⌗ УЛИКИ ПРОТИВ ПАБЛО ЭС-АНДРОСА

(Книга вторая, глава 82)

Саймона я догнал у самого маяка. Зацепившись руками за каменный мол, он поднимался на его цоколь. Ни о чём больше не думая, я скинул кроссовки, бросившись в воду. Миновав наши могилы, крича при этом «Сайэм, подожди!», я поднялся по кручёной лестнице наверх и вбежал в комнату, уставленную допотопной мебелью.
Саймона здесь не было. Услышав тихие шорохи в комнате-фонаре, я кинулся наверх, продолжая кричать:
— Саймон, что случилось?!! Я же знаю, что дело не в этой дурацкой медали!!!
Саймон стоял на коленях. Одна из досок пола была вытащена из своих пазов. В руках он держал то, что, очевидно, только что достал из своего тайника.
Поднявшись на ноги, он протянул мне небольшой матерчатый скомканный предмет. Руки его дрожали, а на лице была всё та же гримаса ужаса.
Это был полуразвалившийся кусок ткани, сшитый как кошелёк.
— Что это? — спросил я, решив, что в кошельке лежит очередная «порция» драгоценных камней из галереи. Я развернул ткань, и на пол посыпались три маленьких кружочка. Звонко ударившись о доски пола, они покатились в разные стороны. Но прежде, чем кружочки потеряли равновесие и упали на одну из своих сторон, я уже понял, что это.
— Ты выкрал у Пабло эти дурацкие медали Маршала?!! — воскликнул я, присев на корточки и поднимая одну из них.
Небольшой кружок был весь изъеден коррозией, будто Саймон опустил его в кислоту. Фальшивая позолота слезла, но на лицевой стороне можно было разглядеть нелепую, почти детскую надпись:
«Drug free Marshal первой степени».
— Сайэм, — прошептал я, поднимаясь, — это начинает переходить всякие границы. Ты знаешь, как это называется? Клептома…
Подойдя ко мне, Сайэм протянул руку к медали, перевернув диск обратной стороной.
— «TOBIAS», — прочитал я имя, выгравированное на его поверхности. — Тобиас?!! Но среди нас нет никакого Тобиаса!
Вновь бросившись на пол, я поднял две другие медали, прочитав на одной из них: «SILVIA».
«WOLFGANG», — написано было на другой.
— Саймон, — проговорил я, — эти медали принадлежали прежним ученикам Пабло, вот и вся загадка. Это объясняет, почему они такие старые. Что касается их ценности… Ты же не льстишь себя надеждой, что это настоящее золото?..
Поднявшись с колен и всё еще держа в руках кошелёк, из которого выпали находки Саймона, я проговорил:
— Мы порешим так: в ближайшее же время я верну в галерею твои прежние «находки», а эти медали ты отнесёшь туда, где их отыскал.
С этими словами я положил все три безделушки в тряпицу, в которую они были завернуты.
«SAN-TJAGO», — мелькнуло у меня перед глазами. Неизвестно почему, но тело мое покрылось гусиной кожей, и я передёрнулся от внезапно налетевшего озноба.
…Я развернул тряпку. Это был не кошелёк… это был голубоватый, вылинявший на солнце кусок материи… И тут я понял, что лежит в моих руках. Бейсболка. Старая, выцветшая, полуистлевшая бейсболка. «San-tjago» — вышито было на лицевой её части, прямо над сломанным в двух местах козырьком. Ткань, бывшая когда-то светло-голубой, была измазана кирпичного цвета жидкостью, которая оставила на поверхности бейсболки пятно чайного оттенка. Как ни боролось моё сознание с ужасной мыслью, но в голове, вопреки этой борьбе, возникало одно слово: «кровь». Это был кровавый след.
Какое-то время я всё же пытался устоять в хрупкой шлюпке своего спокойствия, выдавив из себя:
— А это где ты нашел?.. Наверное, в каких-нибудь складских помещениях? Саймон, это просто старая бейсболка того самого парня Тьяго Маркондеса, о котором рассказывал Пабло. Работая, он испачкал её краской и бросил на какую-нибудь дальнюю полку, вот и всё!
На этот раз шлюпка моего спокойствия качнулась, словно на штормовой волне: вчерашний рассказ Пабло говорил против этой успокоительной версии. «Последняя весточка пришла от Тьяго по почте, уже после его гибели, — сказал он тогда, в гостиной. — Это была фотография: молодой человек, почти пацан, на фоне собственного спортивного самолёта. (И тут тоже спортивный самолёт, — кольнуло мне в сердце.) …Одет он был в джинсы, тяжелые пыльные башмаки, простецкую майку-безрукавку; а на голове красовалась всё та же бейсболка с надписью «Сантьяго».
Так что к тому времени, как Тьяго Маркондес закончил работать у Пабло, бейсболка была на нём. И не кидал он её, измазанную тёмной охрой, ни на какие полки.
Для того, чтобы не впасть в окончательную панику, я прошептал: «У Тьяго Маркондеса могло быть несколько таких бейсболок!». Ужаснувшись тому, что я, подобно страусу, спрятавшему голову в песок, закрываю глаза на очевидное ради своего спокойствия, я воскликнул:
— Покажи мне немедленно, где ты её отыскал!
Саймон, казалось, только и ждал этого. Вместе мы спустились вниз и, бросившись в кристальную океанскую воду, направились к берегу.
Я сразу понял, куда ведёт меня Саймон — мы шли кратчайшим путём в северо-восточную часть острова, к вулкану.
— Если это в галерее, я не пойду туда, когда там нет Пабло! — малодушно запротестовал я.
Но Сайэм решительно шёл, будто не слыша моих возражений, и мне не оставалось ничего иного, как молча следовать за ним.
Скинув с себя штаны и майку, мы двинулись к подножию вулкана, а затем проделали ставший уже привычным путь в марево золотого серного облака, которое ничуть не развеялось от поднявшегося вдруг ветра и начавшего моросить дождя. Поравнявшись со входом в сокровищницу, Саймон прошёл мимо грота, направившись дальше вдоль озера, теперь уже безо всякой путеводной тропинки.
Самым ужасным было то, что здесь, в центре кратера, куда мы медленно брели то и дело оступаясь на еле видимых в жёлтом тумане камнях, в самом деле пахло серой, и я начал опасаться, что Магда Лемстер была недостаточно верно осведомлена Петером о том, что собой представляет вулкан острова Салем Андрос. Всё озеро, которое мы огибали с левой стороны, прямо-таки бурлило, выделяя желтоватый туман.
Больше всего я боялся отравиться парами, наползавшими на берег, вдоль которого мы шли. Ядовитые пары эти поднимались почти до пояса и, казалось, уже проникли в мои легкие.
Саймон шёл, не закрывая лица, дыша свободно и на удивление легко. Угнетённый своими мыслями и страхами, я послушно следовал за ним, перепрыгивая с одного острого камня на другой, стараясь, нечаянно споткнувшись, не упасть в бурлящую жёлтую воду.
Странный гул раздавался здесь, а вода в этой части озера просто таки кипела: не пузырилась от испарений серного газа, а именно кипела, испуская жар стоящего на огне котла.
Перед тем, как увидеть то, что предстало моему взору через мгновение, я успел подумать: «Как я мог называть этот мертвецкий, жуткий, нечеловеческий пейзаж янтарным?!!»
Затем все мысли оборвались. Они оборвались после того, как я понял, куда привёл меня Саймон. Прямо перед нами, у самого берега, на острых ядовито-желтых камнях лежало то, что осталось от Тьяго Маркондеса: желтые кости скелета, покрытые в некоторых местах тканью. Мой взгляд начал медленно блуждать, словно я погрузился в ночной кошмар. Передо мной проплывали: джинсовая ткань на тонких костях ног (ступни были обуты в большие кожаные ботинки, а от правого отклеилась подошва); грудная клетка с кое-где проступавшими костями рёбер, обтянутая выцветшей, когда-то розовой тканью футболки, которая теперь была похожа на лопнувший и потерпевший крушение дирижабль… И ботинки, и ткань майки были покрыты желтыми кристалликами серы. Переборов ужас и подойдя ближе, я заметил, что череп Тьяго Маркондеса был проломлен в области затылка, а нижняя челюсть съехала в сторону, образовав нелепый клоунский оскал. «Когда он упал на камни, оглушенный каким-то тяжелым предметом, то свернул себе набок лицо» — пришла в голову дурацкая догадка.
Постояв над тем, что осталось от архитектора, нанятого Пабло, Саймон двинулся дальше вдоль берега мёртвого озера, и я вновь безвольно последовал за ним, догадываясь, что самый страшный кошмар моей жизни ещё не закончился.
В пятидесяти метрах от тела, сквозь густой желтый туман я разглядел нечто, похожее на свалку — не то мешки с мусором, не то… Всё стало ясно, когда мы приблизились. Ещё несколько останков лежали у кромки кипящего берега. «Вот какие они, скелеты Третьего рейха», — подумалось мне. От подступившего ужаса я уже готов был закричать и броситься прочь, не разбирая пути, когда слабый лучик блеснул среди полуистлевшей одежды, полоснув мне по глазам.
Это была ещё одна медаль маршала.
Присев на корточки и осторожно прикоснувшись к металлическому, изъеденному коррозией кружочку, я подцепил его за край, перевернув обратной стороной.
«BETTINA», — выгравировано было на ещё не успевшей потускнеть поверхности.
— Тобиас, Сильвия, Вольфганг, Беттина, — хриплым шёпотом просипел я, невольно для себя продолжив этот чудовищный список: — Кристина, Дэннис… Кто ещё получит этот «пропуск в свободу»?!! Кому ещё выдадут права на пилотирование самолёта?..
И от догадки, возникшей в моём сознании, мне стало невыразимо смешно.
— Какая разница, — захохотал я в полный голос, — разбиться на спортивном аэроплане, утонув в океане, или получить камнем по затылку! По-моему, гораздо страшнее утонуть в океане!!!» — и я продолжал хохотать, не в силах теперь остановиться.
Затем, устав смеяться и задыхаясь, я сполз на камни возле груды останков. Саймон, молча наблюдал за мной — как верный пёс, ловящий каждое движение хозяина. И когда я бросился прочь вдоль озера к тропинке, ведущей к подъёму на гребень вулкана, он поспешил за мной.
Одолев гребень и скатившись вниз к подножию горы, я оделся и побежал по дороге, ведущей к развилке перед лесом. У самой развилки Саймон, не отстававший во время моего безумного и бездумного бега, ухватил меня за рукав и потянул в сторону тропинки, ведущей к маяку.
— Надо бежать с этого острова, — услышал я фразу, сказанную (Саймоном? мною?) на маяке.
И вновь я понял, что слова эти произнёс не Саймон, а я.
— Нет, — прохрипел я, обращаясь к Саймону, — я не удеру, пока не пойму, что здесь происходит! Ведь если прежние ученики Пабло не живут сейчас на континенте и не живут вообще, покоясь в выгребной яме, это значит, что нам всем грозит опасность! Не только тебе или мне, но и Паулю, Крисси… Крисси говорила, что прежние его ученики процветают, рисуя свои картины! Она ничего не знает!.. Ничего не знает или скрывает страшную тайну? Я должен выяснить, кто здесь жертва, а кто — хладнокровный убийца!
С этими словами я вырвал свой рукав из ладони Саймона и бросился по дороге через лес, к дому.
Саймон застыл на мгновение, не ожидая сопротивления, а затем побежал вслед за мной — на этот раз нерешительно, отставая всё больше и больше.

…Когда я ворвался в гостиную, русских уже не было. Остальные уже вернулись с Орихуэлы. Теперь они сидели, сгруппировавшись кружком, и высказывались о своих проблемах и о мироощущении на сегодняшний день. (После того, как кто-то выскажется, Пабло даёт советы и проводит «сеанс очищения», как он это называет. Сеансы эти заключаются в том, что ты должен с помощью наводящих вопросов вспомнить какие-то детали и эпизоды из давно канувшей в Лету своей прежней жизни, а Пабло, задающий эти самые вопросы, выявит коренящуюся в твоём прошлом проблему.)
Замерев на мгновение в проёме двери, я услышал, как Пауль повторял торжественно, словно заклинание, раз в пятидесятый:
— Первый удар по щеке я получил от отца. Это не была угроза, это был акт заботы и любви. Я не боюсь ударов по щеке.
Затем все начали скандировать произносимые Паулем слова. Моего появления никто не заметил. Излечение Пауля закончилось, все оживились и поднялись со своих мест. Пауль, счастливый и довольный, прошёл к стойке, разливая в стаканы, стоящие на широком подносе — нет, не алкогольные коктейли, а холодный чай со льдом.
Медленно, почти без сил и в полном отчаянии я сполз на пол, упираясь спиной в косяк двери, и так и остался сидеть. Пока я бежал, всем существом владела одна идея: выкрикнуть Эс-Андросу в лицо: «Расскажи, ублюдок, как ты убил Тьяго Маркондеса и как ты разделываешься со своими учениками, которые, якобы, живут теперь на континенте!». Но по мере приближения к дому я всё более понимал безумие моей идеи. Во-первых, после этого мне не жить, а во-вторых, я не был уверен, что убийство Маркондеса — дело рук Пабло.
— Подумать только, — воскликнула в этот момент Кристина, — всё было так просто! Как я могла бояться высоты! На самом деле, это такое наслаждение — стоять на краю скалы, ощущая, что у тебя за спиной растут крылья!
И тут я заговорил. И, как всегда, не то, что намеревался.
— Мне кажется, — подал я голос из своего укрытия, — на нашем острове просто необходимо иметь страх высоты и ощущение опасности, когда подходишь к краю скалы: многие камни на отвесах скал ненадёжны. Подойдя к самому краю, можно сорваться и полететь вниз, сломав себе шею. Таким образом, страх высоты в наших условиях — элементарная защита организма, красная лампочка, сигнализирующая о возможной опасности.
— Руди! — воскликнула Кристина, — а мы думали, вы с Сайэмом побежали миловаться!
В другое время такой способ выражения своего презрения, возможно, остался бы мной незамеченным, но только не теперь.
— Милуются в портовых борделях, Крисси, — проговорил я.
— Иди сюда, мальчик мой, — услышал я голос Пабло, — расскажи, что случилось!
— Почему вы думаете, что нечто должно случиться? — спросил я, как мне казалось, спокойным голосом. На самом деле нервная дрожь пробивала тело, превращаясь с каждым новым словом в колотун, заметный даже со стороны.
— Подойди же сюда, — вновь попросил Пабло.
— Я не хочу, — ответил я, продолжая сидеть в проёме двери, на том месте, где обычно сидел Саймон. — Мне и здесь неплохо.
Это было открытым хамством. За исключением случаев женских истерик, такое поведение до сих пор не допускалось среди нас. Я это прекрасно понимал, и более всего опасался, что Пабло повернёт ситуацию против меня, объявив, что у Руди Лемстера истерика. Именно поэтому я продолжал говорить, сознавая, однако, что с каждым словом рою себе реальную могилу всё глубже и глубже:
— Это лучше вы расскажите, что случилось, — обратился я к Пабло, вставая всё же на ноги и направляясь к креслу, в котором расположился Эс-Андрос.
— Что ты имеешь в виду, — удивленно поднял брови тот.
— Для начала я имею в виду Тьяго Маркондеса, — услышал я свой собственный голос. — Очень хотелось бы знать, что на самом деле произошло с вашим протеже!
— Та-а-ак, — протянул Пабло, и я заметил, каким испуганным на мгновение стало его лицо. — Для начала — это хорошо сказано. Я так понимаю, далее у тебя запланирована целая серия обвинений?
— Вы хотите, чтобы другие вопросы я задал в присутствии ваших учеников?!!
— Руди, почему это ты дистанцируешься от нас?.. Ты ведь тоже ученик, такой же, как и мы! — беззаботно проговорила Кристина, подходя к Пабло со стаканом холодного чая.
— Замолчи, — резко бросил ей тот, тут же взяв себя в руки:
— Крисси, девочка моя, прости, но, если ты заметила, у Рудольфа есть ко мне очень важное дело!
Видно было, что Крисси вновь готова была вспылить, но в этом случае ей нужно было бы закончить игру, бросившись вон из гостиной, а она нюхом чуяла, что с моим появлением начинается самое интересное. Остальные тоже подтянулись поближе и окружили нас с Пабло, почувствовав «запах жареного», а также нотки тревоги и неуверенности в голосе Учителя, обычно ему не свойственные.
— Нет ничего удивительного в том, что твоя тонкая натура с болью и трепетом восприняла историю, рассказанную мною; на то ты и художник, — ласковым голосом проговорил Пабло. — Но мне нечего больше рассказать, дети мои; всё, что я знал о несчастном Сантьяго Маркондесе, я уже рассказал вам вчера!
— Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — подходя ко мне, поинтересовался Пауль, после психологической обработки выглядевший тихим и умиротворённым.
— Всё в порядке, — огрызнулся я. — Только что я пришёл с вулкана и хотел бы теперь узнать у Великого Художника, чей это труп в бейсболке с надписью «Сантьяго» лежит на берегу в кипящей сере!
Тишина воцарилась мёртвая. И в этой тишине я понял, что дольше не выдержу этого раунда. Я просто скончаюсь на месте, стоя посреди гостиной, как на лобном месте: от напряжения и отчаяния. Что угодно, только не эта тишина. Лучше бы Пабло взревел и набросился на меня с кулаками!
— Руди, — вновь услышал я заботливый голос Пауля, — ты понимаешь сейчас, что говоришь и с кем вообще разговариваешь таким тоном?..
— Я понимаю, — истерически возликовал я. — А ты понимаешь, что я сказал? Ты понимаешь, что сейчас это не экзерсисы по, якобы, исцелению, а серьёзная проблема? И проблема эта покажется вам ещё более серьёзной, если я скажу так же, что только что видел всех ваших предшественников, по словам вашего великого Учителя, счастливо закончивших стажировку и вернувшихся на континент!
— Что он несёт? — тихо прошептала Регина. — Где ты их мог видеть?
— Там же, где и труп Тьяго Маркондеса: сваленными в кучу, как мешки с мусором!
— Пабло, — сдавленным голосом пропищала Крисси, мгновенно забыв свои детские обиды, — прикажи ему не говорить такое!
— Конечно, конечно, — всё больше распалялся я, — прикажи мне, Пабло! Вы сидите здесь, слушаете этого человека, который лечит вас и беседует на псевдохудожественные темы, а в двух километрах от вас в это время лежат горы трупов! Или, может быть, вы прекрасно осведомлены об этом?.. Вы все заодно с этим чудовищем, а тех, кто не прошёл тест на антивирусе Сингха, у вас на острове совместно забивают как скотину?!!
— О чём он говорит, Пабло? — пролепетала Крисси, побледнев.
— Крисси, — закричал я, и девушка вздрогнула. — Я вижу, ты не в курсе того, что здесь творится. В таком случае, я просвещу тебя. Покажи мне свою медаль за отвагу! Это не медаль, Крисси, это отметка! Тебе и Дэннису пора отправляться на свалку!
После этих слов на меня вновь напал приступ истерического хохота.
— Дэннис перегнул палку со своими инициативами, да, Пабло?!! А чем тебе не угодила эта вечно несущая всякую чушь простушка? За что же её? За то, что она заговорила со мной о лоботомии? Ты уже рассказал, как обошёлся с несчастным Саймоном, или все здесь до сих пор довольствуются сказкой о его врождённом недуге?
Кристина заплакала. Не зарыдала, а именно заплакала, как маленькая девочка — громко и пронзительно.
— А чем тебе помешал Тьяго Маркондес? — не унимался я, бегая вокруг кресла, в котором сидел художник, и брызжа слюной ему в лицо. — Ты не хотел отпускать его с полутора миллионами, да, Пабло? Или он обнаружил в кратере твой тайник… Именно поэтому ты прикончил его?
Пауль кинулся ко мне, хватая меня за руки, как будто я уже выхватил нож и теперь пытаюсь прирезать их великого учителя. Также кинулся в мою сторону и Дэннис.
Лишь Регина не потеряла своей уверенности и командного голоса.
— Пабло! Ну, ответь же ему что-то! Не позволяй так с собой обращаться! Скажи этому больному ублюдку-кретину! — вскричала она, неожиданно также перейдя с Пабло на «ты». Мысленно я пообещал сам себе, что если останусь жив, то никогда, до самой гробовой доски не прощу этой черствой суке «ублюдка-кретина». Я проберусь ночью в её комнату и прирежу эту тварь как свинью.
Если бы Пауль с Дэннисом не хватали меня за руки и не принялись бы выкручивать их, якобы, усмиряя меня, вполне возможно, я успокоился бы и рассказал всё по порядку. Но эта попытка сдержать человека, не представляющего никакой опасности; стремление «успокоить» меня, будто я был невменяем, вывела меня из себя.
— Сволочи!!! — закричал я, удивляясь, как резко и мощно способен звучать мой голос в экстремальных ситуациях. — Вас в самом деле обработали, да? Раман уже вколол вам в мозги прочищающего средства? Теперь вы все заодно?
В полной прострации, захлебываясь слюной и кашлем, пытаясь вырваться из железных клешней Дэнниса, я начал закладывать всех подряд:
— Кристина, — ревел я надсадно, — вспомни, как ты брызгала здесь желчью, называя «Афинскую Школу» своей работой и утверждала, что имеешь на неё виды; как ты жаловалась, что этот старый толстозадый хрен распродаёт все картины, словно на ярмарке! Что же ты теперь плачешь в тряпочку?!! Ага, конечно — теперь ты переменила своё мнение; после того, как он повесил тебе на шею эту блестящую штуку! А, может быть, после того, как он всадил тебе свой член по самое горло? Ты, наверное, спишь и видишь, когда станешь мадам Эс-Андрос! А ты, Рег, ты ещё вчера говорила, что этот хрен не даст нам и капли свободы! Что-то ты умолкла теперь… Ты тоже лижешь старому хрену задницу по ночам?!!
Я выдохся и закашлялся. Пауль с Дэннисом бросили меня на пол перед Пабло, продолжавшим невозмутимо сидеть в своём кресле как король на троне перед беснующимся быдлом. Придерживая мне руки и ноги, так как я пытался отбрыкиваться от нападающих, меня распяли, словно бабочку в гербарии.
Когда я перестал орать и брыкаться, в помещение гостиной снизошла смертельная тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Крисси.
И тогда Пабло изрёк:
— Отпустите его!
— Лучше не делайте этого, — завопил я на последнем дыхании, подписывая себе смертный приговор. — Если вы отпустите меня, я размозжу ему голову!
— Отпустите его, — вновь повторил Художник.
Пауль с Дэннисом отошли в сторону.
Как только руки и ноги почувствовали свободу, вся моя агрессия вдруг улетучилась, на её же место в тело и душу всосалась серая, беспросветная пустота.
— Расскажи, что случилось, Руди, мой бедный мальчик, — попросил Пабло тихим, уверенным и спокойным голосом.
И от этого голоса всё перевернулось во мне, и я залепетал, с удивлением ощущая, как из глаз моих брызжут слёзы, скатываясь по щекам и затекая в ушные раковины:
— Я был там… на берегу озера… трупы… скелеты… сгнившая одежда висела… она висела лохмотьями… бейсболка!.. И ещё эти дурацкие медали Марша…
Повернув голову, я увидел вдруг фигуру Саймона, маячившую возле косяка двери, где пять минут назад сидел я. Саймон так же сполз теперь, опершись спиной о косяк. На лице его отражались отчаяние и испуг.
И тут я понял, что совершил ошибку. Ту самую ошибку, о которой предупреждала меня Матушка. Надо было бежать. Надо было послушаться этого голоса — принадлежал ли он Саймону или мне — неважно. Хотел я того или нет, но я выполнил свою миссию: я попал на остров, проник в его святая святых, а на маяке, в походном рюкзаке спрятано сейчас достаточное количество ценностей, чтобы всю жизнь прожить безбедно, обеспечить достойную старость своей матушке, помочь ей вернуть то, что забрали у нас силой… Как же я мог забыть об этой миссии?!! Как я мог забыть о матушке?!!
Всё вокруг погрузилось в серую дымку, и голос матушки прозвучал в сознании так живо, будто она отвечала мне, склонившись надо мной, поверженным и раздавленным:
— Те люди, с которыми ты познакомился на выставке, — своего рода зомби, обработанные специальным методом. При таком раскладе дел никому и в голову не придёт заподозрить этих милых свободных художников в том, что они способны охранять что-то, кроме своих драгоценных задниц. По ночам они работают с золотом, а дни проводят в тренировках по поддержанию формы. В их распоряжении самые новейшие технологии в области оружия, компьютерная техника; они владеют приёмами рукопашного боя, и метнуть столовый нож в цель с расстояния двадцати метров для них не представляет труда… Единственный способ избежать гибели — поменьше задавать вопросов и не показывать, что тебе известны какие-то тайны этих людей. Знаешь ли ты, что в природе существует одна единственная сила, которую невозможно зарегистрировать?.. Это сила опосредованного внушения, Руди. С тобой разговаривают «ни о чём», вы вместе плещетесь в океанских волнах, слушаете всякую там музыку с последних дисков, а потом — хлоп! — и ты, ничего не заметив, будто бы по своей воле, начинаешь думать по-иному. Может ведь случиться и так: в силу вступает пара неучтённых нами факторов, и в один прекрасный день ты говоришь, обращаясь к своим друзьям: «Мамаша? Да на хрен мне сдалась, эта старая карга! Если хотите знать, она меня и подставила. Так что гори она огнём. Я люблю только вас, Пабло и свой прекрасный остров, который отныне станет моим домом!»
— Матушка, мой фюрер, — воскликнул я, чувствуя, как слёзы начинают выжигать мне зрачки, — ничто и никто в мире не заставит меня предать тебя!
— Однако ты уже предал меня, Руди, — проговорила матушка. — Ты забыл о нашем плане, как только они показали тебе эту Янтарную комнату. Думаешь, я не знаю, что в душе ты называл меня старой, выжившей из ума дурой и клялся в вечной преданности своим новым друзьям?!! Произошло то, чего я опасалась.
— Матушка, — вновь воскликнул я, — прости меня!
— Руди, Руди, что с тобой, — взволнованно заговорила матушка, — держите его, не видите, что у него приступ?!! Он бредит! Пабло, ну сделай же что-нибудь!
Серая дымка развеялась, и передо мной выплыло, словно видение, лицо Регины.
— Он бредит, — продолжала она, — он зовёт свою маму!
— У него нет никакой мамы, — послышался стальной, уверенный голос Дитриха.
Я едва почувствовал, как внутренняя сторона на сгибе локтя охладилась прикосновением ваты, смоченной спиртом, и тонкая игла вонзилась мне в вену.
И тогда я закричал:
— Неправда! У меня есть мама, и я жалею теперь, что…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление