабло и обратился к Крисси: — Подкинь жару, запудри им мозги, как ты это умеешь, девочка моя!
Крисси по-детски надула губы.
— Не обижайся, девочка моя, — ласковым голосом проговорил Пабло, — ты не до конца понимаешь… всё гораздо сложнее, чем ты думаешь!
— Что я должна понимать? — взвизгнула Крисси так, что сидевший рядом русский подскочил от неожиданности.
— Мы все одна семья, — проговорил Пабло, косясь на русских и печалясь, что сцены с Крисси избежать не удастся.
— Я это знаю. И что дальше?
— То, что если у вас появляется новый друг, вы должны относиться к нему бережно и не пугать его различной ненужной информацией.
— Никто никого не пугал. Этот новый друг сам спросил про лоботомию; я ему ответила. К тому же, если это такой большой друг, какое право ты имеешь называть меня при нём завистливой сукой?!!
— Крисси, сейчас не время препираться. Тем более, как мне кажется, я загладил свою вину и сейчас веду эти переговоры для вашего же блага!
— Ты просто делаешь нам послабление, чтобы мы…
— Ты сказала, что мы никогда не наладим связей с этими людьми, — перебил Пабло Крисси.
— Благодаря Руди: новому члену твоей распрекрасной семьи! — огрызнулась та, зыркнув на меня. — Ты ещё очень пожалеешь, что принял его как сына. Мне плевать на все эти антивирусы Сингха, я доверяю своему женскому чутью. Ты пожалеешь, что выбрал его своим…
— Крисси! — вновь перебил её Пабло. — Пусть так; путь он провалил свою миссию; тем более нам необходимо собраться с силами. И только ты сейчас можешь всё исправить!
— И что я должна делать?
— Неужели ты не видишь, как этот русский косится на тебя?
— А тебе что, жаль просто взять и отдать ему пол-лимона?
— Ты прекрасно знаешь, что у меня нет таких денег!
Я напрягся, прислушиваясь к разговору. Я знал, что все ценности принадлежат отнюдь не Пабло Эс-Андросу, но очень был удивлён, что об этом знает и Крисси, и, повидимому, все остальные.
— Хорошо, — согласилась Крисси. — Но лишь при одном условии. Эта хрень, которую ты покупаешь, будет в моём распоряжении в любой момент, когда я этого захочу. И никаких Дэннисов с фразочками «мужчина всегда первый», и никаких Петеров с неотложными полётами на Орихуэлу.
Дэннис попытался что-то возразить, но Пабло положил конец пререканиям:
— Если кто-то сейчас захочет вновь выступить, — строгим голосом предупредил он, — его выступление будет расценено как саботирование международных переговоров.
Все тут же умолкли, а Крисси, повернувшись к главному, не без удовольствия, вдруг засветившегося в её глазах, оттянула вырез своего цветастого платья.
— Знаешь ли ты, что это такое висит у меня на груди, мой рыжеволосый урод? (При этом все слова, кроме последнего, сказаны были на английском; последнее же — на родном немецком.)
Главный уже давно заинтересовался медалью и грудью Крисси, так что уже через две минуты Крисси и двое русских весело хохотали, что-то обсуждая на пальцах. Затем в ход пошли интернациональные жесты, и вот уже Крисси со смехом давала обоим ощупать золотую медаль на серебряной цепочке, а так же и свои упругие загорелые груди.
А ещё через пять минут международные торговые переговоры с участием шлюхи-Крисси закончились, лёд непонимания растоплен, консенсус достигнут, и русские, вновь на пальцах, объяснили, что стоит, наверное, осмотреть товар и подписать все необходимые бумаги. Самолёт сейчас находится на Орихуэле, куда его доставили транзитом, на российском корабле, так что если поторопиться, можно успеть пару раз взлететь в небесные просторы.
— Всё в порядке, вас понял, — с готовностью проговорил Пабло, подкрепляя свои слова интернациональным жестом «окей», — хочу посмотреть ваш товар!
И тут в гостиной появился Саймон.
По своей привычке он, ни на кого не глядя и ни с кем не здороваясь, направился к стойке бара, принявшись за коктейли. На вопрос русских «kto etot mudak», Крисси простецки махнула рукой, объяснив на английском, который она намеренно, из вредности и стервозности, украсила грубым русским акцентом: «Его завут Сайэм, он есть любимый др-р-руг вот эта-а-а-го товарищча!» — и она небрежно указала на меня.
Русские промолчали, хрюкнув в кулак.
В этот момент Саймон подошёл к нам, устроившимся на низких диванах возле журнального столика. В руках он держал огромный поднос с коктейлями.
— Не бойтес-с-с-ь, — обратилась Крисси к русским, — он вас-с нье атрави-т-т-тт! Он слегка не в себ-б-бе, но сфойо тело знает!
И в этот момент Саймон замер на месте с выражением ужаса на лице, а затем грохнул толстый литой серебряный поднос с коктейлями прямо на стеклянный столик, который тут же рассыпался в мелкую крошку. На этот раз русские заржали в полный голос. Их довольно искренне поддержала Крисси. Все остальные широко улыбались, показывая своим видом, что ничего страшного не произошло.
Пока все хохотали и улыбались, я проследил за направлением взгляда Саймона. Тёмные глаза его, ставшие в этот момент ещё темнее, неотрывно смотрели на грудь Крисси, на которой красовалась медаль «Drug free Marshal первой степени». Лицо его исказилось в гримасе ужаса, затем он бросился к лестнице на внутренний балкон, застучав подошвами кроссовок по стеклянным ступеням так, что те закачались и заскрипели, чуть не треснув. Через минуту он исчез за входной дверью.
— Парень вырос в моих глазах, — прокомментировал это событие Дитрих. — Прежде мне казалось, что он вовсе не способен ни на какие чувства; а также, что зависть — прерогатива продвинутых личностей, таких, как Крисси…
— Что такое прерогатива? — поинтересовалась Крисси.
— Позавидовал, — объяснил Пауль.
Я продолжал смотреть на медаль, висящую на груди Крисси, ничего не понимая, а затем бросился за Саймоном.
Вослед я услышал две реплики, произнесённые русскими. Эти слова я также часто слышал в России, и потому, как бы тихо они не были произнесены, я вновь понял всё:
Tshego ty hochsh, jasnoe delo: dva pidora! — проговорил один.
Okopalis’ tut, kozly poebanye, — резюмировал второй.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление