❋ ЧУДЕСНОЕ ИЗЛЕЧЕНИЕ

(Книга вторая, глава 83)

Я лежал в постели. Слева от меня спала Люси, справа — ректор нашего художественного училища. Первой мыслью было — неужели мы все трое голые?!! Осторожно приподняв одеяло, которым мы были накрыты, я обнаружил, что — о, ужас! — во сне обкакался. Опустив одеяло, я закрыл глаза, не смея пошевелиться и не зная, как теперь вести себя.
Тем временем Люси и ректор проснулись, почувствовав, повидимому, неприятный запах. И тут я, притворяющийся спящим, услышал их разговор: мерзкие, отвратительные комментарии, что отпускала Люси в мой адрес. Тут-то я и понял, что матушка права — Люси злая и недобрая девушка. Правильно сказала матушка, что не стоит приближаться к ней ближе, чем на тысячу километров.
…Я не помню, как вернулся домой. Помню лишь, что матушка лежала на пороге в прихожей. На улице было морозно, и руки у матушки были холодные, и в прихожей тоже было холодно. «Пошли в дом, — сказал я, — я затоплю печку». Матушка ответила, что печку давно затопила, а в прихожей лежала, потому что ждала меня.
«Я посмотрела запись твоей жизни, — сказала она. — Более грошового существования я никогда не видела. Зачем эти весёлые угодливые улыбки, когда улыбаться совсем не хочется? Люди, с которыми ты общаешься, вовсе не достойны улыбок».
— Нужно всё исправить, — сказала матушка. — У тебя есть ещё одна, последняя возможность повернуть тумблер.
Так я получил возможность повернуть тумблер и оказаться в другом времени. Времён насчитывалось не так уж много — это я знал; и ещё я знал, что все свои возможности использовал — кроме этой, последней.
— Только помни, — предупредила матушка, — может так получиться, что они узнают в тебе двойника, который им знаком. Если это произойдёт, веди себя спокойно, не подавая вида, что ты — не тот самый двойник.
…Никаких изменений не произошло, когда я повернул тумблер, если не считать того, что я вновь увидел себя в холодной прихожей. Лишь только входная дверь теперь была иной: это была крепко сработанная бронированная дверь, которая открывалась нажатием кнопок на специальном пульте.
Содрогаясь от холода и порывов ледяного ветра, проникавших в щели бронированной двери из того, неведомого и страшного пространства Времени, которое ждало меня по ту сторону, я тихо прошептал больное, выстраданное и заученное наизусть:

— Имя твоё — птица в руке,
Имя твоё — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твоё — пять букв.

В нежную стужу недвижных век.
Имя твоё — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим — сон глубок…

— Тот, кто нам нужен для наших целей, — услышал я голос Крисси, — должен родиться в России, быть начитан и образован. Только такой человек может знать тайну этого стихотворения — последнюю строчку, не написанную, но предполагаемую.
Крисси ошибалась: я не родился в России, но я знал тайну слова, о котором говорилось в стихотворении. И я знал ту самую строчку, которая называла это слово. Короткая строка, рифмующаяся с остальными:

Имя твоё — …

Таинственное, неуловимое слово скользнуло где-то в тёмной черноте, не отпечатавшись в сознании — пять букв, которые открывали бронированную дверь в новое Время. И всё же мне удалось повернуть правильные рычаги. Тяжелая бронированная дверь, словно нехотя, приоткрылась, подчиняясь секретному слову, набранному на светящемся кнопками пульте.
…Порыв ветра чуть не сбивает меня с ног. Если в прихожей было холодно, то там, снаружи, в кромешной тьме затаился сухой, трескучий и нечеловеческий мороз, будто в морозильной камере, в которую тебя вводят… Вечная мерзлота, мир, непригодный для жизни. Супернова — называется это Время.
И я смотрю в непроглядную тьму, тараща глаза; и веки норовят опуститься, не выдерживая ледяной, метущейся в порывах ветра стужи. Холодно так, будто я попал в зимнюю Россию. Я вижу во тьме длинные блочные дома, в которых кое-где горят липким жёлтым светом небольшие квадратики оконцев. А когда зрение привыкает к ледяной тьме, я вижу чёрные тени на фоне чёрных домов: это человеческие фигуры, закутанные в чёрные одежды. И фигуры эти тащатся бессознательно сквозь ледяную стужу, склоняясь от неистовых порывов ветра. Всё, что лежало по ту сторону, в этом страшном времени под названием Супернова, будто бы вопило простуженным скрежещущим криком:

«СТОП! ОПАСНОСТЬ!»

Нет, я никогда не решусь выйти в это Время. Пусть всё проиграно, пусть больше нет со мной рядом Люси, пусть больше нет шанса; но я закрываю бронированную дверь. Закрываю плотно: так, чтобы ледяной ветер больше не сквозил в щели дверной рамы. С той стороны — опасность.
И только лишь закрыв дверь и повернувшись к ней спиной, я понял, какую фатальную ошибку совершил; я понял, что опасность просочилась в мой дом, в моё Время вместе со сквозняком ледяного ветра; и, просочившись, вымела из моего дома моё Время, воцарив кругом Супернову.
Не было больше прихожей и не было комнаты, где лежала матушка. По холодным коридорам, стены которых были выкрашены зелёной масляной краской, ходили врачи, и у каждого из них в руке был шприц: на случай, если кто-то начнёт протестовать, перестанет подчиняться или нападёт.
«Как это страшно и дико, — мелькнуло в моей голове, — шприц не для лечения, а как средство самозащиты!»
Но как ни были страшны эти коридоры, позади меня была бронированная дверь. И вновь открыть её я больше не смог бы: тайный пароль больше не действует, все мои шансы закончились. Теперь я обречён существовать в этом Времени, хочу я этого или нет. И я двинулся вдоль по коридору, стараясь обходить стороной врачей со шприцами, и выглядеть при этом как можно менее вызывающе.
В тот самый момент, когда я решил, что зелёные коридоры бесконечны, я поравнялся с жёлтым квадратом. Это был вход в большую светлую комнату, более напоминающую просторный зал. В зале — нары, поставленные так, что свободного места не видно. Присев на пустое местечко, я принялся украдкой осматриваться, понимая, что сейчас главный момент. Я не смогу выжить один в Супернове. Мне необходимо примкнуть к какой-то группе. Но как я могу, едва войдя и не успев осмотреться, понять, кто что из себя представляет?!!
Наконец я обращаюсь к девушке, которая напоминает мне Люси.
— Мог бы я достать у вас какую-нибудь одежду, потому что у меня только вот это одеяло, — говорю я, распахивая одеяло, в которое был завёрнут, показывая, что я голый и в смущении поправляя свой пожухший, сморщенный отросточек.
Люси, вовсе не похожая теперь на Люси, ибо всё лицо её покрыто слоем яркого, почти карнавального грима, соглашается, и тут же куда-то кричит:
— Мы ещё одного завербовали!
Меня окружают тёмные люди и толкают к какому-то лежащему на нарах человеку — то ли трупу; то ли он просто торжественно возлежит. Так торжественно, как торжественно сидят на троне.
И тут я понимаю, что ошибся в выборе группы. Человек, возлежащий на нарах — Вальтер Хинау, отец Анди, нынешнего мужа Люси; а лицом он похож на Пабло Эс-Андроса.
В панике я спрашиваю, можно ли мне на секунду выйти в туалет. Мне разрешают выйти и показывают, куда пройти.
И вот я снова в этих зелёных коридорах, по которым снуют — все в каком-то паническом беге — врачи со шприцами наготове. Теперь они заметили меня, и один из них подходит ко мне, ничего не произнося, но наблюдая за мной с интересом, выставив перед собой стеклянный шприц с длинной иглой для пункций.
— Простите, — испуганно начинаю я, — где здесь…
Он не дослушал меня. Простое обращение он воспринял как угрозу. Стеклянный шприц с тонкой иглой метнулся ко мне, и я едва успел отдёрнуть руку, кинувшись в сторону. Врач, однако, успевает схватить меня за одеяло, и я скидываю его, бросаясь по зелёному коридору абсолютно голый, теперь не защищённый ничем и подозрительный для каждого, кто встречает меня. И они окружают меня, загораживая путь, выставив вперёд тонкие иглы шприцев.
Чудом мне удаётся прорваться.
Теперь я бегу по пустому бесконечному и прямому как стрела проходу, замечая, как что-то катится мне навстречу, из мелкой точки превращаясь в медицинскую каталку. Вокруг каталки этой — не врачи, что немного успокаивает меня. Каталку катят молодые люди, весёлые и беззаботные.
— Где здесь туалет? — кричу я, обращаясь к парню, похожему на Дэнниса; но в крике моём слышится совсем иное: «Помогите мне! Помогите мне, умоляю, защитите меня, возьмите меня с собой!!!»
— Смотрите, — говорит Дэннис, — вот он, тот самый русский, которого мы искали!
Я помню слова матушки о том, что в этом времени меня могут принять за моего двойника, и что мне ни в коем случае нельзя выдавать тайну, что я не тот, за кого они меня принимают. Молча и малодушно я киваю: «Да, я тот самый, кто вам нужен, только заберите меня из этого коридора!». Краем глаза я вижу, что врачи со шприцами уже здесь: они подбегают в тот самый момент, когда весёлая группа укладывает меня на носилки. Один из врачей подбегает ко мне, лежащему и на этот раз совершенно беззащитному, протягивает руку со шприцем, но игла вонзается в металлическую поверхность: это «Дэннис» поднимает специальные загородки, которые окружают меня со всех сторон. Носилки мои превращаются в металлический ящик, похожий на гроб, установленный на катафалк; и ящик этот мчится по коридору. Сквозь щели в панелях я вижу, как снаружи мелькают лампочки и руки со шприцами.
Я не знаю, куда меня везут, я покорно лежу, ощущая всем телом мерное гудение, и гудение это обездвиживает и усыпляет моё тело. Лишь тихий голос прорывается сквозь парализовавший меня гул:
— Руди, ты слышишь меня, Руди?
И еще:
— Он очнулся. Он приходит в себя!
И тогда я открываю глаза, и яркий свет взрезает мне мозг, будто тонкий и острый скальпель патологоанатома.
Стены вокруг не зелёные, а коричневые, и это стены моего какао-свита. Лицо Пабло Эс-Андроса проплывает мимо, и я в испуге отшатываюсь от его фигуры, одетой в белый халат, потому что вижу: в руке у Пабло тот самый стеклянный шприц из моего кошмара — с тонкой и длинной иглой для пункции мозга.
— Ну, ну, — успокаивает меня Пабло. — Всё уже позади. Ты в безопасности. Как ты чувствуешь себя, мой мальчик?
— Хорошо, — отвечаю я сиплым, ослабевшим, лишенным тембра голосом.
— Руди, — продолжает Пабло. — Ты хорошо слышишь меня?.. Ты понимаешь, что я говорю?.. Что бы ни случилось, и как бы тебе ни было сейчас тяжело, ты должен отвести нас на то место, где ты видел труп.
Память возвращается ко мне.
Тонкая игла шприца, находящегося теперь в руке Пабло, успела-таки вколоть в мою руку какой-то яд… это было в гостиной. Я не знаю, когда это произошло, но помню, что это случилось именно в гостиной.
— Я понимаю, какой это для тебя удар, — продолжает говорить Пабло тихим, спокойным голосом, — и поверь, на твоём месте я вёл бы себя точно так же! Я вошел бы в гостиную и задушил бы своими руками того, кто, по моему мнению, виновен в смерти бедного Тьяго Маркондеса. Но самосуд не приводит ни к чему доброму, поверь мне. Единственное, что мы сейчас можем предпринять, это попытаться распутать клубок, потянув за изначальную нить. Я знаю, ты пока еще слаб и тебе очень тяжело. Но мы должны все вместе отправиться на серное озеро!
Заботливые руки учеников Пабло Эс-Андроса уже тянутся ко мне, а Регина, лицо которой также проплывает перед моим испуганным взором, произносит тихим, умиротворяющим тоном:
— Вот так, хорошо… поднимайся, Руди.
— Не вставай сразу. Постарайся вначале присесть на постели, чтобы не закружилась голова, — советует Пауль, поддерживая меня твёрдой рукой.
Я вспоминаю о Саймоне, ищу его взглядом. Саймона в комнате нет. Сквозь широкие окна антресоли, на которой стоит моя кровать, я вижу лазоревую полоску океана и светлое небо. Когда я вбежал в гостиную, был вечер, и моросил дождь. Теперь за стеклом утро — светлое, чистое утро, которое так прекрасно, так неподвижно и так не сочетается со всем тем, что я пережил до этого в своём сне!
Немедленно в голове рождается новая удивительная мысль:
«Укол мне сделали вчера вечером; теперь же утро, а у Пабло вновь шприц из моего сна. Разве возможно, чтобы Пабло всю ночь проходил со шприцем в руке?.. Зачем он держит шприц теперь, если укол мне сделали? Сделал Пауль или Дэннис, а может быть, уверенная в себе Регина?..
Мысли путаются и отлетают за горизонт сознания, как стая журавлей. Послушно и очень медленно я поднимаюсь, продолжая смотреть на спасительную полоску океана за широким окном, говорящую, что всё в мире остаётся неизменным; и в этот момент что-то прохладное и тяжелое ударяет мне в середину груди. Я опускаю взгляд. На шее моей висит золотая медаль на серебряной цепочке.
«Drug free Marshal первой степени» — выгравировано на золотом кружочке.
«Нет, не может быть! — восклицает моё сознание. — Всё это сон! Этого не может быть в реальности! Теперь пометили и меня! Пора убирать меня с дороги!»
— Что, уже пора убрать меня с дороги? — слабым голосом выговорил я. — Вы решили и меня треснуть по затылку камнем?
— У тебя есть причина подозревать Пабло Эс-Андроса, Руди, — заговорил Пабло Эс-Андрос. — Но помимо меня здесь находятся и твои друзья… Крисси, девочка моя, помоги Руди встать, — обратился он к Кристине.
Только теперь я вижу стоящую в стороне Крисси. Та даже и не пошевелилась, смотря на меня, как смотрят на кучу испражнений, неожиданно обнаруженную на паркете в бальной зале.
— Это тревога первой степени, — прикрикнул строгим, не допускающим возражений голосом Пабло. — Не время сводить друг с другом грошовые счёты! Пауль, немедленно поднимайтесь к щитку над входом и нажмите тревожную кнопку! Через пятнадцать минут здесь будет Раман. Все собираемся у входа! Помогите же Рудольфу подняться! Регина, дай ему и Крисси воды!!!
Все зашевелились, Регина бросилась вниз, на кухню.
— Я не хочу! — попытался закричать я, но голос жалким лепетом прошуршал под высоким потолком какао-свита; и крика моего не услышал никто кроме Пабло Эс-Андроса.
— Руди, — проговорил тот, — не заставляй меня вновь прибегать к медикаментозным методам!
— Это сон во сне! Это просто сон во сне! Я никак не могу проснуться, — пожаловался я. — Я никак не могу…
— Прекрасно, — отозвался Пабло, — в таком случае, тебе ничто не помешает в твоём сне выполнять то, о чём я тебя прошу.
Меня подхватили, поставив на ноги. При этом я продолжал сопротивляться, хрипя и умоляя не убивать меня. Я не хочу умирать. Я просил отпустить меня; обещал, что никому ни о чём не расскажу, но меня никто не слушал. Они протащили моё непослушное тело по коридорам к главному входу, и в какой-то момент, когда мы покинули светлый, залитый солнцем какао-свит, тёмные стены внутренних коридоров показались мне — о, ужас! — выкрашенными зелёной масляной краской из моего сна.
— Ты знаешь, что слишком густой оранжевый своей яркостью способен изменить оттенок чёрного? — услышал я из далёкого далека голос Сайэма. — Стоит нанести на холст оранжевый всплеск, как чёрные скалы, и океан, и тени вокруг — всё покажется ультрамариновым, фиолетовым и даже тёмно-зелёным. Попробуй долго смотреть на оранжевое заходящее солнце… А теперь закрой глаза. Что ты видишь?..
— Зеленый… — пролепетал я непослушными губами.
На улице меня втолкнули в джип, а Пауль с Дэннисом прижали меня с обеих сторон, придерживая руки в запястьях, чтобы я не начал вдруг драться.
Джип затрясся по ухабам, я продолжал лепетать о том, что не хочу умирать; затем меня выволокли из кабины, ухватив под плечи. Ноги не слушались, став ватными.
— Тащите его, — скомандовал Пабло. — Тащите его волоком. Разве не видите, что он сейчас снова потеряет сознание?!!
Тем временем сознание моё в самом деле отключилось.
Очнулся я, лишь вновь услышав голос Пабло:
— Где ты нашёл трупы?
Мы, как видно, перевалили уже через вершину кратера. У самых моих ног стелился жёлтый туман.
Не в силах говорить и больше не спрашивая ни о чём, я указал на тропинку, ведущую вдоль серного озера. Пабло решительно направился в указанном направлении. Дэннис с Паулем вновь поволокли меня.
Когда в жёлтом мареве я вновь увидел тело Тьяго Маркондеса, горло поневоле издало предсмертный крик. Вырвавшись из цепких и сильных объятий Дэнниса, я попытался бежать прочь, тут же споткнувшись о камень и упав. Лёжа на земле и не будучи в силах подняться, я лишь повернул голову назад, ожидая увидеть бегущего ко мне Дэнниса.
Но Дэннис в числе остальных стоял возле трупа, лежавшего, как и прежде, у кромки желто-ядовитого берега. Несколько мгновений, окружив тело, они о чём-то совещались, затем Пауль и Дэннис отделились от столпившихся и направились ко мне, закатывая рукава своих рубах, как это делают палачи в фильмах.
Попытавшись встать на ноги и постоянно спотыкаясь о жёлто-ядовитые камни, я попятился прочь.
— Давай, топай сюда, нервная истеричка! — приказал Дэннис.
В панике я вновь упал, отчаянно прижавшись к земле. Дэннис бесцеремонно поднял меня за шкирку и волоком подтащил к трупу, словно я был мешком с картошкой. Я принялся брыкаться, увязая ботинками в липкой жиже. Подоспевший Пауль поднял меня на ноги и толкнул к лежащему на земле телу. Толпившиеся возле тела Тьяго Маркондеса расступились, пропуская меня вперед. В безсильном отчаянии я крепко зажмурился, покорно и равнодушно ожидая удара в затылок.
Вместо удара я услышал женский голос:
— И это всё, что ты хотел нам показать?
Я открыл глаза.
Возле кромки озера, почти у самой воды, лежал на желтых острых камнях, покрытых серными испарениями, старый, покорёженный, ржавый велосипед. Возле заднего колеса, почти придавив его, на том самом месте, где я видел пробитый череп Тьяго Маркондеса, валялась банка с краской. Это была тёмная охра. Банка была неплотно прикрыта, и краска частично пролилась, окрасив в цвет запёкшейся крови кусок тряпки, в которую была завёрнута.
— Моя вина, — услышал я вкрадчивый голос оказавшегося вдруг рядом Рамана. — Не нужно было это так здесь бросать, но сами понимаете… кому охота тащить хлам за перевал к машине! Я решил — озеро всё равно мертвое, не национальный заповедник, поди…
Раман потоптался и объяснил:
— Хлам это… из предбанника в первом зале. Вон там ещё… — Раман указал вдоль берега, где мы с Саймоном видели трупы учеников Пабло.
Ничего не соображая, я повернулся, увидев выступающий над поверхностью мёртвой, бурлящей воды каркас швейной машины «Зингер» и пару почти затонувших ящиков из-под пива.
— И где же твои трупы? — поинтересовался Пабло Эс-Андрос.
И тут произошло неожиданное. Вместо того, чтобы уверять, что я видел своими глазами останки человеческих тел; что видел медали «Drug free Marshal первой степени» и, более того, держал их в руках, прочитав гравировки имён на всех четырех: «Тобиас, Сильвия, Вольфганг, Беттина»; вместо того, чтобы доказывать, что я не сумасшедший, я тихо всхлипнул:
— Мне привиделось, простите, Учитель…
И сделал я это потому, что почти с благоговейной радостью увидел ржавый велосипед, к которому толкнул меня Пауль. «Если всё мне привиделось, — подумал я в тот момент, — значит, не было никаких трупов. И значит, они не станут меня убивать!»

Обратный путь я проделал, передвигая непослушные ватные ноги самостоятельно. В какао-свите меня уложили в постель, на этот раз обращаясь, как с тяжело больным. Никто не делал мне никаких уколов. Регина принесла на подносе термос и толстостенный стеклянный стакан, наполненный мятным чаем.
— Не беспокойся, драг фри маршал, — проговорила она, — мяту можно, это не наркотик!
Левой рукой я нащупал золотой кружок, всё еще висевший на моей шее. Кошмар не кончился, я так и не проснулся.

В течение нескольких дней ко мне никто не заходил кроме Пабло, который вечерами подолгу сидел возле моей постели, разговаривая со мной о жизни и пытаясь поддержать меня. Комнаты своей я не покидал: так было стыдно мне за тот переполох, который я устроил. Целыми сутками напролёт я сидел на балконе, устроившись в шезлонге и вглядываясь в тонкую полоску океана, ежечасно меняющую свой цвет — от перламутрово-розового по утрам, до тёмного аквамарина — вечером. Тёмный аквамарин, смешиваясь с густым оранжем, к ночи превращался в тёмный нуар.
Время от времени ко мне на балкон залетала маленькая птичка с розовой грудкой: особый вид местной канарейки. Птичка звонко цокала клювиком о железные перила и расхаживала туда-сюда, пытаясь привлечь моё внимание. Она пристально смотрела на меня своими чёрными глазками-бусинками.
А через неделю птичка заговорила со мной…
«Не переживай, Руди, — сказала она. — Твоя болезнь скоро пройдёт. Главное, чтобы ты сам понимал, что это болезнь. Ты ведь признаёшь теперь, что всё увиденное тобой возле берега серного озера в тот страшный день — всего лишь галлюцинация?..
— Конечно, отвечал я.
И ты признаёшь, что ты болен?
— Признание своей собственной болезни — первая ступень к излечению, — повторял я слова Пабло.
И ты помнишь, с чего началась твоя болезнь?..
— Теперь помню. Я нафантазировал, что где-то на континенте у меня есть семья, родители: мама, папа, и даже девушка по имени… Вот смешно, — улыбался я, — я даже забыл, какое придумал ей имя!
Люси.
— Да, именно Люси. Такое я придумал ей имя. Какая только глупость не придёт в голову от безделья!
Не от безделья, Руди, — возражала канарейка. — Ты разве забыл, что сказал Учитель о твоей болезни?..
— Он сказал, что все мои фантазии возникли из-за чрезмерно развитого воображения. В ситуации отрезанности от мира у меня возникло отклонение, называемое «кабинная лихорадка».
И кто же спровоцировал стремительное развитие этой болезни?
— Саймон, — отвечал я. — Во всём виноват Саймон. Он провоцировал не только меня, но и остальных учеников великого Пабло. К сожалению, я оказался слабее остальных. Я поддался его тлетворному влиянию. Подумать только, он даже пытался вступить со мной в отвратительную близость! Он пытался поцеловать меня!
При этих словах тошнота подступала к горлу, и рука невольно тянулась к мятному чаю в термосе, который каждый день заботливая Регина приносила к моей постели.
Не переживай, Руди. Твоя болезнь излечима. Очень скоро ты перестанешь ощущать приступы тошноты при мысли об этом Саймоне. Когда ты выйдешь отсюда, из этой комнаты, ты непременно встретишься с ним. Как ты отреагируешь на него?
— Учитель сказал, что когда болезнь покинет меня, я просто не буду замечать.
Кого ты не будешь замечать?
— Саймона.
Вот и чудненько, — улыбалась канарейка. — Всё происходит к лучшему. Ты же веришь, что всё происходит к лучшему, а?
— Да.
Не «да», а «верю»!
— Верю.
Не зря ты получил от Учителя медаль! Ты помнишь, за что ты получил медаль, Руди?
— Учитель сказал, что если предположить, что Рудольф оказался бы прав, и на острове Салем Андрос лежит хоть один труп человека, то лишь такого определения он, Пабло, и заслуживал бы: старый толстозадый хрен. Он сказал, что только так и нужно реагировать на любую сложную ситуацию. Было бы стократ хуже, если бы я смолчал, затаив в душе ненависть и злобу на своего Учителя.
Молодец, мой мальчик, ты всё правильно понял. Почаще вспоминай, что признание своей собственной болезни — первая ступень к излечению.
— Признание своей собственной болезни — первая ступень к излечению, — повторял я, и канарейка, весело трепеща крылышками, улетала прочь, обещая напоследок не покидать меня насовсем и появиться следующим утром.
И когда она улетала, я наконец-то давал волю слезам — слезам очищения и прозрения. Ещё я плакал оттого, что слишком прекрасны были мои фантазии о том, что где-то там, на континенте, меня ждёт мама… нет, больше всего мне почему-то нравилось слово Матушка… Что у меня есть дом и девушка с красивым именем Люси. Пусть это лишь фантазии, — плакал я, — но они гораздо красивее правды обо мне. Как печально сознавать, что мои родители погибли, когда мне было всего пять лет, и всё свое детство я провёл в детском доме! И насколько же я должен быть благодарен Пабло Эс-Андросу, вырвавшему меня из грязи преступного мира, который после моего совершеннолетия затянул меня в свои сети!
Кое-что из своего прошлого мне даже удалось восстановить в памяти во время бесед с Учителем. Так, я вспомнил, как совершил своё последнее преступление, убив хозяина галереи, в которой выставлялись мои работы. Маркус звали его… Маркус Донатус фон… фамилия так и не всплыла в моей памяти.
Ещё была добрая женщина по фамилии Барсик. Все неудачники склонны обвинять социальную систему в том, что она не даёт возможности развиться их многочисленным талантам; а госпожа Барсик работала в правительстве. Не знаю почему, но я выбрал эту несчастную женщину своей жертвой, днём и ночью терроризируя ее телефонными звонками; я угрожал ей физической расправой, подорвав в результате свою, и что самое преступное — её психику.
Вот таким было моё прошлое, которое мне удалось вспомнить с помощью Учителя и его системы очищения души. Но, признаться, все эти воспоминания не принесли мне облегчения, как должно было произойти по уверению Рамана. Напротив, печальное осознание того, что треть жизни прожита напрасно, наполняло душу невыразимой щемящей тоской и стыдом. И я не верил порою, что смогу теперь отмыть добрыми делами грязь со своей души.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление